Пасхальный благовест

      В апреле 1916 дублинский главпочтамт — немой свидетель человеческой драмы — приобрёл вид неприступного форта. Город объяла торжественная тишина. В преддверии боя в глазах лидеров восстания можно было заметить полную готовность биться до конца. Город погрузился в белоснежный туман. Члены Добровольцев и ирландская гражданская армия заняли позиции в сердце столицы. Ещё несколько сотен восставших собралось в Либерти-холле.       Главпочтамт стал для борцов за независимость штаб-квартирой. В его офисе разместились Джеймс Коннолли, Патрик Пирс, Томас Кларк, Шон МакДермотт и Джозеф Планкетт. После того, как восставшие заняли здание, над ним взмыло два зелёных республиканских знамени, на которых было написано золотистыми буквами: «Irirsh Republic». Древнеримский поэт Авиен назвал Ирландию «святым островом», и никто из тех, кто присутствовал при совершении такого великого исторического момента, как чтение Патриком Пирсом прокламации, в правоте Авиена не сомневался. Так или иначе, Отечество для человека всегда свято.       В глазах Патрика Пирса, некогда красивого мужчины, а нынче страдающего косогласием, который, будучи учителем, также прекрасно владел оружием — явственно отражался призыв к борьбе. Он читал прокламацию страстно, с горячей преданностью и любовью к Родине.       Воодушевлённый, в предвкушении сражения, Патрик читал: «Ирландцы и ирландки! Во имя Господа и ушедших поколений, от которых Ирландия унаследовала свои древние традиции государственности, она нашими голосами призывает своих детей сплотиться под Её знаменем и сражаться за Её свободу…».       Стоит сказать, что дублинцы, также погружённые в мысли о грядущем восстании, не слушали своего предводителя. Они были словно отрешены, их разум был оторван от земли. Однако нашлись и те, кто посчитал речь поэта весьма курьёзной. В те времена ещё никто не мог подумать о том, что эта самая прокламация станет первым достоянием страны.       Около приюта аванпост повстанцев на северо-западном углу, который возглавил Имон Кент, был готов к восстанию уже в первый день.       Среди повстанцев был молодой революционер и офицер Шон Маккензи. Его убеждения были близки к Томасу Кларку. Он считал, что ради того чтобы Ирландия обрела независимость, надо провести операцию, вырезать из тела страны паразита (столь нелестным словом он называл Британскую Империю).       Несмотря на эйфорию, дарованную торжественной атмосферой подготовки, в мысли Шона то и дело проникала тревога. Со стороны он мог казаться слепым и беспринципным. Ему ничего не стоило ранить в перестрелке дублинского полицейского — лживого предателя, потерявшего честь, забывшего о нации, пособника оккупантов, и он бы убил его, но — какая жалость! — только ранил.       — Мне это не впервой, — думалось Маккензи. — Почему я слышу своё сердцебиение?       Действительно, он был очень взволнован. На его побледневшем лбу выступили капли пота.       — Меня сотню раз могли убить в тюрьме, но не сделали это! Не убьют они меня и сейчас, а если убьют, то моё место займут другие и наконец прикончат британскую тварь, — возражал он себе. — Что же со мной сделалось? Неужели тюрьма сломила меня?.. Нет! Нет! Надо думать об Ирландии. Это придаст сил... А что в сущности есть Ирландия? Какого чёрта? Почему я задаю себе такие вопросы?! Ирландия — это моя страна и моя нация, то есть мой народ. А что значит страна и нация? Это не просто страна — это родная страна, Отечество. Народ — это все те, кто тебе дорог. В конце концов, это ты сам плюс другие! Нет! Это другие плюс ты сам! И неужели тебе даже не противно, что гэльскую траву топчут грязные британские лапы?!       Уверенность начинала возвращаться к Маккензи, но лихорадочный озноб тревоги всё же оставался. Он достал фляжку и сделал несколько глотков.       — В любом случае Рубикон уже перейдён, — в тёмно-зелёных глазах Маккензи постепенно начинала ослабевать тревога. — Если умру, то умру за свободу Ирландии. Нам поможет наш Милостивый Бог!       Маккензи подошёл к окну здания приюта. В стекле показалось блёклое отражение его рыжей шевелюры. Над столицей всё ещё клубился туман. Люди переговаривались, сновали из стороны в сторону. Все были воодушевлены общим делом. Будучи в жизни совершенно разными, в идее они являли собой одно целое. Воспоминание на время унесло Маккензи в тюремную камеру. В этот момент он подумал о тюремном надзирателе. Толстый и краснолицый святотатец. Маккензи сразу вообразил всю его брань, все его проклятья.       — Он издевался надо мной, — думал Шон Маккензи. — Я готов простить ему это. Я бы простил его, но ублюдок посмел оскорблять святого Патрика. Поистине, можно простить даже убийцу, но не того, кто паскудит твою веру.       Это воспоминание оживило повстанца. Он вновь воспылал ненавистью к врагу.       — Сассенах проклятый! Сволочь! — летела, словно стрела, мысль его измученного разума. — Все нас ненавидят. Всем на нас плевать! Америка, Британия, Шотландия... Шотландцы вообще английские лакеи! Протестанты! Лизоблюды!       Туман начинал постепенно расплываться. Тот, кто имел шанс пройти по улице в тот час, запомнил бы это на всю жизнь. Идя по дороге, вымощенной каменными плитами, он бы непременно вдохнул пьянящий хлад дублинского утра. Сквозь марево едва можно было заметить косяк пролетающих мимо птиц. Иные скажут: «Нет! Лучше дремать у камина, совсем забыв про газету, лежащую на коленях». Но это не о ирландцах. Они — отчаянные. Они — отверженные. Они — воины. Ирландцы — нация воинов, одна из немногих, кто смог сохранить свою страну, пусть и не в полном виде. Главпочтамт, можно сказать, сменил орало на меч. Конверты ирландской гражданской армии, казалось, нужны были лишь для того, чтобы прятать в них патроны. Ирландия — точно раненая амазонка, сражавшаяся до последней капли крови. Кто бы что не говорил, у неё женское лицо. Мария Уинфред Карни, Маргарет Скиннидер, Элизабет О'Фаррел, Констанция Маркевич... Их имена навсегда войдут в историю гордой малой нации.       Молодая медсестра, до этого разговаривающая о чём-то с военным, направившись на противоположную сторону, прошла рядом с Шоном Маккензи. Он улыбнулся. Она смущённо опустила голову и ускорила шаг. Когда девушка ушла, лицо Шона вновь стало хмурым.       — Наши жёны и дети. Вот за кого мы воюем. Ради них, — подумал он. Холодок пробежал по его коже. Маккензи снова улыбнулся, но на этот раз мрачно, затем достал фляжку и вновь сделал несколько глотков.       — Пожалуй, только Том поймёт меня, — подумал он. — Ибо я не знаю более никого, кто страдал также много и долго, как я.       Томом он называл одного из лидеров восстания — Томаса Кларка.       — Хочешь папиросу? — внезапно спросил знакомый голос. Шон поднял голову и увидал знакомые светлые вихры и синие глаза.       — Вулф! — воскликнул Маккензи, взяв папиросу. — А как давно ты вернулся из Белфаста?       — Да давно. Прошу прощения за то, что так и и не дал знать о своём приезде тогда. Ни одной весточки. Каюсь. Нельзя так, — ответил старый друг — лейтенант ирландской армии. Его звали Вулф Мёрфи.       Маккензи поджёг сигару, взял её в рот и спросил:       — Как там стишки? Пишешь?       — Разумеется, — ответил Вулф и похлопал товарища по плечу. — Я, конечно, не Патрик Пирс, но стараюсь. Вот. Послушай!       Восстань, земля моя родная!       Пускай течёт тиранов кровь!       Они нас топчут, проклиная,       Но мы отпор даём им вновь.       — Мне всегда нравились твои оды. Потом прочтёшь мне свой сборник.       — Когда?       — Завтра, например.       — Я не обещаю.       Внутреннее желание погарцевать давало о себе знать. Не миновало оно и Маккензи. Он говорил о войне так непринуждённо, словно Имон Кент был дирижёром, а они вдвоём находились в музыкальном театре.       — Тебе следовало бы заучить его наизусть.       — Зачем же?       — На всякий случай. Если завтра у нас с тобой не будет ни рук, ни ног, ни головы, чтобы ты смог прочитать мне всё на том свете, — Маккензи улыбнулся.       Вулф Мёрфи также улыбнулся, но, в отличие от тщеславной улыбки товарища, его улыбка вышла безумной. Зрачки его сузились, когда он посмотрел на небо. Розоватое небо светилось, словно костёр. Мёрфи почувствовал, как его обуял жар, но в то же время холодок пробежался по коже. Возможно, это был страх, но, если быть точнее, страх, искусно переплетённый с желанием.       — Подожди меня. Я скоро вернусь. — сказал Маккензи и удалился.       Вулф Мёрфи остался стоять рядом с окном.       — Вот я и здесь. — сказал он шёпотом и будто не заметил этого.       — Я здесь, словно былинка над костром, — подумалось ему. — Господи, если мне суждено в ближайшее время погибнуть, я в Твоём распоряжении. На всё Твоя воля!       Мёрфи достал из кармана крест и поцеловал его.       — Как же драматична! — стал думать он. — Как же драматична жизнь человеческая. Настолько она драматична, что перед нами стоит выбор между страданиями невечными и вечными. Какой же я тщеславный идиот. Что меня привело на это войну? Желание освободить Родину? Да. Но что же с гордыней делать? Некуда бежать от неё. Самообман. Бежишь от ответственности. Хочешь, чтобы для тебя всё хорошо закончилось. Как отвратительно! Но разве ж я не республиканец? Республиканец и умереть готов за республику. Что ж, тогда и наплевать на себя можно. Будь я последним гордецом и трусом на земле, я бы умер за неё, и главное, чтобы люди были счастливы... Гипотетические ситуации! Опять нахваливаешь себя! Мнишь себя святым. Духу не хватает признаться, что боишься дожить до старости, потеряв всех родных, умирая в постели, а потом ещё и отвечать за каждое слово. Проще ведь спуститься в ад на один день, чем на вечность. Но всё тело в озноб и зной кидает, когда представляешь как горячая пуля прожжёт твою грудь. Эйфория. Но если ты умрёшь не сразу, придётся помучиться, но не просто так же, а за Ирландию. В конце концов, святые муки в бесконечный раз лучше адских. Всякий, кто верует, хочет спастись. Это нормально, но почему же мне совестно так? Как камень на шее. Вот я сейчас вообразил себя страдальцем, мне совестно и я горжусь тем, что мне совестно. Моё тщеславие пронзило каждую мою клетку до такой степени, что я уже даже не вижу, где оно начинается. Всё гибель и гибель. Тебе, конечно, на себя плевать, потому что ты эгоист. Парадоксально. Мне бы возразили, но я знаю, что мои слова неоспоримы. Я умру — горе матери, сестре, но ведь ради них, защищая их от британских варваров. Я не трус, и сейчас я оправдан, но ведь я мечтал об этом с юности. Только бы винтовку в руки да рухнуть с ней в море крови, лишь бы смерти близких мне людей не видеть, а у них-то чувств как будто и нет! Поплачут, пройдёт год, и забудут меня. Порастёт моя могила вереском. Фантазии о собственной героической смерти — нарциссизм высшей степени. Единственное, что я могу сделать, — это сконцентрироваться на благородстве дела, выпавшего мне. Главное, что я сделаю это. И с чего это я взял, что умру? Очень даже может быть, что мне не повезёт со смертью, а если калекой вернусь, всё пропало. Суицид — грех и малодушие, жизнь калеки — страдание, которое не избавит тебя от ответа за ту грязь, которую ты изверг из своего сердца за всю жизнь.       Тут Вулфу действительно стало страшно. Пальцы его задрожали. Он глянул на них. Белые и тонкие — они дрожали, словно осиновые листья.       — Вот и проявилась твоя истинная натура, — сказал Мёрфи в мыслях сам себе. — Забудь о себе. Тебя не существует. Нет тебя и не было. Есть только повстанцы и народ Ирландии, а ты зарница и колос. Рази врага, а при необходимости отдайся серпу.       В это время как раз вернулся Шон Маккензи.       — Как поживаешь? — спросил он у Мёрфи.       — Нормально. — сухо ответил Мёрфи, кося глаза.       — Какое благо, что мы не можем читать мысли друг друга, — подумал он. — Как бы мне сейчас было бы стыдно. Я словно умом тронулся. Как же может быть такое? Тот, кто умом тронулся, уже никогда не признает, что он тронулся умом, а я вроде как ещё могу. — Мёрфи улыбнулся.       — Чему улыбаешься? — спросил Маккензи. Его зелёные глаза допытывали Мёрфи.       — Не знаю, — ответил Вулф.       — О чём два джентльмена так увлечённо болтают? — спросил военных подошедший к ним офицер. Его звали Генри Фланаган.        — Готов ли, Гарри, он же Генри Фланаган к восстанию? — ответил вопросом на вопрос Шон Маккензи и пожал ему руку.       — Будете сигару? — задал вопрос Вулф Мёрфи Фланагану.       Генри Фланаган был низкорослым черноволосым лейтенантом. Его карие глаза дружелюбно смотрели на мрачные лица новоявленных драматургов. Он нарисовался так же внезапно, как и молния в небе.       — Я надеюсь, что не помешал вам, — сказал он, беря сигару.       — Вовсе нет! — сказал Вулф Мёрфи.       — Недавно мне выпала честь говорить с самим Джеймсом Конноли. Это ум! Я прочёл все его труды. Моя беседа с ним только подтвердила, что он интеллектуал. Он во многом согласился со мной, хвалил за широту мысли. Что я ему сказал? А сказал я то, что Великобритания — тюрьма народов...       — Ну, это всем известно! — перебил его Маккензи.       — Я ещё не договорил, — продолжил Генри Фланаган. — Это тюрьма народов. Я мечтаю, чтобы против короны восстали также шотландцы, валлийцы и индусы.       — Шотландцев устраивает их ярмо, — возразил Маккензи. — Уэльс тем паче.       — По-моему в мнении Генри что-то есть, — сказал Мёрфи.       — Нет. Они такие же люди, как и мы с вами, — стал говорить Фланаган. — Понимаете, я как и Конноли, родился в Шотландии. Правда, он родился в ирландском квартале, а я жил среди шотландцев и знаю, что там тоже есть достойные люди.       — Возможно, — ответил Маккензи.       — Когда-нибудь придёт тот день и в мире не будет войн, — сказал Фланаган.       — Но в мире будут войны, — возразил Мёрфи. — Будут. Войны порождают человеческие страсти. Кого мне жаль в войне? Невинных жертв, гражданских, а также врагов.       — Ещё бы я к врагам жалость испытывал, — сказал Маккензи.       — А как же заповедь Христа?       — Это бытовых ситуаций касается. Наших недоброжелателей...       — Не надо! — ответил Мёрфи. — Всё это я уже слышал. Мы должны прощать врагов, но если хотят убить наших близких, порвать нашу Родину, то мы имеем полное право защищаться.       — Прощение — мать всего, — изрёк Фланаган. — С него начинается созидание. Очень жаль, что нередко нам приходится нести разрушение ради созидания. Я верю в человека. Гуманизм победит.       — Люди не распнут антихриста, — сказал Мёрфи. — Я хоть и неверующий, — сказал Фланаган, — но во многом с Христом согласен. Однако я всё же считаю, что мир и добро победят. Места антихристу в нашей вселенной, как и в нашем сердце, не будет.       — Как же вы наивны, — ответил Маккензи. — Человек настолько греховен, что даже не может день один прожить достойно. Вечно что-то мешает.       — Я родился в семье простого рабочего социалиста. Это у нас наследственное. Я глубоко убеждён, что все пороки будут побеждены. Мы это с вами не увидим, но, может быть, в следующем двадцать первом веке не будет больше войн. Люди забудут слово "империализм", а Первая Мировая война будет последней крупной войной человечества.       — Вы правы только насчёт последней войны, — сказал Маккензи. — Вторая, я уверен, уничтожит цивилизацию, а если и нет, то нанесёт такой ущерб, который никто из нас себе и представить не может. Я живу ради Ирландии. Для меня главное, чтобы она устояла.       — Может быть, социализм потерпит поражение, но кто сказал, что мы не можем победить?       — Известно ли вам, что господин Конноли — марксист-националист?       — Да, конечно. Просто он сказал, что социалист из другой страны ему товарищ и брат, а капиталист из Ирландии естественный враг.       — Но я уверен, он мыслит более трезво, чем вы. Иначе у нас бы не было ИГА.       — Честно, я уязвлён, но я вам это прощаю, мы же не какие-то там аристократы. В нашей республике все будут равны и не будет дуэлей.       — Вообще-то я аристократ, — сказал Вулф Мёрфи.       — Но вы ведь не считаете, что со мной тошно дышать одним воздухом?       — Нет. Вы ирландец. Такой же, как и я. И Кент, и Пирс и Кларк, и Конноли. Все мы ирландцы, и это главное.       — Вот и прекрасно! — ответил Генри Фланаган, поджигая папиросу.       — Я не против социализма. Все мы равны. Коннолли прав во многом. Правда, я поразился тому, что он, с присущей ему высотой интеллекта, верит в миф про Маконский собор. Вы читали его «Труд, национальность, религия»?       — Да. Читал. Помню.       — Но главное, что он, в отличие от большинства безбожников, уважает нашу ирландскую католическую веру.       — Гарри! — сказал, обращаясь к Фланагану, кудрявый молодой человек в военной форме.       — Джо! — ответил ему Фланаган, подняв руку. — Долан!       — Как поживаешь? — спросил его Джозеф Долан.       — Сложно сказать, — ответил Фланаган и улыбнулся.       — Всё та же улыбка. Право, сассенахи взлетят на воздух от зависти, — ответил Долан и усмехнулся.       — Не накаркай, Джо, — ответил, смеясь Фланаган. — Вот-вот начнётся стрельба. Любой из нас может стать Робеспьером. Не исключено, что пуля попадёт в челюсть. Рыцари были более предусмотрительными. Носили шлемы.       Шон Маккензи и Вулф Мёрфи посмотрели друг на друга, улыбнувшись. Оба они на минуту замолчали, наблюдая за разговором двух друзей.       — О, нет! Нет! Увольте! — весело крикнул Долан. — Лучше умереть, чем таскать на себе все эти железки. Средневековье! Розы, кровь и антисанитария!.. Мне приятель из Америки рассказывал недавно, как ходил на охоту. У него отказало ружьё. Тогда он стал орать во всё горло. Гризли испугались...       — Если своими глазами не увижу, не поверю, — сказал Фланаган.       — Почему? Такое бывает, но я хочу сказать, что охотнику просто очень повезло, — вмешался в разговор Шон Маккензи. — Он был ирландцем?       — Да, — ответил Долан. — Джозеф Мэттью Долан никогда не врёт. Маккензи пожал Долану руку.       — Тогда неудивительно. Кельтские корни дали о себе знать.       Вулф Мёрфи в это время словно летал в облаках. Казалось, что он не замечает происходящего вокруг.       — Мёрфи! — крикнул Маккензи.       — Прошу прощения! — неловко ответил Мёрфи.       — Ничего страшного, — успокоил его Долан и стал насвистывать мелодию «The devil is dead».       Джозеф Долан, на первый взгляд, мог показаться безнадёжным оптимистом. На самом деле же ему не давала покоя личная трагедия, случившаяся несколько месяцев назад, но до сих пор терзающая его сердце, оставившая за собой глубокое чувство вины. Однажды Джозеф и его приятель были на охоте. Там Джозеф случайно застрелил своего младшего брата, который спрятался в кустах. С тех пор он не мог избавиться от чувства вины. Маска оптимиста нужна была ему лишь для утешения. И сейчас, с ложной безмятежностью разговаривая с офицерами, он мучился.       — Возможно, сегодня всё закончится, — думал он. — А если не сегодня, то завтра или послезавтра. Не хочу заканчивать жизнь самоубийством. Лучше уйти с пользой для других. Я знаю, что только через кровь смогу искупить свою вину. — Он улыбался, но скорбь была видна в его холодных серых глазах.       — Вы умеете поднять настроение и боевой дух, — сказал Мёрфи Долану.       — Спрошу я его «How do you do?» и с ходу ему заряжу в балду. Пускай он, сволочь, идёт... вслед за британской армией, — процитировал Долан отрывок знаменитой песни.       — Сам Джеймс Конноли сказал, что я широко мыслю, — подумал Генри Фланаган. — Многие мои друзья не в силах понять это. Они люди своего времени. Очень и очень жаль, что я могу не увидеть этот новый мир. Даже если я вернусь живым, я не увижу нового мира, но он неизбежен так же, как изобретение электричества. Следует настроиться на бой. Неужели меня одного словно бьёт что-то по сознанию? Я же не трус! Ну смерть и смерть. Можно было бы рыдать и паниковать, если бы мы жили вечно и нас можно было только убить, но, так как мы все умрём, печалиться не стоит. Желательно без мучений, но это уж как повезёт. За это и умереть не жаль. Я же правильно думаю. Не надо себя убеждать в обратном... Не хочу страдать! Я боюсь боли. Не смерти я боюсь, а боли.       — Бенедикт Бреннан! — воскликнул Мёрфи, увидев у входа ещё одного старого знакомого.       — Доброе утро! — сказал высокий мужчина с каштановыми волосами и золотисто-зелёными глазами.       — Бен! — сказал Маккензи.       — Шон! — ответил Бреннан.       — Образно выражаясь, я здесь по зову Фемиды. Для меня главное восстановить справедливость.       — На этом свете ты её не найдёшь, — ответил Маккензи.       — Нет! Так говорит тот, кто не верит в справедливость.       Бенедикт Бреннан был ревностным поборником справедливости. Он считал, что её надо добиваться любой ценой, даже если при этом придётся проливать кровь, в отличие от Шона Маккензи, что из-за пролития крови терзался бы угрызениями совести. Для него не существовало не Ирландии, не Британии — он видел лишь страдающих от несправедливости и тех, кто попирал их права. Внешне Бреннан казался хладнокровным, на слова был довольно скуп, внутри же него витала буря эмоций, которую он, словно необузданную лошадь, мастерски держал на привязи самообладания. "Только через кровь восторжествует справедливость", — повторял он себе время от времени. Тем не менее, не было ни одного человека в Ирландии, кого так же сильно смущала кровь.       Узнав однажды, что Том Кларк пытался взорвать лондонский мост, Бреннан был шокирован, но смог привести себя в чувства и убедить себя в том, что это необходимо. Вскоре отряд Королевского Ирландского Полка наткнулся на аванпост повстанцев. Ударила первая пуля, которая сразила рядового повстанческой армии. Завязались кровопролитные бои.       Шон Маккензи схватился за винтовку и стал стрелять, целясь в пособников англичан.       — Вы не ирландцы! — сквозь зубы шёпотом процедил он.       За минуту он убил уже троих.       Повсюду мелькали чёрно-пегие и зелёные мундиры. Первые принадлежали врагам, вторые героям. Удача была на стороне британцев. Они несли очень малые потери.       — Это самоубийство, — подумал Генри Фланаган, снял с предохранителя револьвер и кинулся в атаку.       Один из солдат показался Маккензи очень похожим на толстого надзирателя, но было ясно, что это не он. Однако это вызвало небывалый всплеск эмоций в душе Шона.       — Erin go bragh! — воскликнул Шон Маккензи и выстрелил в солдата из винтовки. Тело с грохотом рухнуло на землю. Из него ключом била кровь, заливая каменную плитку дороги. — Это тебе за нашу Ирландию, лоялистский ублюдок!       Кровь извергалась из ранений, словно поток гейзера. Бесконечно перезаряжались винтовки и пистолеты. К этому моменту туман окончательно рассеялся, уступив место ослепляющим лучам солнца. Они бросали свет на штыки и рубиновые реки, затопляющие тротуары, точно цунами.       Вулф Мёрфи поцеловал крест, достал из портупеи револьвер и кинулся навстречу солдатам. Мгновение, и он остановился. Его пальцы дрожали, а сердце колотилось.       — Назад нельзя! — пронеслось в его мыслях. В ту минуту его действительно охватил животный страх, присущий всем людям в большей или меньшей степени. — Они убьют всех нас.       Мёрфи сделал усилие над собой и двинулся в атаку, ранив одного и убив другого. Сразу после на землю с надрывным криком, обливаясь кровью, упал Фланаган, раненный в живот. Шон Маккензи и Джозеф Долан бросились ему на помощь.       — Фланаган! — крикнул Вулф Мёрфи в отчаянии. Он на минуту потерял бдительность. Мёрфи услышал шорох сзади, обернулся и быстро среагировал. Одновременно прогремело два выстрела. Враг упал на землю, тяжело раненный в голову. Мёрфи был убит.       Лежа среди других раненых, Фланаган захлёбывался кровью и стонал.       Бреннан и Маккензи умоляющим взглядом смотрели на доктора. Доктор лишь покачал головой им в ответ и сказал:       — Чтобы облегчить агонию, я дал ему опия. Периодически надо давать ему воды.       — Я умираю? — хриплым шёпотом спрашивал Фланаган, тяжело дыша.       Маккензи против своей воли сказал:       — Да.       Из глаз Генри Фланагана потекли слёзы.       — Когда-нибудь в мире не будет войн, — сказал он. — Не уходи. Говори со мной.       Лицо его бледнело, он обливался холодным потом.       — Джеймс Конноли мог бы тобой гордиться, — скорбно произнёс Бреннан.       В глазах Фланагана всё расплывалось. На время ему казалось, что он всё ещё лежит на земле — так явственно видны были ему очертания приюта и лица вражеских солдат. Услышав выстрелы, он испуганно вздрагивал.       — Всё хорошо. Всё хорошо, — говорил Маккензи. — Скоро всё закончится и ты будешь в раю.       — Ты правда так думаешь? — раненый нескладно улыбнулся. Он был бледен, словно фосфор.       — Конечно, — опередил его Бреннан.       Постепенно бои начинали угасать.       Внезапно, запыхавшись, к повстанцам прибежал Джозеф Долан. У него была перевязана рука.       — Мне немножко продырявили руку, — сказал он, горько улыбаясь. — А вот Мёрфи...       — Что?! Что с Мёрфи?! — встревоженно спросил Маккензи.       — Я нашёл его труп рядом с трупом сассенахского прихвостня, — стал говорить Долан. Из его глаз потекли слёзы. — Вероятно, они убили друг друга. Вулф был мгновенно ранен в сердце, а враг в лоб.       На это короткое мгновение Маккензи и Бреннан отвлеклись от Фланагана. Когда они бросили на него взгляд, он был уже мёртв.       Долан тихо промолвил:       — И Фланаган тоже... Хотел бы я быть на их месте.       Бреннан молча перекрестил мёртвеца, а Маккензи поцеловал его в лоб.       — Сколько крови мы пролили. Сколько крови пролили, — стал думать Бенедикт Бреннан. — Люди слабоверны и бессильны, словно младенцы. Из-за этого и взводим курок. Не от могущества взводим, но от беспомощности. Но верю, с новым днём родятся иные, праведные. Винтовки им будут не нужны, потому что они будут крепки. Однако прежде, чем они родятся, мы сойдём в могилу. Грядущее поколение возлюбит Провидение, в Нём будет их жизнь. Будут счастливы быть с Ним. Вселенная распахнётся перед ними снова, и они увидят то, что мы не смогли разглядеть.       Британские войска, понеся небольшие потери, смогли перегруппироваться и провести несколько атак на аванпост, вынудив в итоге защищавшую его небольшую группу повстанцев сдаться. Бенедикт Бреннан и Джозеф Долан к тому времени были уже сражены вражескими пулями. Шон Маккензи отдал повстанцам приказ о сдаче. Он крикнул: «Ирландские офицеры не сдаются»! — и выстрелил себе в висок.       Остальная часть приюта оставалась в руках восставших. Восстание только начиналось. Кровь лилась всю Пасхальную неделю, и восстание это было лишь предтечей жестокой борьбы за независимость, которая унесёт ещё множество жизней. Отчаянная нация словно человек под обломками — она не отступит, до конца будет бороться за свои права с оккупантами, даже если придётся уничтожить всех, кто сочувствует супостату.