Глава 3

Поместье Бёрк, графство Беркшир, Англия 1 сентября 1942 г.       Хриплые стоны задушенного отчаяния доносились из комнаты на втором этаже в поместье Бёрк. Посреди спальни возвышалась кровать, украшенная изысканным балдахином, который ниспадал воздушными волнами, как тонкая вуаль, создавая атмосферу отстранённости и принадлежности к другому миру.       На ней лежали роскошные подушки, покрытые золотыми нитями — ручная работа гоблинов. Одеяло было отброшено на гранитный пол.       Приглушённый хрип срывался из кровоточащих губ Бельвины Бёрк, пока она шептала неразборчивые слова, из которых можно было разобрать: «хронос», «хои имантес», «емплеконтаи». Ногти впивались в лицо, оставляя глубокие царапины, но женщина будто не замечала ничего, кроме внутренней войны, что овладевала неспокойным разумом.       — Госпожа, прошу вас, — обеспокоенный писк домашнего эльфа разбавлял атмосферу ужаса, — господин скоро вернётся, вам нужно очнуться. — Из глаз эльфа крупными каплями скатывались слёзы, дрожащей тощей рукой он смахивал их, пытаясь восстановить зрение.       — Простите меня, выхода нет, — обречённость сквозила в каждом слове домовика. — Я обещал вас защищать.       С решительностью, несвойственной слугам, эльф очертил магией невидимый круг вокруг кровати. Призвав кинжал, он быстрым движением распорол кожу в области своей груди.       «В ту ночь, когда кровь моя была отдана,       Прими её, как путник в пустыне оазис нашедший,       С той же нуждой, с той же тоской,       Что жаждущий в знойной дали к воде стремящийся всей душой».       Массивные окна, обрамлённые тяжёлыми шторами из дорогих тканей, распахнулись. Стекло затрещало: на поверхности заиграли мелкие трещинки, словно белёсая паутина расползалась по стеклянной глади и предвещала неизбежное падение.       Бельвина широко распахнула глаза, прижав руки к собственному горлу и сжимая его с такой силой, что аристократически бледная кожа покрылась яркими алыми пятнами.       — Зачем ты призвал ЭТО в мой дом, нерадивый эльф? — надломленным шёпотом произнесла хозяйка поместья. — Оно убьёт меня раньше.       Глаза закатились. Тело, прежде наполненное напряжением и болью, теперь словно успокоилось и осело на мягкие простыни кровати. Дыхание стало тихим и ровным.         Бельвина Бёрк уснула тем самым непробудным сном, который может создать лишь магия.       Рядом с её кроватью преданный слуга казался тоже уснувшим, но ссохшееся тело было лишено жизненной энергии — пустая оболочка некогда главного эльфа поместья Бёрк.         Он безмолвно застыл в ожидании чего-то, что уже не вернуть.  

***

      Глаза Сильвер и Феликса разительно отличались друг от друга, но сейчас их объединяло одно — выражение шока и взгляд, полный недоверия.       — Оливер, я тебе уже говорил, шутить — это не твоё, слишком плоско. Попробуй игру на лютне, — Феликс не отрывал взгляд от Атропы, пока перекидывался остротами со старостой.       — Это правда, Феликс,— немного погодя, Атропа добавила многозначительное: — К сожалению.       Сильвер вскрикнула, прижав руку к приоткрытым от удивления губам.       — Да быть того не может, — с надеждой прошептала подруга. — Разве такое возможно?!       — Я понимаю, что твой отец из знатного рода и входит в определённый круг влияния, — Феликс задумался, — но Хогвартс — неприступная стена из правил. Школа не подчиняется аристократам. Мы всегда можем написать жалобу за превышение полномочий хоть на самого Диппета. Если этот старик на закате лет решил озолотиться — никто его прикрывать не будет, особенно профессор Дамблдор.       С каждой фразой друг оживал. Его шестерёнки вращались с молниеносной скоростью.         Сильвер только слушала и кивала, не забывая кидать сочувственные взгляды на Атропу.       Жалость.       Это чувство Атропа не переносила с ранних лет. Оно преследовало её с первых курсов, как только шляпа произнесла: «Гриффиндор».         Внутри неё разрасталась гнетущая пустота: она не принадлежала ни одному кругу общества по-настоящему. Аристократы постоянно пытались уколоть её намёками на то, что она недостаточно хороша для Слизерина. Их холодные заносчивые взгляды пронзали её душу не хуже жалящего проклятья.       В то же время студенты красно-золотого факультета стремились доказать: несмотря на «изъян», заключающийся в её чистокровном происхождении, они могут стать её друзьями. Они пытались найти в ней что-то хорошее и при необходимости исправить её. Научить быть правильной в нужном окружении.       Их добрые намерения оборачивались тяжёлым бременем, заставляя девушку чувствовать себя ещё более изолированной в куполе ожиданий и предвзятости.       — Это беспредел! На шестом курсе переводить студентку на другой факультет! — повышая голос, Сильвер наконец вышла из оцепенения и вместе с Феликсом возмущалась несправедливостью прогнившей системы образования, привлекая всё большее внимание со стороны учеников и преподавателей.       Прикрыв глаза, Атропа призывала своё спокойствие.         Холод, знакомый и родной, медленно окутывал её тело. Проникал через кончики пальцев, как невидимое полотно, сотканное из самых крепких нитей. Она приветствовала это состояние, как старого друга — того самого друга, что не раз спасал её от необдуманных и даже резких поступков.       Контроль. Всегда только он.       — Довольно. Я ценю вашу поддержку, но сейчас не место и не время для обсуждений, — поймав недовольный взгляд друга, Атропа уже более миролюбиво продолжила: — Обещаю, я всё вам расскажу.       Феликс и Сильвер переглянулись между собой. Безмолвное общение длилось не более пяти секунд — этого было достаточно, чтобы смириться со словами подруги.       Хлопнув в ладоши, Феликс разрядил напряжённую атмосферу. Его взгляд скользнул по толпе однокурсников, явно жаждущих зрелища.       Шестнадцатилетним подросткам для счастья требуется немного, без сомнения, эпичная драка занимала одно из первых мест в этом списке наряду со свежей сплетней, которую можно обсудить с друзьями, не забывая приукрасить её и разнести по всему Хогвартсу.       — Давно летучемышиный сглаз не получали? — с безумным блеском в глазах Феликс сделал вид, что тянется к волшебной палочке. — Так я устрою!       Сглазы у друга никогда не получались должным образом — возможно, причина крылась в неверной траектории взмаха палочки или в том, что Шафик произносил заклинание недостаточно чётко и уверенно. В итоге происходило одно и то же: вместо относительно безобидного сглаза, бедный ученик, стоявший с ним в паре, оказывался под тяжёлым проклятием — его руки превращались в перепончатые крылья летучей мыши, а вместо ясной речи из уст вырывался лишь ультразвуковой писк. О дневном свете можно было забыть — жертва стремилась укрыться в тёмном углу и ждать спасения, которое мог принести лишь преподаватель.       Об этой особенности знали все. Толпа засуетилась. Станция быстро опустела под недовольный шёпот студентов.       — Пошли быстрее. Сейчас все хорошие места займут! — схватив за руку Атропу, Сильвер проскользнула в вагон, сканируя свободные места.       — Вон там, — указала Атропа на приоткрытую дверь почти в конце коридора. — Свободное купе.       Девушка обладала острым зрением, которое позволяло ей мгновенно ориентироваться в обстановке. Каждый год Феликс умолял подругу подать заявку на позицию ловца в команде по квиддичу, но в ответ неизменно получал лишь приподнятую бровь и вежливый, но твёрдый отказ.       В купе было тихо. Обивка тёмно-синего дерматина сидений была мягкой и гладкой на ощупь. Сев напротив друзей, Атропа перевела взгляд на окно, замечая на станции чужих родителей, что с блеском в глазах провожали детей в школу.       Каково это? Когда отец и мать провожают тебя в Хогвартс?       В детстве Атропа порой украдкой, словно вор перед преступлением, позволяла себе мечтать о том, как бы всё могло быть.       Вот её родители сидят за столом. Царит атмосфера уюта и тепла.       Она бежит к ним в ярко-красной форме Гриффиндора, не забывая покружиться, позволяя школьной мантии развеваться при каждом движении.       Отец улыбается ей. В его взгляде нет осуждения. Он целует её в лоб, сажает на колени и говорит, что наступает лучшая пора. Пора веселья и друзей, конечно, он не забывает упомянуть про важность оценок и примерного поведения.       Мама же будет смотреть на Атропу и видеть в ней дочь, а не пустой бездушный предмет, требующий внимания лишь тогда, когда он не на своём месте и его нужно исправить.       Она ласково улыбнётся и попросит дать обещание писать ей каждый день или хотя бы раз в неделю. Даст наказ не забывать делиться своими переживаниями, рассказами о мальчиках — обо всём, что волнует её дочь.       Каково это?       Быть нужной своим родителям?       Нарисованная картина растворилась так же стремительно, как возникла.       Когда Атропа вернулась в реальность, на платформе не осталось никого.       Казалось, будто этих счастливых людей, с тоской и нежностью провожавших своих детей, никогда и не существовало.       Поезд тронулся.