Пиво

Морозный свежий воздух проникает сквозь открытое окно. Олежа слышит мужской весёлый голос с акцентом — без понятия, каким — и слышит негромкое громыхание. Дима попрощался со своим другом, но окно оставил открытым. Согнул руку, но тут же выпрямил её из-за капельницы, игла которой болезненно отозвалась в локтевой ямке. Больно так, что кажется, будто вена порвалась. — Хоть бы окно закрыл, — Олежа скрещивает руки на груди. Знает, что его недовольство — не более, чем попытка сделать вид, что всё как раньше. На самом деле он чувствовал куда больше, чем притворную злость. — Призраки холод чувствуют? — Дима садится, усмехается, но смешок звучит как-то убито, вынужденно, не по-настоящему совсем. Всё происходящее кажется не сном, а какой-то шуткой. Анекдотом. Рофлянкой, которую вкинул какой-то рандомный челик из интернета, а потом откинулся от своего же смеха. — Ты дебил? — голос Олежи громкий, до ужаса обеспокоенный, а сам он поднялся со стула впервые за весь день. — Тебе химиотерапию проводят, а ты пиво собираешься пить?! Ноготь соскакивает с крышки. Неприятно. Со второй попытки банка открывается, пуская по палате характерное пшиканье. — Ну да. А что такого? Дима лицом зарывается в пакет, который ему пару минут назад передал Гоги — такие передачки в больницу не пропустят, поэтому Дима попросил его после пар принести и передать через окно палаты, которая находится на первом этаже. Дима демонстративно достаёт из пакета пачку сигарет. На Олежу не смотрит — стыдно, но поделать с собой ничего не может, устал пытаться. Чувствует себя подростком, нарушавшим принятые устои и правила прямо перед глазами матери. Какой смысл сейчас стараться соблюдать здоровый образ жизни, когда в лёгких находится ебучая опухоль? Дима делает глоток, морщится, и непонятно от чего больше — от сладковато-горького вкуса или капельницы; пластырь скатился вниз и иглу не придерживает, и она болтается, как свисающая вниз стрелка на часах. Это пиво было его любимым, с малым содержанием алкоголя, короче говоря — вкус почти такой же, как подростки смешивают колу и апельсиновый сок, а потом добавляют водку. Вкус то-ли горький, то-ли сладкий. Вкусовые рецепторы разъедены так, что даже самый острый доширак не кажется таковым на вкус. После непонятного на вкус пива на языке оказалась горечь сигареты — даже она была более отвратительной, чем обычно. Палата наполняется табаком, ветер словно испытывает к нему отвращение, усиливая свой порыв, и запах уже, кажется, в самом мозгу и сердце. А ведь сердце расположено рядом с лёгкими, вот так ирония. Если херить себя, то херить до конца. Сигарета в руке дрожит, а потом и вовсе разламывается на две части. Пепел оказывается на полу, и Дима усмехается — было бы забавно, если бы две крупицы смогли сжечь всю больницу. С удовольствием сгорел бы и сам. Вместо второй сигареты с прикроватной тумбы берёт открытую банку пива. Рука всё ещё напряжена, и, может, если бы Дима занимался спортом, а не растил живот, то, может, сжал бы её всмятку. Однако небольшие вмятины на банке остаются. Олежа больше не может наблюдать — смотреть на отчаявшегося Диму больнее, чем на собственный крест. Срывается с места, толком не зная, зачем и почему, и что он вообще собирается сделать — в голове паника и катастрофа похлеще, чем чувства при падении с окна. Олежа холодный, тело лежит под землёй, а душа неспокойна, бродит по миру, будучи привязанной к зелёной тетради с мечтами, целями, желаниями. Дима такой же. За исключением проёбанного билета на здоровье. — Дим. Дим, слышишь меня? — глаза стеклянные, хоть слез и нет совсем. Смотрят в пустоту, не фокусируются, лишь доверяют голубому свечению спереди. — Спокойно. Разожми ладонь, — Олежа хочет коснуться его руки, разжать пальцы, успокаивающе сжать их в своих. Хочет, но не может, потому и делает всё, что ему позволено. — Разожми. Пожалуйста, — Дима следует его словам, как при паничке, и под чужим контролем легче становится. Глаза наконец фокусируются на чужих, смотрят хоть и безразлично, но внимательно. — Вот так, — на упавшую банку пива никто не обращает внимания, а Диме впервые не хочется остатки слизывать с пола. — Всё правильно. Сказать, что всё хорошо, что всё будет хорошо, язык не поворачивается. Объятья нужны были обоим настолько, что Олежа не прошёл сквозь. Впервые почувствовал волосы Димы в своих руках, кончики вились вокруг пальцев. Диме неловко, неудобно, но одной рукой Олежу, всё же, обнимает. Лицом зарывается в плечо. Слёз в зелёных глазах нет. Слова не слетают со рта. Олежу убивает это спокойствие, но он знает, что за ним скрыта боль, ни с чем несоизмеримая. Их убивает не пиво вовсе. Их убивает рак лёгких.

***

Единственное, что успел увидеть Олежа перед второй внезапной смертью — это то, как Диму, тело которого закрыто белой простынёй, вывозят из палаты. Таким же белым был лес, в котором он оказался. Он помнил свои крики, свои слёзы, свои просьбы не закрывать глаза. Помнил, как Дима с каждым днём бледнел, худел, слабел и увядал на глазах. Помнил, как зелёную тетрадь разорвали — зачем она нужна мертвецу? Олеже даже не холодно. Он спиной прислоняется к дереву, смотрит наверх. Пустота везде: и в этом непонятном месте, и в душе. Сейчас не было ни слёз, ни криков. Было лишь желание оказаться рядом с погибшим другом.