Часть 1

На Лиговском поздним вечером обычно немноголюдно. Туда-сюда бодро снуют трамвайчики, машины, разбрызгивая лужи, скрипят шинами по мокрому асфальту, а вот редкие прохожие стараются поплотнее укутаться в шарфы и поскорее оказаться дома, или хотя бы в каком-нибудь безветренном закоулке. Петербуржцам не привыкать ни к хмурым тяжёлым тучам, ни к постоянной мороси, но в такую погоду наслаждаться неспешной прогулкой желающих мало. В начале ноября Петербург совершенно не выглядит гостеприимным. Его ещё не украсили к новогодним праздникам, но золотая осень уже позади, и город вовсю демонстрирует жителям и редким гостям северной столицы полное соответствие стереотипам. Серый, мокрый, угрюмый и ещё раз серый. Уже холодный, и из-за высокой влажности насквозь пронизывающий ветер, норовит бросить под ноги мокрые грязные листья. Резким порывом срывая с прохожего шляпу, он брызгает в лицо ледяной моросью и скрывается в тёмных колодцах дворов, чтобы там хлопнуть чьей-нибудь форточкой и завыть в водосточных трубах. Сквозь большие, подсвеченные тёплыми жёлтыми лампами окна, всё это выглядит почему-то ещё более унылым и беспросветным, чем на самой улице. Багира тоскливо вздохнула, постаравшись сделать это максимально незаметно, и вернула своё внимание собеседнику. Разговор не клеился. Батя, с готовностью согласившийся после совещания в Штабе флота подбросить её до дома, ещё в машине услышал голодное бурчание кошкинского желудка. Невзирая ни на какие возражения, он припарковал машину у ближайшего приличного кафе, над которым красовалась витиеватая вывеска «Генацвале». На меню, впрочем, красовалась гордая надпись «Ресторан», и состояло оно исключительно из блюд грузинской кухни. Однако и интерьер, и предлагаемые блюда, Маргариту волновали мало, потому что последние полчаса их разговор крутился исключительно вокруг работы, и то, в какую сторону он двигался, ей совершенно не нравилось. Батя, тем временем, продолжал увещевать её негромким, но уверенным и слегка покровительственным тоном, словно в сотый раз объясняя ребёнку прописные истины. Про кротов в КТЦ, про её блестящий аналитический ум, про незаменимость, даже про «необсуждаемые решения вышестоящих» упомянул. — …и после всего этого ты снова настаиваешь, чтобы я отпустил тебя на оперативную работу. Рит, — он тяжело вздохнул, пытаясь поймать зрительный контакт, чтобы его следующие слова звучали более убедительно, — Пойми, ты сидишь в центре не потому, что я самодур и тиран, решивший, что знаю, как для тебя лучше. И не потому, что, как тебе кажется, — Батя приподнял вверх указательный палец, подчёркивая это «кажется», — мы с Приговым тебе не доверяем. Просто ты действительно нужна нам именно там, в КТЦ, потому что именно там ты незаменима. Лучше тебя никто из нас с этой работой не справится, ты же знаешь. Багира дёрнула уголком губ и сделала нетерпеливый жест рукой, прерывая эту уже выученную наизусть речь. — Бать, — её голос звучал уверенно и даже слегка раздражённо, — ну что ты мне повторяешь каждый раз одно и то же, как попугай? С чем таким невероятно сложным в центре не справится тот же Петров, или Бизон, или Физик на худой конец? Или вот ты? Булатов открыл было рот, но Рита повторила жест, не дав ему заговорить. — Я же не требовала вернуть меня в постоянный боевой состав, и полностью отдать мои обязанности в чьи-нибудь чужие руки. Всё я знаю, и про кротов, и про необходимость, и про бесценный боевой опыт при координировании операций из центра. Я твои аргументы уже наизусть выучила. Я всего лишь прошу дать мне возможность работать в полях так же, как работаешь ты сам. С выходом на боевые операции для усиления ребят. С чувством, что ты можешь помочь не краткой сводкой из личного дела фигуранта, а реальными действиями. Я в этом штабе уже с ума схожу от бумажек и бессилия! — Рита, я правда понимаю, — через небольшой столик Батя с лёгкостью дотянулся до её ладони, и слегка сжал, полностью скрыв под своей, но Багира снова не дала ему закончить. — Нет, ты не понимаешь, Вань, — вопреки его ожиданиям, она не убрала руку, а напротив, положила поверх его пальцев свободную ладонь, повторяя его жест. — Ты не понимаешь, что я чувствую, когда с вами пропадает связь, а на спутнике фиксируется взрыв в том квадрате, где вы находитесь, — она говорила тихо, едва слышно, чтобы никто, даже человек сидящий за соседним столиком, не смог разобрать о чём идёт речь. Однако в её голосе сквозила такая боль, что хотелось ёжиться. — Ты не понимаешь, что я чувствую, когда мне сообщают о том, что Бизон — тяжёлый трёхсотый. Когда твой вертолёт разбивается о скалы, и Мура передаёт, что ты был внутри. Когда Кот с Физиком… Батя отвёл взгляд, продолжая сжимать её ладонь в своей, чувствуя, как пока она говорит, её вторая рука так же сжимает его. Багира была не права. Она не права, но он никогда ей об этом не скажет. Потому что он знает — каково это. Что чувствуешь, когда член твоей группы в рукопашную разоружает боевого дельфина. Когда видишь, как террорист стреляет из гранатомёта в скалу, на которой должна находится позиция твоего снайпера. И ты снимаешь бородатого ублюдка, но гранату уже не остановить, и она яркой вспышкой в щебень разносит то место, где должна быть её лёжка. Что чувствуешь, видя единственную женщину, которую ты признал равной, способной драться наравне с тобой, избитой, связанной и сидящей верхом на морской мине. Что чувствуешь, когда выбиваешь дверь, а на полу видишь неподвижное тело этой женщины, которая для тебя давно уже не просто член твоей группы, и двух заложников. И сколько мыслей за эту секунду, которая нужна чтобы упасть на колени в поисках пульса, проносится в голове. И какие мысли их сменяют, когда несёшь эту самую женщину на руках к колодцу, а Бизон бережно обхватывает её руки, из последних сил зажавшие взведённую гранату. Да, он знает и другую сторону медали. Как навсегда прощаться с людьми, которые ещё не стали твоей семьёй, но уже стали теми, кому ты безоговорочно доверишь свою спину. И они уходят в закатное море, а ты остаёшься наедине с норвежским маяком и своей фразой про навык останавливать собственное сердце. И пониманием, что ты сделал именно такой выбор не в последнюю очередь потому, что лучше ты сам, чем кто-то из них. Каково это — смотреть в светло-зелёные до прозрачности глаза, чувствуя, что внутри что-то необратимо переворачивается, и, только-только поймав эту новую для себя эмоцию в адрес, казалось бы, хорошо знакомого человека, тут же понимать, что эти секунды у вас, скорее всего, последние. Как уводить заминированный катер в открытое море, зная, что обезвредить бомбу ты точно не успеешь. Как идти на встречу с главарём банды безоружным, без прикрытия, запретив кому-либо за тобой следовать. Как делать этот выбор каждый раз, понимая, что всё это не только потому, что «ответственность», «долг», «честь», и обязанности командира, а ещё и потому, что иначе этот выбор сделает кто-то из тех, кто стоит сейчас с тобой плечом к плечу. И уже ты будешь провожать взглядом кого-то, кто запросто может больше не вернуться, а из тебя после этого будто вырвут кусок плоти. Всё это проносилось у Бати в голове, пока Багира продолжала перечислять то, что выжимает из неё все силы, пока она сидит в штабе. Он понимал. Понимал, но малодушно продолжал прикрываться её незаменимостью в КТЦ, потому что переживать снова моменты этого злого бессилия, когда ничем не можешь помочь, он не желал. Не желал всей душой, тем самым обрекая на это бессилие её саму. Контр-адмирал Булатов не был ни подлецом, ни дураком. Всё это он прекрасно понимал, и ни собственные мысли, ни Ритины эмоции, не стали для него открытием, однако обычно он старался просто об этом не думать. По крайней мере именно в таком ключе. А сейчас вот пришлось. Сидя в случайном грузинском ресторанчике, переосмысливать причины собственных решений, и пытаться снова найти в них в первую очередь рациональное, а не эмоциональное зерно. В попытке вернуть себе уверенность, что он настаивает на пребывании Риты в штабе именно потому, что она лучшая в этом деле, а не потому, что он не хочет снова… — Батя! — резкая смена интонации, в которой отчётливо слышалось возмущение, заставила его моментально поднять глаза. — Ты меня вообще слушаешь? А ведь она ничуть не изменилась. Образ Багиры, одетой в камуфляж, с закинутой на плечо винтовкой, так легко и прочно лёг на сидящую в уже привычной штабной форме женщину, что Батя сам удивился. И образ этот вызывал в нём противоречивые чувства. С одной стороны нежелание его увидеть из-за неприятных ассоциаций, которые он вызывал буквально только что, а с другой — жгучее желание прямо сейчас, немедленно, увидеть как она небрежно повязывает на голову камуфляжную бандану, проводит пальцами, измазанными в защитном гриме, по лицу и с лукавой улыбкой подмигивает ему, вытаскивая у Бизона из подсумка бутерброд. — Я только что по косточкам, в очередной раз, — усмехнулась она, — разобрала все твои аргументы «против». И тебе наконец-то нечего возразить? Мужчина улыбнулся в ответ. — Я так понимаю, ты к этому разговору долго готовилась? С прошлого раза? В его тоне не было намёка на снисходительность, лишь веселье и искреннее любопытство. Откровенно говоря, за своими мыслями он прослушал почти всё, что она привела в качестве контраргументов, но, зная Багиру, она вне всяких сомнений была основательна, логична и убедительна. И возразить ему, скорее всего, действительно было бы нечего. А рассказать ей о чём он сейчас думал — всё равно что подписать себе приговор на быструю, но довольно болезненную смерть. И дело даже не в том, что он снова обнаружил в себе давно похороненные эмоции, которые никак не вязались с понятием «боевое братство» и «уставные взаимоотношения», а в том, что Рита разобрала бы его на молекулы за такую попытку её защитить, когда этим он лишил аналогичной возможности её саму. Он слишком хорошо её знал. Вот и сейчас, уловив в его вопросе скорее шутку, чем попытку снова задавить её авторитетом, она рассмеялась. — Конечно готовилась. Ночей не спала, глаз не смыкала, перед зеркалом даже репетировала разок, — убрав одну руку из-под Батиной ладони, она сделала несколько глотков вина, но другой продолжила сжимать его пальцы, по-прежнему лежавшие на том же месте, давая понять, что пока она не получит ответ — разговор не будет закончен. Иван вздохнул. Снова начинать эту дискуссию, особенно в свете собственных выводов о себе и причинах некоторых своих решений, не хотелось. Ему бы самому сначала всё это осмыслить хорошенько. — Ладно, Рит. Я подумаю. Обещаю, — слова дались не без труда, но будь ты хоть трижды контр-адмирал, порой против лома нет приёма, особенно когда этот лом - Маргарита Кошкина. — Ладно? — в её глазах моментально полыхнул так хорошо знакомый ему огонь, что он не удержался и рассмеялся. — Подумаю! Кошкина просияла, и, не успел Булатов опомниться, как она с ликующим звуком подскочила со стула, и, перегнувшись через стол, от души чмокнула его в щёку. Только чудом он не расплескал напиток по кителю, поразившись стремительности её порыва. И, как бы ни хотелось ему выбросить эту мысль из головы, но на какую-то долю секунды, пока её лицо стремительно приближалось к его, он подумал, что она его сейчас поцелует. В смысле действительно, по-настоящему поцелует. И, к своему искреннему удивлению, мужчина не только не обнаружил по этому поводу никакого внутреннего протеста, но и почувствовал даже мгновенный укол сожаления от того, что этого не произошло. — Здесь, оказывается, довольно приличная кухня, — улыбнулся он, меняя тему и берясь за приборы, — а я всё это время питался в штабной столовой, когда между походами по высоким кабинетам попадался перерыв. — Ну, не прибедняйся, Бать, в штабах должны кормить неплохо, — Рита тоже взялась за свою порцию, — там всё-таки и высокое начальство иногда обедает. Булатов хмыкнул, накалывая на вилку кусок ароматного мяса. — Кормят неплохо. Только вот стейк по цене подводной лодки — это, по-моему, перебор. — А нас и здесь неплохо кормят, — хихикнула женщина, цитируя кота из «Возвращения блудного попугая». — Кстати, всегда было интересно, почему с грузинского «Генацвале» всегда переводят по-разному. — Почему по-разному? — удивился Иван, — Обычно суть одна и та же — друг, близкий товарищ. — Да, но ещё я слышала версии «дорогой», «уважаемый», которые вроде бы про то же самое, а в студенческие годы однокурсник переводил это как «я заберу твою боль». Вот интересно, что из этого имел в виду хозяин ресторана, когда его так называл? — Кошкина, кажется, тоже была рада смене темы разговора, и с удовольствием окунулась в тонкости грузинских выражений. — Прашу прастить мине, уважаэмые, — к ним внезапно обернулся пожилой мужчина, всё это время сидевший за соседним столиком. Он говорил с настолько характерным акцентом, что Батя с Багирой, не сговариваясь, улыбнулись. — Невэжливо вот так вмещиваться в чужиэ разговоры, но ви говорите о грузинском языке, а я грузин. И о прэдмете вашей бэсэды у меня есть настаящий грузинский история, какую вам никто и нигдэ ни расскажэт. Батя повернулся и кивнул, давая понять, что ни он, ни его спутница, не против внезапного появления нового собеседника. Старый грузин хитро улыбнулся, разворачиваясь к ним уже всем телом, и приподнял свой бокал. Он явно был доволен тем, что у него нашлись слушатели. — Мине здесь зовут патрони Нико. Это рэсторан моего сидзэ. Ещё раз прастите, что я нэвольно стал подслушивателем вашей беседы, но когда ви заговорили про мой родной язык, я нэ смог себя удержать. Багира повторила его жест, и, взявшись за бокал, тоже представилась: — Очень приятно, патрони Нико. Я Маргарита. А это Иван, — указала она на Булатова, и мужчины синхронно привстали, пожимая друг другу руки. — Эту историю мне рассказал мой дед, а эму его дед. Я был тогда еще неседой тбилисский малчик, и хотел сделать своему дед приятно. Я назвал его генацвале, думая, что мой старый дед будэт нравиться, когда его маленький внук так его уважает. Но дедушка Джанико нахмурил свой бров и рассказал мне старый сказка, который я чичас расскажу вам. Мужчина отпил вино, пригладил и так идеально уложенные волосы, и начал свой рассказ с потрясающим грузинским акцентом. — Он сказал мне: «Нико! Я люблю тэбя болше всех на этом свэте, но я нэ хочу, чтобы ты звал своего старого деда генацвале. Я хочу, чтобы у тебя, Нико, был целый жизн.» Я спросил, почему мой любимый дед нэ хочет, чтобы внук его уважал. И дед рассказал мине грузинский сказка про то, что на самом дэле значит генацвале. — Ви не знаете язык, поэтому сначала старый Нико вам скажет за язык. Генацвале — это нэ про то, какой кто-то. Это про то, что дэлать. «Г» в начале означает, что я — тэбя, тэбе. А «Цвале» значит «менять». Дед рассказал так. Адын каци дождался, что к нему пришёл Смэрть. И он ходил к его отец, и просил заменит его. Ходил к брату, просил пойти вместо него. Ходил к плэмяннику и просил заменит его. Никто не сказал ему «дарагой, я люблю тэбя так сильно, что заменю тэбя у Смэрть». Каци пришёл к своей жена, и сказал ей — жизн моя. Пойди ты вмэсто меня. Жена говорит — у тэбя, дарагой, есть кали-не жена, вот к ней иди. И пришёл каци к кали, прасит её, и она одна сказала — да, заменю тебя, где туда дорога, научи. Тоэст — дорога к смэрти, я за тебя пойду. Мужчина сделал глоток вина, и серьёзно посмотрел на сидящих перед ним мужчину и женщину. Он больше не улыбался, а говорит твёрдо, как будто не сказку рассказывал, а объяснял что-то сокровенно-важное. — Генацвале — это я заменю тэбя у смерти. Когда она за тобой придёт, я пойду вместо тэбя. Это не просто вах, как ты харашо пьёшь вино, какой ты хароший друг, приезжай ещё, пойдем в рэсторан, дарагой. Это значит «я умру вместо тебя». Нико допил вино, и с истинным шармом аристократа промокнул губы салфеткой. Он молча смотрел на пару, ожидая реакции, но они, как будто бы, думали каждый о своём. Повисло молчание, которое вот-вот грозило стать неловким, если бы не мальчуган лет шести, появившийся в зале словно из ниоткуда и с разбегу запрыгнувший седому мужчине на колени. — Дедушка Нико! Ты приехал! — и ребёнок моментально перешёл на грузинский, с невероятной скоростью что-то тараторя. Пожилой грузин усмехнулся, обнял внука и поднялся. — Вот, я как обэщал, рассказал вам историю, какую никто ещё нэ рассказал. А теперь моя семья заставит мэня вам откланяться. — Спасибо вам, патрони Нико, — первой «отмерла» Багира. — Это действительно очень… красивая история. Батя поднялся, и молча протянул старику руку. Тот поудобнее перехватил внука, и крепко ответил на рукопожатие, пристально глядя контр-адмиралу в глаза. Несколько секунд продолжался этот непонятный постороннему молчаливый диалог двух мужчин — в военной форме и классическом, явно сшитом на заказ костюме. После чего пожилой мужчина удовлетворённо кивнул, и, повернувшись к Рите, слегка поклонился. Мальчишка продолжал тараторить, и они вдвоём удалились в сторону неприметной арки, ведущей, очевидно, к кабинету управляющего. Остаток позднего ужина прошёл в тишине. Мужчина и женщина думали каждый о своём, изредка поглядывая друг на друга, но слова не шли. Багира снова задумчиво изучала мокрый пейзаж за окном, размышляя не столько о морали рассказанной истории, сколько о том, на какие мысли она её натолкнула. С одной стороны, в их с Батей отношениях после расформирования Тайфуна всё стало проще и понятнее. Вся та недосказанность, как будто бы случайные прикосновения, взгляды, объятия, которые длились чуть дольше, чем положено дружеским — всё это ушло вместе с отрядом. Столько лет прослужив бок о бок, они так и не дали себе волю перейти через установленное в отряде правило о «неуставных взаимоотношениях», несколько раз удержав друг друга на самой грани. Они никогда не говорили об этом напрямую, но, кажется, за все эти годы срослись друг с другом настолько, что слова и не требовались. Да, они взрослые люди, и, поддайся они этим эмоциям, часто видным даже невооруженным взглядом — кто бы им запретил? Устав? Правила? Ха. Багира по своей натуре всегда была немного бунтаркой, и правила, при необходимости, нарушала талантливо и со вкусом. Да и Батя, несмотря на внешнюю серьёзность и репутацию служаки до мозга костей, тоже никогда не стеснялся брать то, что хочется, невзирая ни на какие условности. Нет, им мешали не правила. Просто им, к сожалению, было уже не по двадцать, и помимо чувств и эмоций у обоих уже присутствовал и здравый смысл, и некоторый жизненный опыт. Когда тебе двадцать — тебе кажется, что нет ничего невозможного. Что именно у тебя, именно с этим человеком, всё обязательно получится, ведь вы любите друг друга, а это самое важное условие для того, чтобы всё получилось. Когда тебе хорошо за тридцать пять — ты уже знаешь, что одного желания недостаточно. Что жизнь, работа, характер, бытовые привычки и огромное количество других внешних факторов могут пустить под откос всё, что ты строил годами — в один момент. Тем более — их работа. Диверсант не может полагаться на эмоции, он не имеет на это права. В идеальной картине мира он даже испытывать их не должен. В сложной обстановке, приняв эмоциональное решение, ты не просто можешь провалить операцию. Это может стоить жизни и тебе, и членам твоей группы, и часто кому-нибудь из мирных, ни о чём не подозревающих людей. Если бы у них получилось, и все эти взгляды и случайные прикосновения из искры превратились в настоящий пожар — это стало бы огромной проблемой для отряда. Одно дело переживать на операции за командира, близкого друга, даже, пусть — возлюбленного, когда он уводит в море начинённый взрывчаткой баркас. Тащить его на себе через лес, раненого и теряющего сознание, и молиться всем известным богам, чтобы успеть до цивилизации и медицинской помощи. Стоять у его койки, где он завис в хрупком равновесии между жизнью и смертью, шепча «Если бы ты знал…». Совсем другое — проделывать то же самое с человеком, которого ты обнимаешь по утрам. С которым засыпаешь в одной кровати, и планируешь ваше общее «завтра». Трудно отправить на опаснейший штурм своего бойца и ближайшую подругу. Как он отправил бы туда свою женщину? Рита слишком хорошо знала и его и себя. Их роман в Тайфуне не просто помешал бы работе. Он уничтожил бы отряд, потому что они оба всегда готовы были отдать всё что угодно, включая собственную жизнь, за то, что назвали своим. А если бы не получилось? Ко всему вышеперечисленному после разрыва добавились бы колоссальное напряжение, обиды и неловкость. Выполнять сложнейшие задачи, которые перед ними ставило командование, в такой атмосфере было бы практически невозможно. Кому-то пришлось бы уходить, и это тоже ударило бы по Тайфуну. Они никогда не обсуждали это, даже близко старались не подходить к разговору об их взаимоотношениях, но Кошкина слишком хорошо знала своего командира. Они чувствовали друг друга на каком-то сверхъестественном уровне, понимали без слов, точно зная кто в каком состоянии и настроении, и что в общих чертах каждый из них думает практически по любому вопросу. Он думал примерно так же, и причины, по которым они так и не перешли черту, были одни и те же. Да, если не брать в расчёт те проблемы, которые это принесло бы спецподразделению, это взаимопонимание и умение чувствовать друг друга могло бы стать настолько мощной основой для отношений, что они были бы практически идеальными. Но это значило бы и рискнуть этой связью, рискнуть потерять её в случае неудачи, и остаться не просто у разбитого корыта, а с развалившимся отрядом, разбитым сердцем и дырой в груди вместо самого важного человека. Так что даже это решение они приняли практически одновременно, молча и не сговариваясь. Не струсили, а оба приняли решение остановиться у самой черты, но не переходить её. Когда старый Тайфун расформировали, Бизона отправили в экстренную командировку куда-то на Кавказ, а Кота и Рифа — на ЧФ, а она осталась в Питере в подвешенном состоянии, еще не зная что будет с её службой дальше — она почти нарушила этот их молчаливый пакт. Забрав с базы последние вещи, Кошкина поехала к дому уже бывшего командира, даже не зная, что ему скажет. Просто хоть что-то сказать было нужно. Она пыталась найти слова, пока ехала по вечернему городу, пока парковала машину, пока поднималась по хорошо знакомой лестнице на четвёртый этаж, и даже пока её рука тянулась к дверному звонку. Но ей никто не открыл. Уже потом, в Смерче, она узнала, что за два часа до её приезда Батю вызвали в Штаб Флота, а ещё через час, закрыв свой телефон, удостоверение и личный жетон в сейфе, он на четыре месяца отправился в Дамаск с полным отсутствием связи и в режиме полной секретности. Она осталась, и выстроила свою жизнь заново, уже без таких родных и привычных мальчишек, Бизона, и без него. Без Бати. Осталась в реорганизованном Тайфуне, завела личную жизнь и как будто бы приняла такой новый мир и новое будущее. Но, стоило ему появиться — она снова пошла за ним, не раздумывая и не сомневаясь. Рапорт о переводе был написан в день операции, на которой они встретились. И её только-только начавшиеся отношения закончились в тот же день. И Рита даже себе не стала объяснять, почему приняла такое решение, потому что знала, что ответы, которые она найдёт, максимально всё усложнят. Но старая грузинская сказка, рассказанная случайным соседом по столику, перевернула устоявшуюся картину мира, снова заставив задуматься о вещах, о которых Багира изо всех сил старалась не думать. Генацвале. Я заменю тебя у смерти. «Я умру вместо тебя». Для большинства людей это просто красивые слова, которые должны показать всю глубину чувств. Но для неё, и, она была уверена, для самого Булатова — это скорее про действие. Генацвале — это не «друг», не «товарищ». Это обещание. — О чём думаешь? — нарушил тишину Батя. Оставив в небольшой кожаной книжке несколько купюр, теперь он задумчиво разглядывал сидящую напротив женщину. Багира подняла глаза, встречая его внимательный взгляд, и глубоко вздохнула. Она не привыкла юлить в разговорах с командиром, но… Как можно было прямо сказать обо всём, что она думала, пока они доедали свой ужин, при этом не разрушив то хрупкое равновесие, которое успело установиться между ними в Смерче? — Об обещаниях, — она задумчиво свернула салфетку, не позволяя лишним эмоциям отразиться на лице, — И о причинах, по которым их дают. — О каких, например? — Батин голос тоже звучал нейтрально, так, будто он поддерживает обычную дружескую беседу. Но в его глазах она видела гораздо больше. Сейчас она может сказать ему. Прямо сказать, обо всём, что не давало покоя в Тайфуне, и теперь вновь оживает между ними в КТЦ. Сейчас может состояться тот разговор, которого они старательно избегали все эти годы. Но в то же время, он даёт ей возможность уйти от ответа, и оставить этот сундук Пандоры запертым. Всегда такой тактичный, так хорошо её понимающий Батя обозначил открытую дверь, но оставил ей выбор — входить в неё или… А что, собственно, или? Оставить как есть? Или расставить все точки над «i»? А уверена ли она, что готова их расставить? Слишком много вопросов у неё в голове для тех нескольких секунд, которые есть на то, чтобы решить о чём они на самом деле сейчас говорят. — О тех, что дают, но не произносят вслух, — она поднимается ко стула, когда официант приносит сдачу. Батя молчит. Он молчит пока подаёт ей пальто, пока открывает дверь ресторана, молчит пока она усаживается на пассажирское сиденье его машины, и Багире кажется, что этот разговор окончен. Точнее — что он так и не будет начат. Батя решил не развивать опасную тему, оставив их последние слова просто невинной беседой о туманных понятиях — так кажется Рите ровно до того момента, пока не заводится мотор его Форда. — Их дают, не произнося вслух, но потом нарушают, — это звучит одновременно и как вопрос, и как утверждение. Он снова даёт ей возможность выбрать, как расценивать его слова: вопрос — предложение продолжить, утверждение — значит обвинение в его адрес. — Их просто дают, не спрашивая о том, готовы ли их принять те, кому они предназначаются, — Багира принимает решение расценивать его слова как вопрос. Он никогда не нарушал своего слова, и она не собирается намекать на подобное. — Но их принимают, — Батя смотрит исключительно на дорогу, но у Багиры ощущение, что прямиком ей в душу. — И в ответ обещают то же самое, точно так же не спрашивая, готов ли ты это принять. Одно неловкое движение, одна спонтанная фраза — и иллюзия, что этот разговор не о них двоих, разлетается на кусочки. — А ты не готов? — Машина тормозит на светофоре. Булатов медленно поворачивает голову, глядя прямо ей в глаза. Обратного пути нет, уже не получится сделать вид, что это просто рассуждения обо всём и ни о чём, каких у них было бессчётное количество. Это глубже, это сильнее, это молчало в них много лет и сейчас уже невозможно остановиться. — Я не готов принять последствия, если ты его сдержишь. Рита вздрагивает от мурашек, пробравших её до костей. Она была готова практически к чему угодно, кроме такой обезоруживающей искренности. Он мог сказать что угодно. Начиная с банального «это наша работа», и заканчивая тем, что он бы не принял такого обещания. Но… Он действительно сейчас сказал, что не готов справиться с тем, что потеряет её? Не Бизона, не Кота, не юннатов, в конце концов, он говорит именно о ней, и Багира в первую секунду не знает, что ей с этим делать. Она сделала первый шаг, задав вопрос именно о нём, но не ожидала, что Батя ответит ей тем же. — Это нечестно, — выдыхает она, и машина трогается с места. Нечестно, что он отказывается терять её, но уходит, зная, что сам может не вернуться. Нечестно, что сейчас он вывел за скобки всех остальных членов группы. Нечестно, что бережёт её как свою, но не делает ничего, что могло бы позволить ей называть его своим хотя бы в мыслях. Нечестно, что поэтому он оставляет её в штабе. Нечестно, что он признал, что её безопасность для него приоритетнее, чем её собственные желания. Нечестно, но сердце бьётся где-то в районе горла, а затылок и плечи по-прежнему покрыты мурашками от такой неожиданной откровенности. — Я знаю, — его голос звучит слегка виновато, но твёрдо. — Я знаю. Остаток пути они едут в тишине. Истина, которая и так была известна им двоим, теперь произнесена вслух, а значит за ней должно что-то последовать. А значит — что-то изменится, и пока неясно, будут ли эти изменения к лучшему или к худшему. И эти произнесенные вслух слова обоим нужно как-то встроить в собственную реальность. Когда автомобиль останавливается у подъезда, освещая фарами летящую мелкую морось, Багира не знает куда девать глаза. Она снова оказывается перед выбором — ей до дрожи в пальцах хочется к нему прикоснуться, но в то же время она понимает, что и ей, и командиру, нужно больше времени, чтобы решить, что делать с этой внезапно свалившейся на них откровенностью. И вторым, таким же по силе, оказывается желание сбежать. Хотя бы сегодня. Эти противоречивые желания рвут её на части, но выбор надо делать быстро, и она выбирает бежать. — Ты обещал подумать, — Батя вопросительно смотрит на неё, явно не понимая, о чём она сейчас говорит, и Багира хриплым голосом всё же поясняет, — О том, чтобы я снова участвовала в операциях. Ты обещал подумать. Это было явно не то, что он ожидал, но женщина открывает дверь, и делает шаг из машины. — Спасибо что подбросил, Бать. И за ужин, — Булатов усмехается и кивает. Несмотря на кажущуюся бесстрастность, всю дорогу его мысли балансировали на грани: с одной стороны он чувствовал облегчение от того, что наконец принял и произнёс вслух то, о чём многие годы старался не думать, с другой — та же самая мысль приводила его в ужас. Она сказала, что это нечестно, когда он в открытую признал, что боится потерять её. От того, как именно он интерпретирует эти слова, зависит и то, что он будет с этим делать. Они всегда оставляли друг другу пути отхода, когда кто-то из них слишком близко подходил к невидимой черте между дружбой и чем-то большим. После того поцелуя на базе — он не стал развивать мысль «а что это было», и никогда больше не вспоминал об этом случае вслух. Когда в медблоке, после того случая с ранением и гранатой, он целых полчаса сидел на её кровати, молча прижимая женщину к себе и изредка прижимаясь губами к её волосам, она ни разу не заговорила об этом после, сделав вид что этого не было вовсе — и тогда он был ей за это благодарен. И сейчас — он вполне может оставить между ними её «это нечестно», и завтра снова стоять за её спиной на правах близкого друга, командира, и только. Или. Ключ в замке зажигания повернулся. Рука на руле слегка сжалась, не давая отступиться от принятого решения. — Я подумал.