1. Преступление и "наказание"

Поди сейчас, сию же минуту, стань на перекрестке, поклонись, поцелуй сначала землю, которую ты осквернил, а потом поклонись всему свету, на все четыре стороны, и скажи всем, вслух: «Я убил!»

Ф. М. Достоевский «Преступление и наказание»

***

Морозный декабрьский закат дремал, заходя за горизонт бескрайнего Финского залива. Волны величественной Невы вальсом обвивают тонущий в сизо-золотом свете заката Петербург. Он шёл, не оборачиваясь, не поднимая головы. На Васильевском сегодня не зажгли фонарей. Хотя в 1899 электричество уже было в употреблении, фонарищики всё ещё каждый вечер самостоятельно зажигали каждый фонарь и приносли в Петербург новую вечернюю жизнь. И только он знал почему сегодня один из фонарщикрв пропустил смену. Прохожие что-то кричат вслед: одни спрашивают его, что сегодня с фонарями, другие — кидают язвительные насмешки. Его часто оскорбляли за бедность, за рваный ватник и старые башмаки. А он ничего им не отвечат. Раньше он мог кинуть несколько слов в ответ, но сегодня было не до этого. Между всем прочим, юноша был невероятно красив. Белые кудрявые волосы, голобые глаза, мягие и по-своему привлекательные черты лица. Отец говорил, что у него «графская порода». Он всегда гордился этим и где-то в глубине души мечтал, что поженится на графской дочери. Сейчас же про отца вспоминать ему не хотелось, но мысли не давали покоя. Тяжёлым набатом ударяли в голову одни и те же слова: «Убил. Я убил.» И с каждым шагом всё сильнее и сильнее. На удивление быстро преодолел он расстояние почти в 1.5 мили, и, свернув с линии Васильевского острова на набережную лейтенанта Шмидта, он остановился у Церкви Успения Пресвятой Богородицы. Долго бы простоял он ещё в оцепенении, не понимая, как оказался здесь, если бы не священник, который выходил из церкви. — Вы что-то хотели? — Священник с длинной седой бородой подошёл почти вплтоную к юноше, только тогда он его заметил. — Что? — он поднял голову, глаза его были до того красные и зполненные слезами, что священик отпрянул. — Вам нужна помощь? — Да, я пришёл…пришёл исповедоваться, — он говорил это очень смято, перебивчиво, как будто сам не верил в собственные слова, — А вы уже уходите? — Да, вечерняя служба прошла. Но я могу исповедовать тебя, если ты сам этого искренне желаешь, — священник глядел в глаза юноши задумчиво, но по-доброму. Священник вошёл в тёмную церковь. Молодой человек ещё некоторое время постоял на паперти, как бы размышляя, точно ли он этого хочет, но вскоре зашёл внутрь. Запах ладан и догоряющих свечей резко ударил в нос. От постоянно подступающих слёз, из-за этого запаха стало дышать ещё тяжелее. Золото стен, изображения святых на потолке, всё это сейчас не восхищало его, а давило на мысли, на тело. Он подошёл к священнику. — Из-за чего ты хотел исповедоваться? — тихий голос священника глухим эхом раздался в церкви. — Я согрешил. Убил. Я…я не знаю, что говорить на исповеди, но… Священник, глядя в эти по-ребячески добрые, чистые глаза, хотел хоть на мгновение уловить, что юноша шептал себе под нос. — Успокойся, — священник попытался скрыть собственное непонятное волнение, но получалось с трудом, — скажи мне как зовут тебя. — Моё имя Матвей, как у еванеглиста. — он хотел улыбнуться, но улыбка сменилась потоком слёз. — Когда в последний раз ты бывал в церкви? — Три года назад…тогда мать умерла…мы с отцом были… — мысль об отце разломала всё, что было внутри у Матвея, слёзы полились градом. — Говори всё, что тревожит грешную душу твою. Господь всё слышит. Матвей попытался собраться с силами и заговорить. Голос с тихого и спокойного сменялся на громкий и рыдающий. — Я убил, батюшка, убил…своего отца. Священник отпрянул, он ожидал услышать всё, что угодно, но точно не это. Матвей продолжал свою исповедь. — Меня выгнали с работы. Я пришёл домой, рассказал отцу. А он пьяный был…начал там…кричать на меня, с кулаками набросился. А я его толкнул, он начал падать и об стол виском ударился. Я пытался привести его в чувство, но уже было поздно. Священник стоял поодаль и смотрел на Матвея. Какое-то призрачное касание опадало на его волосы и освещало этого бедного, заплаканного мальчишку. — Ты думаешь, что Господь простит тебе убийство? — Священник пытался придать твёрдости голосу, но дрожь по телу и доброта в глазах выдавали его натуру, — Первый грех был убийством. Каин, сын Адама, убил своего брата Авеля из зависти. А ты убл из гнева. Ты думаешь добьёшься прощения? — Я…я не хочу прощения, — Матвей снова начал запиннаться, — я шёл в полицию и думал, что сначала нужно исповедоваться…я не знаю. Священник приблизился к Матвею. Он понял, что этот мальчишка очень добрый, он не хотел зла, а хотел защиты. Священник положил Матвею на плечи руки и посмотрел в его глаза. Они, слезившиеся без остановки, выглядели как васельки под росой. — Не нужно тебе в полицию. Иди в монастырь послушником. Я вижу, что ты добрый Матвей, в твоих глазах живёт вера, а глаза — зеркало души. Полиция не станет разбираться, что ты убил из чувства защиты, а Господь — разберётся. — Но как, батюшка? Это неправильно. Что будут делать, когда отца найдут мёртвым? Знакомых у него мало, дома бываю только я. — от слов священника Матвей немного взбодрился, но чувство стыда, мысли об убийстве не давали покоя. — Ты же сказал, что он был пьян. Подумают, что сам упал и ударился. Не беспокойся, Матвей. Настоятель монастыря в Сестрорецке — монах Кирилл, он мой брат, я его хорошо знаю, он тебя не выдаст. А сейчас пойдём ко мне, матушка даст тебе отужинать и найдёт где поспать. А завтра со свежими мыслями ты ещё раз всё обдумаешь и решишь как поступить. Матвей не понимал, что происходит. Он соврешил самый тяжкий грех, но священник его не выгнал, не отвёл в полицию. Перед уходом Матвей поставил свечку за успошего отца, поцеловал икону Богородицы и вместе со священником они медленно, тихо беседуя о библии, вышли из церкви.