3

Между ними происходит что-то непонятное. Магический недуг Гейла вскоре вызвал у остальных усталость: меньше, чем за неделю он проглотил кольцо Астариона, амулет Уилла и даже пару перчаток, которые сам нашел где-то по дороге. Лете подмечала, что ему все чаще бывает плохо, и, когда приступ начался в очередной раз, она обнаружила себя единственной, кто напрямую не сказал ему «нет». Она отдала ему свой кулон, который ей подарили тифлинги в Роще, и Гейл проглотил вещицу прямо у неё на глазах. Приятно было видеть, как отступает скрючившая его пополам боль, но в тот момент Лете ещё не знала, что именно в этот день Гейл расскажет им всё. О взрывоопасной сфере у себя в груди, о настоящих отношениях со своей богиней, и об опасности, которую он представляет для всех вокруг. Он обращался ко всем сразу, но руку Лете положил себе на грудь, позволяя ей заглянуть к себе в сознание и прочувствовать, насколько на самом деле всё серьёзно. Она стояла как в воду погруженная. Пропустив мимо ушей все его предостережения, упустив самое главное. Она думала только о том, что находится у него в груди, и руку не убирала слишком долго, даже тогда, когда он уже закрыл канал связи между ними. Она чувствовала, как под кожей у него что-то бьётся и дрожит, и понимала, чувствовала, что там действительно есть что-то кроме сердца. Как хотелось ей этими самыми руками его вскрыть. Кто знает, может быть, если бы в лагерь не пришла на свою собственную смерть Альфира, то Лете сорвалась бы на ком-то другом. На ком-то, к кому её тянет, как мотылька на огонь. Если бы не Альфира, она в своем забытьи пробралась бы к нему в палатку и сделала бы то, чего так жаждет всё её существо — кинжал в руки и залезть на него сверху, и битьбитьбитьбитьбить, чтобы вокруг собралось озеро его крови, чтобы искупаться в ней и напиться, чтобы надругаться над ним, пока он будет умирать — у неё глаза закатываются внутрь черепа теперь, пока она вспоминает, хоть и знает теперь, что вспороть ему грудь — значит обречь тысячи на верную смерть… Её пальцы сжимаются, будто цепляясь за его плоть, и под крики перепуганных друзей, пока никто не замечает происходящего, Гейл уверенно снимает её руку с себя, отводит в сторону за запястье. — Кеньяк, — плюется Лаэзэль. — Вампир, убийца, а теперь ещё и ты? Нам стоит бросить тебя прямо здесь! — Согласна, — нехотя признала Шэдоухарт. — Прости, но ты слишком для нас опасен. Астарион хмыкнул, не соглашаясь и не опровергая. — Да хватит вам, — твердо сказала Лете. — Вы что, всерьез? — Он слишком дорого нам обходится, — настаивала Лаэзэль. — Мы скормили ему уже целый сундук ценных вещей. Он оберет нас до нитки, а потом погубит. Я не вижу смысла и дальше его терпеть. Гейл молчал, склонив голову. Только что он сам говорил о том, что у них есть все причины мира от него отвернуться. Лете поняла: что бы они ни решили, он примет это. — Признаюсь, я скучаю по своему колечку, — протянул Астарион, разглядывая свои ногти. — Но по большому счету мне всё равно. Шэдоухарт молчала, давая понять: она высказалась и менять своего мнения не намерена. — Это полный идиотизм, — Лете выпрямилась и обвела всех взглядом. — Посмотрите на себя. Лаэзэль убьет любого из нас и не почешется, стоит нам только покашлять неправильно. Шэдоухарт, ты — шаритка, и это вообще единственное, что о тебе известно. Не хочешь ли справедливости ради вскрыть хотя бы пару своих темных секретиков, перед тем как решать, кому жить, а кому умирать? А? Нет? Про Астариона я вообще молчу. Я видела, как ты питаешься, и, честно говоря, я не думаю, что Уилл будет рад, если мы бросим Гейла одного, раз уж он терпит твои ночные визиты. А я, в конце концов? Я во сне людей убиваю, и всё ещё с вами. Так что оставьте его в покое. Повисла тишина. Она забеспокоилась о том, не слишком ли яро его защищает. — И потом, — добавила она уже тише. — Если он убьется сам по себе и подорвет всё Побережье мечей, это будет на нашей с вами совести. Астарион захлопал в ладоши. На том и порешили. Инцендент был исчерпан, и они двинулись дальше. Гейл поймал её за локоть и негромко её поблагодарил. — Не трогай меня, пожалуйста, — неловко попросила она. И с тех пор всё между ними было так неловко. Она держалась от него на расстоянии, каждую свободную секунду думая о том, как ей быть. Будто бы выбор у нее был, в самом деле, но факт оставался фактом: её соблазн кричал громче всего, когда он был рядом. Соблазн вообще никогда не молчал. С кем бы она ни разговаривала, в голове у неё одно и то же — она говорит с живым человеком, а перед глазами видит его труп. Теплый, даже горячий, ещё не остывший, безжизненный, податливый труп. Думать об этом так сладко и так мерзко. Она прокручивает эти фантазии у себя в голове, не в силах справиться с собой. И обычно фантазии обрываются, когда она представляет себе безжизненные тела во всей своей красе. Но когда дело касается Гейла, на этом всё не заканчивается. Что-то в её крови нашёптывает ей, что она нашла бы его трупу блестящее применение, что мертвый он был бы ещё прекраснее живого. Ей неинтересно думать о том, как он раздевается, или как раздевал бы её, нет — самые красивые, самые сахарные, самые волшебные фантазии вроде тех, которые живут в его Плетении, не занимают её кровь и её тело настолько, как мысль о том, что она могла бы сделать с ним уже после того, как его не станет. И эта тошнотворная, чудовищная волна поднимается в ней всякий раз, когда он на неё смотрит или прикасается к ней. Поэтому она избегает его взгляда. Всегда держится от него подальше. Не разговаривает с ним. А между тем, он всего этого не заслуживает. Не заслуживает того, чтобы думать о нем так, не заслуживает того, чтобы его игнорировали, и правды знать он тоже не заслуживает. Пускай находит покой в своих книгах, воспоминаниях о любимой кошке, в своем излюбленном Искусстве. Лете думает об этом, поглядывая на него издалека, и уже за один этот взгляд ей стыдно. Но в последнее время ей лучше, потому что она оправдала убийство Альфиры сама для себя, признав, что это был наилучший из возможных исходов. Они хорошо сработались. Даже не разговаривая особо, не общаясь, не выстроив какой-то дружбы, они обзавелись какой-то… Связью. Будто бы та магия Плетения, которая соединила их на минуту, оставила за собой следы. Это вспыхивает в моменты сражения, в те минуты, когда она бросает издалека зелья прямо ему в руки, когда он жестом велит ей уйти в сторону с того места, где вот-вот наклодует лужу огнеопасного масла, когда она ударом своего меча защищает его от атак сзади, когда они оказываются рядом, укрываясь в одном и том же месте от взрыва. Лете потеряла счёт всем тем случаям, когда они спасали друг другу жизни. Иногда, разбирая добычу, она находит напитанную магией вещичку, которую ещё не успели заметить остальные, и под шумок пихает ему в руки, чтобы он одними губами неслышно сказал ей «спасибо». Изумрудную Рощу они спасли, и праздник по этому случаю возник сам с собой. Праздник всем им был нужен — и компании с наутилоида, и тифлингам, и друидам тоже. Воздух напитался запахом вина, повсюду витала какая-то украденная, мимолётная расслабленность. Всё то, на что раньше принято было вешать ярлык «сейчас не время», вырвалось наружу. Это был вечер для того, чтобы выпить вина, поесть чего-нибудь горячего и урвать себе несколько приятных моментов перед долгой дорогой к Лунным Башням, но Лете вдруг не по себе. Она обнаруживает, что в смертельной опасности, с кольчугой на теле и с мечом в руках ей намного проще существовать, чем на празднике, где положено смеяться, пить и танцевать. Будто бы она забрела сюда случайно. Она занимает себя тем же, чем и Лаэзэль — сосредоточенно точит свой меч. Гитьянки тоже не сидится спокойно — гулянки и веселье она презирает, и болтает только о том, чтобы найти свои ясли и избавиться уже наконец от личинок в голове. Лете просто слушает её бубнеж и только хмыкает в ответ. Та говорит ей что-то, что-то приятное. Хвалит её боевые навыки. Она пропускает мимо ушей и это тоже. Ей бы хотелось уйти спать, и желательно без снов, крепко, сладко, до утра. Но рядом с её палаткой слишком шумно — там Ролан, чародей из тифлингов, показывает своим друзьям фокусы. Гейл тут как тут, смеётся, пьет вино прямо из бутылки, что-то громко рассказывает собравшимся вокруг тифлингам, жестикулируют и улыбается во все тридцать два. Он очень всем им нравится — он знает, чем развлечь толпу. — У меня глаза слипаются, — говорит Лете и убирает меч в сторону, кивком желает Лаэзэль спокойной ночи. Потом пробирается к своей палатке и забирает оттуда лежанку, чтобы уйти к руинам неподалеку и поймать там немного тишины. Смех и нетрезвые крики долетают к ней сюда. Она лежит на боку, на твердой холодной земле, и сквозь лежанку прямо в кости тычутся ей камни и ветки. Засыпать страшно. Когда в последний раз у них в лагере появились гости, всё закончилось кровью и смертью. Неудачное место она выбрала для сна — то и дело в эти руины суют носы молодые поддатые парочки в поисках места для уединения, а встречают колкий взгляд её черных глаз. Она думает о том, что Гейл тоже может заглянуть. Наговорить ей благодарностей и попытаться прояснить причину её отстранённости, и тогда она растеряется, не зная, что ему сказать. Она не может сказать ему правду. Он не единственный её друг в этом лагере, но ей всё равно страшно, что он отвернется от нее, если узнает хотя бы каплю правды. Как это было бы, интересно? На самом деле ей хочется, чтобы он зашёл. Она бы попросила его сковать её параличом, чтобы она наверняка не сделала кому-то больно — хорошая, кстати, идея. И молчала бы, парализованная, пока он рассказывал бы ей истории на ночь, такие, в которых можно забыться. Ей хочется чего-то. Не крови, нет, и не секса. Ей хочется поговорить. Чтобы, как Гейл, открыть кому-то свой разум и впустить внутрь, невзирая на то, какие катастрофы там творятся. Как он разделил с ними всеми своё бремя — также разделить и своё. Но Гейл сделал это потому, что так было справедливо. Потому что утаивать правду о том, что с ним происходит, было бы в дальнейшем опасно. Он сделал это, потому что это было ответственно. Если Лете сделает тоже самое, это будет жестоко. Её друзьям достаточно того, что они уже знают — она лунатит и может быть опасна, когда не контролирует себя. Всё остальное, всё это мясо, все эти кровавые подробности, масштаб этой черноты внутри неё их не касаются. Это тьма, ступив в которую один раз, обратно ты уже не вернёшься. Она понимает, что даже когда утихнет Соблазн, ей никогда не стереть из памяти всех этих кровавых картин, в центре каждой из которых — она. Той ночью к ней впервые пришел её дворецкий.