Последнее желание. Летиция/Лу/Марк

Марку Жонсьеру кажется, что последние недели были дурным сном. Кошмаром, мороком — чем угодно, но не реальностью. Привычный мир рухнул, оставив после себя выжженное пепелище и запах страха с тонкими нотками женского парфюма. Сладкого и тёплого, как аромат жимолости, разогретой жарким дневным солнцем и распустившейся к вечеру. Марку Жонсьеру кажется, что он ненавидит этот запах и всеми силами старается дышать неглубоко. Убеждает себя, что это — банальщина в чистом виде, грубая и пошлая, несравнимая с изысканными духами светских дам, которые знают себе и окружающим цену. Марку Жонсьеру кажется, что он почти готов капитулировать, когда запах жимолости с аккордами жасмина и туберозы становится невыносимым, кружит голову и заставляет всё же вдохнуть его полной грудью. — Месье Жонсьер, вы в норме? — Стоящая рядом Лу Рид нервно одёргивает рукав своего форменного пиджака и внимательно смотрит на Марка. Окидывает взглядом с ног до головы, задерживается на руках, привычно сложенных в районе солнечного сплетения. Марку Жонсьеру кажется, что он сейчас захлебнётся искренним участием Рид и запахом жимолости, которым она пропитана насквозь. — Всё в порядке. Готовы? — Марк спрашивает резче, чем хотел бы того сам, но на угрызения совести не отвлекается — ему не терпится покончить с неприятной процедурой и выйти на свежий воздух. Марку Жонсьеру кажется, что даже на улице он продолжит задыхаться. Лу с сомнением смотрит туда же, куда и Марк — сквозь специальное стекло, отделяющее их от допросной. Рид знает, что человек в ней не видит их, но всё равно старается держаться прямо — по-деловому, как если бы просто исполняла рутинную служебную обязанность. Марк знает, что сердце Рид колотится, как бешеное, в ритм с его собственным. — И всё же, месье. Зачем? Почему я? — Лу в последний раз пытается сдаться, но любопытство снова побеждает. — Разве осужденным на казнь положено последнее желание? Раньше только слово давали. Жонсьер глубоко вздыхает и отвечает сквозь зубы: — Личная просьба. За содействие расследованию. — А оно было? Содействие? — Лу откровенно усмехается, но заметив, как Марк разминает пальцы, словно перед ударом, примирительно поднимает раскрытые ладони вверх. — Ладно, ладно, я поняла. Вы сегодня не в настроении. Марк Жонсьер мысленно рычит от бессилия, внешне сохраняя остатки самообладания. Когда Рид уже берётся за ручку двери и медлит на доли секунд, он всё же отзывается: — Двадцать минут. Система видеонаблюдения зациклена так, будто вас в камере не было. Кроме меня об этой встрече никто не знает. Лу замирает на пороге, так и не двинувшись вперёд. Оборачивается резко, так, что волосы хлёстко ударяют её по заалевшим щекам. — Шутите? — Она разом теряет всё своё показное спокойствие, крепче сжимает дверную ручку. И только по чертям в глазах и косой ухмылке Марк понимает, что именно сейчас видит Лу настоящей. — Девятнадцать минут, Рид. Я буду здесь, — Марк вновь отворачивается к стеклу, заводит руки за спину. Вытягивается по струнке, как заправский солдат на посту. Ему не привыкать держать себя в руках, как бы ни хотелось разнести это блядское стекло на куски, так, чтобы осколки ранили тех, кто его окружает. И его самого ранили. Лу что-то неразборчиво бормочет себе под нос, пожимает плечами. Она — тоже солдат, заложник системы и тех, кто всегда добивается своего. — Как скажешь, Инквизитор, — последнее слово наотмашь хлещет его по щекам не хуже пощёчины. Марку Жонсьеру кажется, что эти девятнадцать минут грозятся быть пыткой… Она напоминает изваяние — холодное, высеченное из тёмного мрамора. Тюремная одежда мешком висит на гордо выпрямленных плечах. Даже здесь, в заключении, волосы осужденной идеально уложены — красиво закрученные пряди неестественно блестят в свете казённых ламп. — Мадемуазель Рид? — Она поднимает голову, прищуривается. Опирается локтями о стол, чинно сложив руки перед собой. — Мадемуазель Жонсьер. Сцепленные в замок пальцы вздрагивают. Наручники на запястьях громко лязгают о металлическую столешницу. Рид не уступает — склоняется над Летицией на прямых руках, смотрит прямо в глаза. Не отводит взгляд, как бы ей этого ни хотелось. Прелюдия окончена, можно вскрываться. — Ну и нахрена всё это, Летиция? – Спрашивает просто так, не надеясь на ответ. Лу Рид знает, что она просто хочет в последний раз доказать, кто здесь главный. Даже в наручниках и серой робе Летиция Жонсьер считает себя победительницей. — Последнее желание, — её усталый голос резко контрастирует с идеальной осанкой. — Не более, Лу. Лу Рид знает, что Летиция врёт. Ей не жаль эту женщину, которая через несколько дней станет лишь телом, болтающимся в петле. Сейчас, глядя на лишённое былого лоска лицо, Лу представляет, как после, когда самой Летиции будет уже всё равно, огонь кремационной печи будет облизывать гладкую, словно полированную, кожу скул, шеи, ключиц… — Нравится то, что ты видишь? — Летиция с вызовом поднимает подбородок, усмехается уголком губ и сама же констатирует. — Нравится. — Нет. Лу Рид знает, что теперь врёт она сама. — Каждый получает то, что заслуживает, — и только теперь Лу говорит то, во что действительно верит. Усмешка Летиции превращается в оскал: — То есть если бы ты оказалась на моём месте, эта мысль могла бы тебя успокоить? — Я не на твоем месте, Летиция. Оскал становится хохотом. Наверное, именно так смеялись средневековые ведьмы, объятые пламенем святого огня Инквизиции. Лу продолжает без запинки: — Поменяйся мы ролями — я бы уже лежала на секционном столе, разодранная от глотки до паха. Лу Рид знает, о чём говорит — у неё высокий статус лояльности и клеймо на запястье. А также искренняя вера в то, что всё сложилось наилучшим образом. Лучше ты, чем тебя, верно? Мадемуазель Жонсьер даже не вздрагивает — едва заметно кивает, скорее, своим мыслям, чем соглашаясь с выпадом Рид. — То, что я сдохну через пару суток – всего лишь случайность. Цепочка событий, чьи-то — в том числе и мои — неправильные и верные выборы, — Летиция чеканит каждое слово, торопливо, словно боится не успеть. — Но я тоже человек. И мне тоже страшно. Она не жаждет жалости или понимания, скорее, впервые признаёт свою слабость и делает это с достоинством. Маска настоящей леди, той, кого с детства учат «держать лицо», даёт трещину. А под ней — девчонка, оступившаяся и испуганная. — А когда предавала, было страшно? — Лу не успевает подумать, прежде чем сказать. Зажимает рот ладонью, но слова уже застывают в воздухе, как отмашка палача, готового нажать на рычаг виселицы. — Я не предавала. Лу непроизвольно оглядывается и видит их обеих в отражении стекла, за которым за ними наблюдает Марк. Зеркальная поверхность равнодушна — не искажает фигур, замерших друг напротив друга. Зеркальной поверхности всё равно, вцепятся ли они сейчас друг другу в волосы или займутся сексом прямо на столе в допросной. — А как же… — Рид вздрагивает, когда холодные пальцы Летиции касаются её ладоней. — Хотя о чём это я. — Если ты говоришь о нём, — Летиция явно догадывается, что её муж видит каждый её жест, слышит каждое слово, — то это не предательство. Это сопутствующий ущерб. Лу вырывает руки, выразительно смотрит на электронные часы поверх головы своей собеседницы — время. — Одиннадцать минут. Летиция поджимает губы. Всё, что она может сейчас сказать, не будет иметь никакого значения. Впрочем, даже если промолчит — также будет неважно. — Спасибо, что исполнили мою последнюю волю, мадемуазель Рид, — тон Летиции становится слишком официальным, наигранным. Не пытаясь избавиться от мешающих наручников, она осторожно, будто разламывая невидимую скорлупу, дотрагивается до собственных висков. Неуловимым движением достаёт из волос незаметные шпильки и одну за одной складывает их перед собой. В её действиях нет угрозы или чего-то вроде кокетства. Лу, как заворожённая, наблюдает, как Летиция снимает парик. На её голове — редкий короткий «ёжик», светлый и слегка вьющийся, как у ребёнка. — Запомни меня такой, Лу. Настоящей. Живой. Зная, что Рид не оттолкнёт, не воспользуется служебным положением, чтобы наказать за вольность, Летиция обходит стол, встаёт рядом с ней. Даже без привычных каблуков и искусной причёски она всё ещё выше. Но в этот раз уже не смотрит свысока. — Вы с Марком единственные, кто видел меня… такой. Лу молчит. Не знает, что сказать. — Вы с Марком единственные, кому будет жаль меня, — Летиция склоняется ниже, так, что их лица оказываются на одном уровне. — Он же видит нас, верно? Рид не нужно подтверждать или притворно опровергать последнюю фразу. Даже сейчас, уязвлённая и уязвимая, мадемуазель Жонсьер делает то, что действительно хочет. Нежно и вместе с тем настойчиво касается губ Лу своими. Языком ласкает нижнюю, заставляя Рид открыть рот и позволить ей углубить поцелуй. Безошибочно находит молнию служебного кителя, неловко тянет замок вниз скованными руками. — Нет, — Рид отстраняется, поправляет одежду, но держит цепочку наручников так крепко, словно боится отпустить. Летиция замирает, встретив сопротивление. Недоверчиво хмурится, вспыхивая от одного только «нет». — Не так, — Лу продолжает мягче, заставляя опереться на стол перед ней. — Семь минут. Рид осторожно расстёгивает серую робу Летиции, быстро стягивает её с озябших смуглых плеч. Подушечками пальцев очерчивает линию ключиц, округлой груди. Доверчиво и успокаивающе касается шеи Летиции губами, прикусывает нежную кожу так, чтобы не осталось следов. Вдыхает теперь уже незнакомый запах — дешёвый порошок для дезинфектора, синтетическое мыло, чистое тело. — Раньше ты пахла по-другому. Роскошью. Чем-то приторным, иногда до тошноты. — А сейчас? Тюрьмой? — Летиция горько усмехается, запрокинув голову — так, чтобы чувствовать вибрацию голоса Рид у себя на горле. Ей нравится быть беззащитной, как будто бы Лу могла укусить по-настоящему, до крови. — Нет. Собой. Летиция удивлённо распахивает глаза шире, но Лу плевать, что она подумает. У них осталось минут пять, не больше. Движения Рид становятся резче, жёстче. Летиции нравится, когда Лу опускается ниже, оставляя языком влажную дорожку на её коже. Когда она сжимает зубами её сосок — аккуратно, ровно на грани боли и удовольствия – и одновременно царапает короткими ногтями вдоль рёбер. Летиции Жонсьер нравится, что её муж за стеной слышит их с Рид сдвоенный тихий выдох. Видит, как Лу облизывает два своих пальца, обильно смачивая их слюной. Летиции Жонсьер нравится, когда Рид, суетливо справившись с пуговицей на ширинке, ласкает её изнутри, требует раздвинуть ноги шире, так, что трещит тугая ткань тюремных брюк. Летиции Жонсьер нравится, как тёплые мягкие пальцы скользят по мокрым от смазки складкам, массируют пульсирующий от возбуждения клитор. Нравится, когда эти пальцы проникают глубже, заставляют едва ли не скулить в тёплую, пахнущую ночной жимолостью и похотью шею Рид. — Быстрее, Летиция, — Лу притягивает её к себе ближе, так, что синий китель грубо царапает чувствительную кожу груди мадемуазель Жонсьер. — Сука, ну давай же… Лу останавливается резко и бескомпромиссно, стоит только Летиции закончить. Поправляет форменную юбку, поднявшуюся выше приличия и оголившую крепкие загорелые ноги. Не пряча глаз, смотря прямо перед собой в лицо напротив — утомлённое, расслабленное, испуганное — Рид помогает ей одеться и жестом просит вернуться на место. Летиция повинуется — застывает в той же позе, в которой встретила своё последнее желание. Перебирает заиндевевшими пальцами пряди дорогого парика — единственного, что у неё вообще осталось от прошлой жизни. Улыбается, глядя на себя в зеркальной поверхности, сквозь отвернувшуюся от неё Рид. — Прощайте, мадемуазель Жонсьер. Лу произносит эти слова, не оборачиваясь, не ожидая ответа. Она и без того видит в отражении, как по щекам Летиции текут слёзы. Злые, бессильные. Её почти не слышно за едва слышным, задыхающимся всхлипом: — Прощайте, мадемуазель Рид… Марк Жонсьер знает, что всё это уже было. Две женщины перед ним, такие разные и в то же время похожие в одном: обе получают то, что хотят. Два гибких тела, идеальных, как инь и, мать его, ян, сплетённые на одной постели. За неимением оной — прямо на допросном столе. Марк Жонсьер не отводит взгляд — наоборот, жадно запоминает каждое мгновение, каждый беззвучный стон, нарисованный на красиво очерченном лице своей жены. Жены, получающей удовольствие от других рук, пахнущих жимолостью, металлом и средством для чернения шин. Когда он застал эту картину впервые, не поверил своим глазам. Хотел было ворваться в комнату, устроить скандал, казнить обеих без суда и следствия. Распять к чёртовой матери. И не смог. Впервые не смог справиться с собой и эрекцией в собственных штанах. Просто стоял, не в силах пошевелиться, борясь со стыдом и яростью. Ровно до того момента, пока эти две змеи — не иначе, змеи — не заметили его. Летиция тогда звонко смеялась, впервые, наверное, по-настоящему. Без иронии или издёвки — как девчонка, получившая желанный подарок на день рождения. Смеялась, целуя чёртову Рид в родинки у пупка, крепко держа её за разведённые бёдра. Марк Жонсьер отлично запомнил красные следы от ногтей на светлой коже и нахальную улыбку на лице Рид. — Ну и долго там стоять будешь, Инквизитор? — Лу приподнялась на локтях, сдула с глаз спутанные волосы. И тут же с тихой руганью откинулась обратно на подушки, когда Летиция, повернувшись под другим углом так, чтобы Марк мог увидеть всё, нарочито медленно провела пальцами по её скользкой гладкой коже меж широко расставленных ног. Рид извивалась под его женой, закусывая распухшие губы, пошло размазывая по ним яркую помаду. Уже не стесняясь, стонала в голос. Летиция не подняла головы, только опустилась ниже, прогибая спину. Выражение «распять к чёртовой матери» заиграло новыми красками… — О чём задумался? — Лу, устало привалившись к стене, разглядывает его своими ледяными глазищами. Рид до сих пор забавно жонглирует правилами субординации между ними. Марку кажется, что подобные вольности его бесят, и он упорно твердит самому себе — должны бесить, даже если он знает, насколько глубоко она умеет делать минет. Впрочем, сейчас об этом думать не стоит. — Ни о чём, Рид. Закончили? — Кончили, Инквизитор, — Лу с сожалением сминает пустую пачку от сигарет, найденную в кармане. — Поехали по домам? Не сговариваясь, направляются к выходу на чинном расстоянии друг от друга. Жонсьер чеканит каждый шаг, Лу семенит следом на каблуках. Оба синхронно здороваются с коллегами, встреченными по пути. На их лицах, смазанно проплывающих мимо — сочувствие, ведь каждый знает, что его жену скоро казнят. На Лу смотрят без интереса, с долей усталости. Мало ли зачем посвящённая таскается за Инквизитором? На улице Лу, наконец, закуривает. Мнёт в пальцах фольгу от новой пачки, метко попадает серебристым комком в урну. Жонсьер направляется к своему автомобилю, даже не глядя в сторону Рид. Он сам не знает, хочет ли её видеть сейчас. Слишком много смешанных чувств, от которых он готов спрятаться где угодно, хотя бы за тонированными стёклами представительского седана. — Подбросишь? — Ей явно нравится дразнить Марка дурацкими переходами с официального тона на едва ли не дружеский. Она всегда так делает. Дерзит на службе, дежурно улыбается на светских мероприятиях и прерывисто шепчет на ухо грубости во время оргазма. — А у вас талоны на топливо закончились, мадемуазель Рид? — Марк надеется, что его подчёркнуто холодный ответ отрезвит её. Лу не обижается. Тушит окурок, потроша его об асфальт, и бесцеремонно распахивает пассажирскую дверь. — Заканчивается у меня терпение, а на него талоны не дают. Или ты собрался в одиночестве загибаться? Марк Жонсьер знает, что она не отстанет. Ей самой плохо. Он до конца не осознаёт, что происходило между ними тремя все эти несколько месяцев и что произошло после… всего. Неважно. Марк Жонсьер знает, что теперь с этим стоит покончить. Перевернуть страничку, закрыть книгу, изорвать все листы нахрен вместе с акварелями Летиции. Марк Жонсьер знает путь до дома Рид как свои пять пальцев. Уверенно лавирует в потоке, мягко тормозит на светофорах и срывается с места на зелёный сигнал. Быстрее, пока салон после химчистки не успел пропитаться запахом жимолости и туберозы. Быстрее, чтобы не думать, что от себя не убежишь. Быстрее, чтобы Рид не успела с ним заговорить. Быстрее, чтобы не придумывать, что отвечать. Быстрее… — Тебе не придётся проходить всё это одному, — не спрашивая разрешения, Лу сплетает их пальцы. — Так надо. Ты же знаешь, Инквизитор. «Не успел…» Впереди ещё несколько поворотов, блокпост Термитника. Расписанные граффити улицы, яркие неоновые вывески. Впереди казнь его жены, бесконечные отчёты и новые дела. Впереди целая жизнь, которую нужно строить заново. А рядом — она. Щурится закатному солнцу в лобовом, задирает натренированные ноги перед собой на панель автомобиля, нисколько не стесняясь Марка Жонсьера… А рядом — она. Неважно, сколько ещё это продлится, но если Марку суждено однажды сдохнуть на виселице – он заранее знает, кого захочет увидеть перед смертью.