Сука-любовь. Макс и Оля

У них ни черта не ладилось. И Макс отчего-то особенно остро осознавал это в моменты ослепительного, всепоглощающего счастья. Должен был ощущать в те моменты безмятежность, но чем крепче обнимал Олю, тем удушливей, тем горше оседала нам языке безысходность. Сплюнуть бы, навсегда избавиться от этого отвратительного привкуса, отравляющего все самые сладкие моменты, да никак — вытравить из себя может и вышло бы, но на дне Олиных глаз это напоминание высечено было самой судьбой: взглянешь раз и никогда уже не забудешь. Они слишком разные. Разного хотят от жизни. Да даже друг от друга ходят диаметрально противоположных вещей, вот ведь в чем дело. Рано или поздно нахлынет на них обоих — устанут, осознают бессмысленность попыток удержаться на плаву и разойдутся каждый своей дорогой, забудут общее прошлое как страшный сон… Но думать об этом Максу было невыносимо. Так и сжимал зубы до скрежета по ночам, когда светлые Олины волосы разметались по его подушке — слушал, как она глубоко и спокойно дышит и порой испытывал иррациональное желание обхватить ее горло пальцами и душить, душить, душить… Чтоб никогда не ушла. Чтоб никому не досталась. Но не душил, конечно — только лишь невесомо касался губами ее виска и шел пить кофе на кухню да дымить бесконечно сигаретами… Почему-то Макс был уверен — это она, Оля уйдет однажды первой. Глупо, но временами даже ненавидел ее за то, чего она еще даже не сделала. Когда-то даже сказал ей об этом — Оля рассмеялась тогда, но взглянула настороженно: — Думаешь, мы обязательно расстанемся? Ты такой странный, Максим. У нас же все хорошо, разве нет? У них было все хорошо, правда. Если не копать глубже, у них все было просто идеально. Но Оля никогда не хотела замуж, никогда не хотела детей, презирала семейные сборища и верила в то, что красота спасет мир. Макс мечтал о паре детишек, о домашнем уюте, о поездках к маме на дачу — обо всем том, что Оле не было интересно совсем. Она даже съезжаться не хотела — слишком ценила свою свободу, слишком гордилась собственной независимостью, чтобы променять их на Макса и постоянство. — Хочешь, чтобы я твои носки по утрам собирала? Прости, Максим, ты же знаешь, я этого не люблю. Большим мальчикам не нужны няни. Большим мальчикам нужны любовницы, и вот это по мне. Максу не нравилось считать ее любовницей — Оля была его любимой женщиной, ему о ней заботиться хотелось постоянно, а не три раза в неделю открывать для нее вечером вино. Но Оле этого достаточно было. Оля говорила, что вот такое оно, ее счастье — дозированное и с сохранением личного пространства. Макс ненавидел личное пространство — но Оле об этом говорить было нельзя. Так что он изнывал молча: сам себя пожирал изнутри своими страхами и сомнениями, тоскуя по самодостаточной Оле даже тогда, когда она находилась рядом и держала его за руку… Любовь — натуральная сука, как пел Михей. Жаль, что ее по желанию из сердца не вытравишь.