2

— Кто это? Лете сидит на своем лежаке с гребнем в руках — расчесывает волосы после косы. Гейл в своей палатке неподалеку очень уж долго рассматривает образ женщины, которую сам и соткал из воздуха. — А? Ох… Он бегло смотрит на неё и прячет взгляд. Он не хочет смотреть ей в глаза. Да все они — все они сторонятся тебя после того, что ты сделала. Ты разве не видишь? Карлах, вон, из рук вон плохо прячет свои эмоции. Уилл только потому не говорит тебе провалиться в ад, потому что воспитан слишком хорошо. Астарион смеется над тобой, Шэдоухарт держится от тебя еще дальше, чем раньше. Тебя же так это раздражает, так дай им повод! Настоящий повод, а не несчастный случай в забытьи… — Это твоя… Твоя жена? — Лете решает, что она тоже умеет прятать свои эмоции. Она поднимается на ноги и делает несколько шагов ему навстречу, на лице — спокойное выражение, разве что немного исковерканное непроходящей головной болью. Гейл краснеет в сумерках. Не лицом — ушами. Его уши горят алым, темнеют заметно. — Моя богиня, — поправляет он тихим голосом, таким, которого она от него еще не слышала. — Мистра. И он заговорил. Заговорил с ней так, будто не было никакого несчастного случая, будто бы все нормально. Будто он просто делится с ней историями, знаниями, чувствами. Он говорил так долго и так много, что Лете с опозданием поняла, что её внутренняя гниль заснула под звук его голоса. Магия, объяснял он, это Искусство. Волшебники называют это так, и смотрят свысока на чародеев, которые зовут её Силой, и на колдунов, для которых она — Дар. — А что насчет жрецов? — спросила она, задумчиво держась за собственный подбородок. — Ты звучишь как жрец Мистры. Никогда не думал таким стать? — Я и есть. В некотором роде, — он улыбнулся, и тут она впервые заметила сережку в его ухе — символ его богини. — Жрецы ничем не лучше колдунов. Если вторые получают свои силы от демонов, фей или еще незнамо от кого, то первые требуют магии от своих богов просто за то, что чтут их. Это противоречит самой природе Плетения, самим заветам Мистры. Я родился самым обычным Гейлом три десятка лет тому назад в Глубоководье, и всё, что я умею, я добыл сам. Мистра, как бы сильна ни была моя ей преданность, ничего мне не дала. Ничего, кроме своего покровительства, но только после того, как я научился Искусству сам. Она повелевает Плетением, и природа его в том, что подчинить его себе может кто угодно, но только при достаточном усердии и таланте. Плетение окружает всех нас. Оно в воздухе, в воде, в земле под ногами, — последнее он сказал с насмешкой, покосившись куда-то в сторону Изумрудной Рощи. Друидов он не жаловал также, как и всех остальных. — Необязательно рождаться с магией в крови или продавать свою душу, чтобы заполучить её. Хватит того, что здесь, — он коснулся двумя пальцами своего виска. — Научить тебя? Она мялась несколько секунд, удивленная этому предложению, будто он предложил ей что-то непристойное. Что-то, чего она не была достойна. Она не могла не согласиться. Его предложение мало отношения имело к ней лично, впрочем. Она больше наблюдала за ним, чем вникала в его урок. Он объяснял ей о жестах, о заклинаниях, о языке, который используют в Искусстве, о правильных ментальных установках, а она думала о том, что ему просто до жути нравится учить. Он настолько погружен в свое Искусство, которому посвятил полжизни, что ему по большому счету все равно, кому давать уроки — главное, чтобы его слушали. И она рада была стать этим кем-то. Она завидовала ему. Его способности раствориться в чем-то вот так, без остатка. Единственное, в чем могла раствориться она — это больные, черные, тошнотворные фантазии, которые она с большим удовольствием выжгла бы из себя тем клеймом, которым клеймят себя абсолютисты. — …теперь вызови в памяти образ, который внушает тебе спокойствие. Образ идеальной гармонии. Попробуй. Она прикрыла глаза и подставила лицо звездному небу. Что представил бы он, интересно? Свою уютную башню и свою любимую кошку? Что представили бы нормальные люди на её месте? Образ из прошлого, кусок привычной, спокойной жизни. Она не помнит, как было «до». Но она догадывается, что там не было ничего хорошего. Память так и не вернулась к ней, но она знает, глубоко в своей душе она знает, что такой человек, как она, происходит из такого прошлого, которого лучше не помнить. Не может такого быть, чтобы там, в прошлом, был хоть какой-то проблеск. Не открывая глаз, она сосредоточилась на «сейчас». Лежа без сна до рассвета, она мечтала уснуть без снов. Но забытие — это не то, чего ей хочется. Это не то, что принесло бы ей успокоение. На обороте век вспыхнуло лицо Гейла. Горящие глаза и не затыкающийся рот — он говорит о Мистре, Плетении и Искусстве до самого утра, говорит до тех пор, пока не засыпает без сил. Он так этим увлечен. Этим занят весь его дух. Лете представляет себя такой же. Влюбленной во что-то. — Очень хорошо! …Она открывает глаза. И вдруг они двое уже не в лагере посреди глуши. Они в сказочном измерении, где воздух напитан пьянящим, сладким ароматом, где теплый ночной воздух ласкает кожу, где не надо прислушиваться к шорохам в ночи и не надо бояться, что от тебя отшатнутся и прогонят. В её голове блаженно пусто. Она не ощущает извечной горечи во рту. И у неё даже не болит голова. У неё ничего не болит. И на мгновение кажется, что вот-вот ляжет на её щеку теплая шелковая ладонь и одарит её прикосновением, которого она ждала всю свою жизнь. Вот-вот коснутся её лба чьи-то нежные губы, и кто-то погладит её по волосам и дарует ей настоящий покой. — Чувствуешь? — Лете даже не заметила, что Гейл смотрит на неё. И как он на неё смотрит. Улыбаясь так широко, что вот-вот треснет его лицо. — Она здесь. Каково? — Ни в этой жизни, ни в прошлой я не испытывала ничего подобного, — она так околдована, что даже не замечает, как близко он стоит. Что-то напитывает её от макушки до пят, безудержное восхищение, будто бы она вот-вот воспарит в воздухе, ощущение триумфа и окрылённости. Это не её чувства. Это он. Его улыбка отражается на её лице. Она будто бы пьет сейчас из волшебного источника, к которому ей дано приблизиться раз в жизни. И чем дольше это длится, тем сильнее волны этой эйфории — Гейл счастлив, что его урок оставил на ней такой отпечаток. Он чувствует всё. Может, даже больше, чем может ухватить она. И тут — она будто бы падает с обрыва. Тревожное, моментальное осознание, что он читает её мысли — и прекрасная иллюзия рушится, рассыпается в крошку, как только её разрывает тревогой; она будто бы стоит обнаженная перед ним, совершенно открытая, выпотрошенная; нетнетнетнетнет, ни в коем случае не выпотрошенная, потому что если он заглянет к ней внутрь, он найдет там грязь, черное, склизкое, хищное, извращенное, больное, нет, нельзя!.. Ночь снова напитывается холодом. Скулит где-то Шкряб. Карлах разговаривает во сне. Гейл выглядит растерянным. Вся волшебная эта энергия. Вся эта любовь, вся его эйфория — от этого не осталось ни следа. — Спасибо тебе, — Лете на удивление хорошо прячет свой стыд. А ей стыдно. За то, что оборвала этот момент. То единственное хорошее, что произошло с ней после наутилоида. Ей стыдно и яростно от того, что она чувствует себя в ответе за его неприятный вечер. — Ты правда отличный учитель. Той ночью она снова не может спокойно уснуть. Это не отпускает её. Ей хочется закрыться, хочется не думать то, что гноится и бурлит в её голове. Момент волшебства, который он ей подарил, момент покоя, пусть и искусственного. Первым делом она подумала о том, что расцеловала бы его. Всё её существо, всё то, что её составляет, её дух, тело, её инстинкты — всему этому хотелось расцеловать его. Но она не знает, как это. Лежа на спине и глядя на звезды, плывущие по небосводу, она размышляла об этом несколько часов. Она не знает, как это — блаженный поцелуй. Что значит целовать кого-то без намерения сделать больно. Каким-то образом она чувствует, что ничего подобного не просто никогда раньше с ней не происходило — она никогда об этом даже не фантазировала. Какой бы ни была та жизнь, которую она вела до наутилоида, в ней не было места искренним, чистым, счастливым поцелуям. В той жизни не было близости, по крайней мере той, которой она коснулась на мгновение через магию Плетения. Плетение — это мысли её. Воображаемый поцелуй, словно нить, потянул за собой кровь, зубы и укусы, потянул за собой насилие, и не то насилие, которым можно насладиться с обоюдного согласия, а настоящее, другое, приносящее восторг от ощущения чужой боли. Обманом вовлечь его в поцелуй и выклевать эти зоркие темные глаза… Может, он этого и не понимал, но он сделал ей самый лучший подарок, которого она не заслуживает. И она молилась всем богам на свете, чтобы наутро не оказалось, что он все-таки заглянул ей в голову и увидел всю эту грязь. Боги, Мистра, Шар, Тир, кто там еще есть, знайте: она всего этого не хочет. Это не она. К её огромному облегчению, утро не принесло им неловкости. Даже наоборот. Лете внимательно следила за тем, как он держится рядом с ней, не прячет ли от неё глаз с отвращением, но ничего такого не заметила. Вечная её тревога даже улеглась на время, и она воспряла духом, когда заметила, что смерть Альфиры будто бы отошла в прошлое и всё вернулось на круги своя. А потом, когда она сидела на берегу со своей миской каши, откуда-то из-за плеча взялась чья-то рука и подбросила ей в миску яблочные дольки. Гейл стоял у неё за спиной, когда она обернулась, потом подмигнул и, развернувшись, ушел.