Щепка

      Солдат Джек О’Дэли был мобилизован в армию в 1915 году в разгар Первой Мировой войны. Отшумело сражение при Ипре, разразилась бойня при Галлиполи. О’Дэли в это время был ещё на учениях.       Ночь. Новолуние. Гробовая тишина. Гробовая тишина хотя бы на несколько часов — уже рай для военнослужащего. Но Джек О’Дэли не смог бы уснуть, даже если он был ужасно утомлён. Он лежал с закрытыми глазами и думал о прошлом. В голове всплывала неприятная сцена.       Отец Джека был заядлым алкоголиком. Приходя домой пьяным, он начинал громко горланить кабацкие песни, а потом брал нож и начинал угрожать матери. Однажды она разбила ему голову кувшином. На лбу остался шрам.       Джеку тогда было двенадцать. Многолетняя семейная драма прочно засела в его голове.       — Подумал бы о сыне! — кричала жена мужу. В глазах женщины было видно отчаяние.       — О сыне?! — кричал тот в ответ, с грохотом опускаясь на стул. — Лучше бы он не родился, Долли!       — Как ты смеешь такое говорить?!       — Представь только, сколько ему придётся пережить страданий! Все остальные наши крохи умерли во младенчестве! Поверь мне, они счастливцы! Они никогда не попадут в ад!       Отец произносил эти слова, будучи убеждённым, что жизнь человека есть сплошные страдания. В эти минуты он был похож на мрачного средневекового катара.       — А ты, боюсь, попадёшь! Да простит меня Бог за такие слова! — отвечала мать.       — Вот именно! — кричал отец.       — Но может, Джо, для начала тебе надо бросить пить и начать праведную жизнь?!       — На себя бы посмотрела, ханжа!       — Я свои грехи знаю! Ты погубишь бедного Джека!       — Чем раньше он умрёт, тем лучше!       — Нет у тебя ни стыда! Ни совести!       — Согласен, и нет мне прощения!       В это время юный Джек подслушивал разговор родителей, стараясь не плакать. Боль душила его, подступая к горлу.       — Нет мне прощения! — орал Джо. — И не будет! Потому что нет во мне ни капли искренности! Я трус! Мне страшно попасть в ад, и только поэтому под давлением я могу покаяться, но это не будет настоящим раскаянием. Долли! Представь, что на человека наставили дуло револьвера и заставили признать свою неправоту. Он признает свою неправоту, только бы его не застрелили как собаку!       — Не все люди так боятся за свою жизнь!       — Все! Не боятся только безгрешные!       — Джо! Прошу тебя, ради меня, не ходи в паб!       — Хорошо. Завтрашний стакан будет последним.       На следующий день пропойца Джо отправился в паб. Как оказалось, он впервые за всё время выполнил своё обещание.       Сколько было слёз и криков горя, когда к Долли и её сыну пришла весть о том, что Джо был зарезан в пьяной поножовщине. Этот день Джек вспоминал каждый день. Смерть никогда не покидает человека. После первой большой трагедии Джеку стали постоянно снится кошмары. Время шло, но он не мог забыть об этом — кровь и страх никогда не забываются, их призраки впиваются в сознание и мучают, словно эринии. Джеку было уже восемнадцать лет, а призрак страшного воспоминания всё ещё его преследовал. Он не забудет его даже после первого боевого крещения. Первые впечатления, особенно если они получены в детстве, всегда прочны, и колоссальных усилий стоит борьба с ними.       Заснул Джек накануне подъёма. Пробуждение в казарме всегда напоминало взрыв Везувия. Всё можно стерпеть, но не унтер-офицера Картона! Как это часто бывает, в английской армии процветала дедовщина. Унтер-офицер Картон — высокий самодовольный блондин с гладко-выбритым лицом — каждое утро заставлял О’Дэли заправлять свою кровать бесчисленное количество раз и перед каждым разом делать десять приседаний. Ко всему прочему, он был ярым националистом, как и многие военные. На беду Джека, он учёл то, что фамилия Джека — О’Дэли.       — Слушай, падди¹! Ты думаешь, что я слепой?! Я сказал, чтобы на одеяле не было ни единой складки! Даю тебе последнюю попытку! Слушайте все! Если ваш друг-лепрекон не сможет заправить кровать должным образом, я заставлю перезаправлять кровать каждого десять раз и перед каждым разом приседать также ровно десять раз!       — Есть, сэр! — отвечал Джек, сдерживая эмоции, как в детстве.       — Доверие нужно заслужить! — орал Картон. — Знаем мы падди. Преданный и добрый — главное, чтобы деньги были на выпивку. Но даже если вы предоставите ему бесплатную выпивку на всю жизнь, нахлебник воткнёт вам нож в спину! Даже сейчас вы рискуете пострадать из-за ублюдка.       — За что? — думал О’Дэли. — Я не пью, в отличие от этого скота. Он сам любит виски. Об этом все знают. Он не достоин представлять британскую корону.       Даже в порыве самой лютой ненависти Джек оставался рабски предан английскому монарху. Он считал, что король не виновен, так как не может знать о том, что творят его подданные. Будучи человеком ограниченным, О'Дэли верил, что воля короля во всём справедлива.       — Картон! Хочу порвать его на куски! — думал Джек. — Хочу посадить его на электрический стул! Нет! Сначала я вырву ему ногти! Потом пусть пройдёт по раскалённым углям!       В мыслях О’Дэли не знал предела своей жестокости. Он долго обливался потом злобы, а потом на него внезапно находило чувство раскаяния, и он начинал читать «Ангел Господень», сжимая нательный крест.       — Ненавижу себя! — думал Джек. — Моё раскаяние неискреннее! А самое главное, от притворства собственного никуда не убежишь! Это как револьвер у виска. Проклятье! Я становлюсь похожим на отца. Не хочу быть таким, как он! Я докажу, что я не такой, как он! Картон последняя тварь, но он прав: доверие нужно заслужить. Я пролью кровь за Бога и короля, получу орден, и тогда все англичане будут смотреть на меня с уважением! А если я вдруг умру, то на мою могилу цветы будут приносить англичане. Я докажу, что ирландцы совсем не такие, какими их видят британцы. Великобритания — моя Родина, это мой дом. Я на собственном примере докажу, что я готов защищать Великобританию больше, чем некоторые англичане!       Заправить кровать таким образом, какой устраивал бы Картона, не удалось, и тогда он заставил остальных солдат делать то же самое. После этого О’Дэли, конечно, тёплых слов не сказали. Когда наступила следующая ночь, его можно было найти лежащим на нарах с забинтованной головой. С сослуживцами отношения не сложились. Одним из немногих, кто не обделял Джека общением, был рядовой Майкл Синглтон.       — Как поживаешь, Джек? — спросил его тогда Синглтон, лежавший на соседних нарах сверху.       — Нормально, — ответил О’Дэли.       — Есть и преимущества. На войне будет привычней получать раны,— Синглтон имел в виду разбитую голову Джека.       — Это ещё ерунда. На войне будет гораздо опасней, но я не боюсь. Скорей бы на войну уже.       — Лишь бы подальше от Картона? — спросил Майкл, улыбнувшись.       — Точно так, Майк, — Джек также улыбнулся.       — Я слышал от дяди, что когда идёшь на войну, то возникает мираж бессмертия. После первых минут боя он пропадает.       — Конечно, зашибить может любого — и тебя, и меня. Тут даже без вопросов.       — Ты понимаешь это разумом, но после сражения осознаешь всем естеством. А насчёт Картона не переживай. Глядишь, через недельку его уже отправят на фронт.       — Он источник моего греха, Майк. Он воплощение зла. Неужели все здесь одинаковые?       — Нет, конечно, Джек. Всегда найдутся люди благородные. Даже в нашем кровавом веке.       — А какой век не кровавый?       — Хм, дай подумать. Наверное, никакой. Если в столетии уже есть оружие, значит, есть и насилие, а если есть насилие, то значит, есть и кровь, — ответил Майкл и, несмотря на то, что говорил отнюдь не о радостных вещах, улыбнулся. — Знаешь, Картон называет тебя падди, потому что ты ирландец, но для меня он придумал более изощрённое слово. Он считает меня имбецилом.       — Кого это отродье не считает имбецилом?       — Я знаю, кого. Себя самого!       — Если так посудить, то ничего не менялось. Какая разница, мировая война или нет? Пять стран против пяти стран — это то же самое, что одна страна против одной, — сказал Синглтон — Сейчас в войне участвуют две страны. Одна из них Антанта, а другая —Тройственный Союз.       — Да, ты прав. Теперь мы одна страна. Мы должны противостоять гансу.       — Поверь, на самом деле рядовому гансу это так же нужно, как и нам.       — Почему же они тогда с таким воодушевлением уходят на войну?       — Их разум застит пропаганда.       — Где ты таких умных слов понабрался?       — Просто прислушайся ко мне.       — Майк, ты рискуешь. Если к нашему разговору прислушается какой-нибудь иуда, будет очень плохо. В роли легионера-садиста выступит Картон. С чего ты это взял, что гансам не нужна война? Великобритания — наша Родина. Если мы не будем воевать, немцы убьют нас и наших родных.       — Если заключить мир, никто никого не тронет. Порой мужественней сказать войне нет.       — Так почему ты здесь, Майк? — спросил О’Дэли. В его ясных голубых глазах было непонимание.       — Не хочу в тюрьму. Лучше смерть, чем заключение. К тому же меня засмеют и затравят, если узнают, что я против мировой бойни. Скажут, что я трус и предатель, хотя я такой же патриот, как и все остальные. Эта война не принесёт простому человеку ничего, кроме страданий. Ненавижу войну, — ответил Синглтон, нахмурив чёрные брови.       — А если ты, не дай Бог, вернёшься с войны калекой?       — Тогда я застрелюсь.       — Но так ты попадёшь в ад.       — А разве быть калекой не ад?       — Ад, но всё-таки временный.       — В любом случае рубикон перейдён. В тюрьме на мне и места живого не оставили бы. Может быть, повезёт схватить пулю за нашего славного монарха. Тогда я хотя бы умру героем. Лучше умереть героем в глазах общества, чем быть живым трусом. Хотя я не трус. Я ненавижу войну, но это не значит, что я трус.       — Так значит, если умрёшь, то умрёшь героем. А если героем, то не зря, а за правое дело.       — Да уж! — ответил Синглтон с иронией.       — Ладно, я понял, тебе меня не понять, оборонец. Удачи в борьбе с гансами и добрых снов!       — Добрых!       Прошло время, и молодых солдат ожидал их первый бой. Командующий снял фуражку — это был сигнал к наступлению.       О’Дэли приказали выполнять особую роль. Командир отдал указание, если кто-то из рядовых струсит и не пожелает выбраться из окопа, застрелить его на месте. У Джека дрожали руки. Казалось, винтовку он вот-вот уронит. В этот час она стала для него тяжелее горы.       — Нет! Нет! Я не хочу умирать! — кричал один из солдат. Он был единственным, кто не пожелал пойти в атаку. По иронии судьбы именно он разбил Джеку голову в дни обучения.       — Вперёд, подонок! — крикнул О’Дэли и взял паникёра за шиворот. — Иначе я пристрелю тебя!       — Не хочу умирать! — продолжал кричать солдат.       — Вперёд! — крикнул Джек. — Иначе падди тебя застрелит.       Вокруг всё гремело. Вспыхнув молнией, разрывались снаряды. Небо заволокло тёмной пеленой. Колючая проволока, зловеще оплетавшая траншеи, мелькала при ярком свете. Канонады не смолкали. Всё вместе представляло собой зрелище, именуемое войной. Солдаты бежали и падали в грязные лужи. Кто-то спотыкался, а кого-то сбивала с ног резвая немецкая пуля.       — Прости! — сказал О’Дэли и нажал на курок. Бездыханное тело с кровоточащим ранением рухнуло на землю. Глаза мертвеца устремились на Джека из-под каски Броди. С уголков губ стекала алая кровь.       — Боже! Я убил его! — подумалось Джеку. — Первый, кого я убил на войне, оказался британцем. Боже!       О’Дэли невольно вскрикнул. Мгновение он смотрел на труп, а потом выбрался из окопа и побежал навстречу всаднику погибели.       Пошёл дождь. Его струи ударяли по каске, создавая ощущение обстрела. Сердце Джека заколотилось. Каждый раз, когда слышались выстрелы, он невольно наклонял голову, словно пытаясь исчезнуть. Очень скоро он почувствовал боль. «Я ранен!» это было его первой мыслью. Увидев на штанине следы крови, Джек вздрогнул, но, как оказалось, пуля лишь оцарапала ему колено. Недалеко от себя он увидел солдата, упавшего вниз лицом. О’Дэли подбежал к нему и перевернул его на спину. Солдат простонал. У него была разбита голова, и лоб его обрамляли полосы крови. Джек сразу узнал в нём Майкла.       — Я помогу тебе встать! — крикнул он товарищу.       — Спасай свою жизнь, Джек. Я всё равно умру, — ответил Майкл. Пуля пробила ему грудь. Китель его потемнел, а лицо стало бледным.       — Нет! Ты вернёшься домой! — кричал О’Дэли в слезах.       — Оставь меня в покое, — хрипел Синглтон. — Господи, как это больно! Но благодарю тебя за то, что не сделал меня калекой!       — Не уходи!       — Видишь, здесь всюду кровь и смерть. Не зацикливайся на мне. Я щепка. Я… — ответил Майкл и испустил дух.       После этого момента Джек будто вспомнил, что находится на войне. Грохот не стихал. С высоты птичьего полёта казалось, что в грязь высыпали тёмно-зелёный и серый бисер. Поистине жизнь здесь ничего не значила. Слышались крики раненых и вопли командиров.       Война. Она выворачивала нутро земли, заставляя клубы чёрной пыли взмывать в небо. Она превращала в прах всё, к чему прикасалась. Помимо живых и мёртвых, существуют люди, балансирующие на грани жизни и смерти. К этой категории людей смело можно отнести солдата. На поле брани ты находишься во власти чужой воли. Ты превращаешься в марионетку высших чинов и начинаешь выполнять всё, что они тебе говорят, не задумываясь, правильно это или нет. Таким образом О’Дэли отправил на тот свет сослуживца. Разгоревшись, война была способна разрушить всё. Она ломала судьбы с мастерством каменолома. Она всё превращала в кровь. После неё не оставалось ничего кроме крови. Только кровь и ничего более.       — Что же будет с матерью Синглтона? — задался вопросом после боя один из солдат, Уильям Бейл. Он так же, как и Джек, был другом Майкла.       — То же, что и с матерями других павших, — ответил Джек. — Он был храбр. Ходил на войну как на бал.       — Кажется, это цитата Наполеона.       — Возможно. Если это так, то в чём-то наши мысли идентичны. Майкл ходил на войну как на бал, потому что не дорожил своей жизнью. Скажи, разве его можно назвать трусом?       — Отнюдь! Он пал смертью храбрых.       — Но он говорил, что ненавидит войну. Он не стыдился в этом мне признаться, а перед смертью сказал: «Видишь, здесь всюду кровь и смерть. Не зацикливайся на мне. Я щепка».       — Возможно, он знал больше чем мы. Война — это всегда плохо. Это бесчеловечно. Мы идём на неё, потому что у нас нет выбора.       — Да, мы защищаем свою страну.       — А наша ли она?       — Конечно.       Больше Уильям не говорил с Джеком. Он лишь глубоко вздохнул и опустил голову.       Миссис Синглтон была вне себя от горя. Получив известие о гибели сына, она замерла в ступоре. Когда её муж, вернувшись со службы, вошёл домой, он увидел офицера и жену, белую как смерть.       — Майк погиб! — проговорила она жутким голосом.       — Я вам соболезную, — сказал офицер и удалился. У него было тяжело на душе. Он видел смерть и горе, но плач матерей по сыновьям не мог оставить его равнодушным. Это была только одна семья, но сколько таких семей было ещё в Великобритании, во Франции, России, Германии? Первая Мировая Война. Империалистическая истерика. Желание кучки богачей устроить великую резню ради набивания собственного кошелька. Весь ужас этой бойни лучше всякой красноречивой статьи обличали лазареты. Неужели ради земного материального блага, которое всё равно отнимет смерть, можно отправить на муки бесчисленное количество людей? Да, для любого нормального человека это неприемлемо и вызывает дрожь негодования, но тот, кто избрал в качестве объекта поклонения мамону, не остановится ни перед чем. Такой человек, можно сказать, выжил из ума. Он всё равно, что бешеная собака, с той лишь разницей, что наделён также подлостью и способностью к предательству. Отпечаток его деяния — это ад раненых.       На койке лежал солдат, растерзанный в клочья. У него был разорван живот. Другому пуля попала в горло, он стонал от боли, хрипел и кашлял. Недалеко от него можно было заметить рядового с окровавленными обрубками, на месте которых когда-то были ноги. И все эти страдания — ради того, чтобы капиталист утопал в роскоши! Парадокс нашего мира в том, что им правит несколько богатых подлецов, в то время как бедных людей большинство, и им достаточно лишь одновременно отказаться выполнять требования этих подлецов.       Через некоторое время снова грянул бой. Тогда Джек и убедился в том, что мираж бессмертия испаряется, когда получаешь первую серьёзную травму. На этом война для Джека закончилась. Он лежал на койке лазарета, глядел в белый потолок помутнённым взором, беспокойно смотрел по сторонам. Когда врач проводил ампутацию его левой руки, его душил приступ адской боли. Когда Джека выписали из госпиталя, он смог вернуться домой. Минуя нескончаемый стук колёс поезда, бессонные ночи, он наконец-то смог пройти по родной улице, выстланной серым камнем, разбитой, как от снаряда. Несмотря на то, что Джек стал инвалидом, казалось, весь ужас остался позади, однако… Вернувшись домой, О’Дэли обнаружил, что его мать умерла. Её похоронили четыре дня назад соседи.       — Господи, за что мне это?! — закричал Джек и рассмеялся истеричным смехом. Из его усталых красных глаз потекли слёзы. Голубые глаза, некогда пылавшие молодостью, выгорели, а лоб прорезали глубокие морщины.       Джек в оцепенении вышел из дома и побрёл по направлению к ближайшему бару. Он шёл, опустив голову, кидая редкие взгляды на прохожих. О’Дэли был облачён в военный китель, поверх которого был накинут плащ. На груди сиял орден. Рукав, предназначенный для левой руки, со дня ранения стал рудиментом всей формы. В плече не унималась фантомная боль. Дул холодный ветер, и Джек кашлял, чувствуя его порывы. Ветер качал голые ветви деревьев, мутил воду в грязных лужах. Проходя мимо такой лужи, Джек увидел в нём своё отражение и понял, насколько изменился. Он снял фуражку. На светлых волосах выступила седина. Мимо с шумом проехал автомобиль, и его отражение также промелькнуло в луже. По воде пошли круги. О’Дэли уже не смотрел на неё. Из его выцветших глаз текли немые слёзы. Он давно не пил и, если бы не армия, никогда бы не глотнул и капли спиртного. Теперь же, когда его душу охватила трагедия, он был намерен напиться до обморока.       Джек подошёл к бару. Его мрачную физиономию осветил фонарь. Открыв дверь, он резко захлопнул её. Посетители не обратили на него никакого внимания — там по обыкновению стоял такой гам, что Джек казался щепкой.       Подходя к стойке, О'Дэли окинул кельнера тяжелым взглядом.       — Один стакан виски.       Кельнер взял деньги и подал О’Дэли стакан, наполненный напитком золотистого цвета.       Джек взял стакан и сел за стол, который находился у окна. Пасмурное небо разразилось грозой. Хлынул ливень. Его струи стучали по карнизу и уносили разум солдата в грязные окопы. Сейчас он алкал лишь одного — забыться. В это время к нему как раз подсел незнакомый собутыльник.       — Привет! — сказал он весело.       — Привет! — ответил Джек.       — Только что с войны? — спросил пьянчужка, низкорослый черноволосый паренёк в приплюснутой кепке с острым козырьком.       — Да, — ответил Джек.       — Взгляд на тысячу милей. — ответил молодой рабочий. — И медалька есть. В дарданелльской заработал?       — Там.       — Наверное, нет ничего почётней.       — После того, что я там увидел, я с уверенностью могу сказать, что лучше всякого сплава с ленточкой там награда в виде деревянного креста. Жизнь становится похожей на смерть до такой степени, что сама смерть уже не кажется нежеланной. Смерть гораздо лучше, чем такая жизнь.       — Почему? А что подумали бы твои родные, если бы тебя не стало?       — Моя мать умерла четыре дня назад.       — Я соболезную…       — Приятель, не мог бы ты дойти до кельнера, отдать ему мои деньги и взять мне ещё один стакан.       — Конечно!       Парнишка побежал к кельнеру. Спустя несколько минут он вернулся к Джеку со стаканом виски.       — Благодарю! — ответил тот.       Всё это время в баре слышался весёлый рил, и пьяные компании неустанно плясали под его заводные ноты. О’Дэли же не сдвинулся с места. Он положил голову на стол и погрузился в глубокий сон. Ему не снилась война — ему снился зелёный луг, усеянный полевыми цветами. Этот луг пересекал бурный ручей. Вдалеке возвышались живописные синие горы. Небо во сне Джека было абсолютно чистым — на нём не было ни облака. Светило солнце, похожее на жёлтый подсолнух. Мимо пролетал косяк белых птиц. О’Дэли лежал в траве, покрытой росой. Над ним клубился туман. В тумане возник силуэт. Он подошёл к Джеку и протянул ему руку.       — Майк, это ты?       — Джек? У тебя две руки?       — Правда?! —удивился Джек. Умиротворение исчезло, подступила тревога, и Джек проснулся. Когда он встал, в его глазах потемнело и он чуть не упал. Оглянувшись, Джек понял, что собутыльника и след простыл.       Дождь закончился. О’Дэли вышел из бара и побрёл домой. Придя домой, он слёг в постель. Его лихорадило.       С каждым днём положение Джека становилось всё хуже. Так, Джек был вынужден просить милостыню на улице. Однажды недалеко от него остановилось ландо британских аристократов. О’Дэли решил подойти к нему. Только он снял фуражку и направился в его сторону, как ландо тронулось. Ветеран устремился за ним. Он что-то кричал аристократам, но они не обращали на него никакого внимания.       — Что нужно этому ирландишке? — спросил один мистер у другого.       — Денег на выпивку, — ответил другой. — Обойдётся!       Ландо стало ехать быстрее. Джек не успевал гнаться за ним. Наступив в хлипкую грязь, он поскользнулся и упал в лужу, разбив колени и руку в кровь. К великому сожалению, ограниченные души осознают свою ошибку только на смертном одре. Спустя несколько дней Джек умер от столбняка, которым заразился после падения в грязь. Его могила, поросшая густым сорняком, вечно пустовала, и лишь однажды деревенский мальчик, забредший на кладбище, собрал маленький букет из вереска, и оставил его у надгробия.