Как умирают фении

      Близился конец Пасхальной недели. Здание главпочтамта пожирали огненные языки. Восстание было обречено на поражение. Дым валил с горящих стен, словно грязная вата. Зловещие алые огоньки вместе с гарью только усиливали это ощущение безнадёжности. Так или иначе, Пирс заранее знал, на что идёт. И он, и другие повстанцы знали: не исключено, что восстание потерпит крах. Однако Патрик Пирс, будучи поэтом и патриотом, верил, что их кровавая жертва не будет напрасной. В здании уже было сложно дышать, но никто не желал его покидать. На землю падали обломки. Имперский сакс не желал выходить один на один с Падди — он предпочитал изматывать его артобстрелом, что, стоит признаться, у подлеца отлично выходило.       Ирландцы... Они первые примерили на себя роль отважных героев в горящем здании. Они настолько мастерски вошли в свою роль, что не заметили полного самозабвения и приближение часа тернового венца.       На истоптанном полу лежал тяжелораненый лейтенант. Зелёный китель его, смятый, как клочок бумаги, был весь забрызган алыми кляксами. Глаза офицера застилала кровавая марь. Его лицо белело вместе с потерей жизненных сил. Он ничего не говорил, но только тяжело дышал и стонал. Медсестра, сидящая рядом с ним, вытирала ему лоб платком. Офицер не видел её руки — ему казалось, что с ним говорят Патрик Пирс и Томас Макдона. Он отвечал призрачным образам различными невнятными фразами. Восстание было обречено на провал, но офицер свято верил, что ещё есть шанс на победу. Сначала он беспрестанно стонал, затем утих, уставившись лихорадочными глазами в потолок.       — Билли, всё хорошо, — говорила медсестра. Её звали Кэтлин О'Кейси, и она действительно была сестрой раненого. Несколько часов она дежурила над ним, давала воды, вытирала кровь.       К Кэтлин, хромая, подошёл Шон Макдермотт. Он был вынужден ходить с тростью ввиду последствий болезни.       — Кэтлин, как Уильям? Совсем плох? — спросил он медсестру.       — Да, — шепнула она.       — Уходи отсюда. Ты погибнешь просто так.       — Я никуда не уйду.       Макдермотт глубоко вздохнул и молча направился в сторону, где находились Мария Уинфред Карни и раненый Джеймс Коннолли.       — Билли, всё будет хорошо. Мы победим, — говорила Кэтлин брату, поднося к его губам кружку с водой.       — Англичане уже здесь? — спросил Билли (ему показалось, что они врываются в здание Главпочтамта).       — Нет-нет! Им не пройти! — нервным голосом проговорила Кэтлин.       — Только и могут, что убивать гражданских, — подумала девушка. — Возможно, мне всё же придётся уйти. Во всяком случае, я уверена, что если мы сдадимся, то мне не позволят здесь остаться       — Я вижу зелёное знамя. Оно здесь? Правда? — беспокойно спросил О'Кейси.       Знамени рядом не было. Кэтлин не знала, что сказать. Спустя мгновение она ответила:       — Оно всегда здесь.       — Он здесь, Кэтлин? Флаг!       — Да, Билли. Флаг всегда с нами. Всегда в сердце каждого ирландца.       — Я вижу святого Патрика, Кэтлин. Я умру?       — Ты будешь жить всегда! — возразила она в слезах, стирая кровавый платок в металлической чашке.       — Я вижу его. Он... стоит рядом... с тобой...       — Он всегда с нами.       — Да...       В это время Патрик Пирс разговаривал с Джеймсом Коннолли.       — Если мы не остановимся, тысячи жизней будут обречены на смерть, — начал говорить Патрик Пирс. — Мы уже проиграли. Они превосходят нас во всём, кроме храбрости.       — Что ж, Патрик. Мы знали, что так может быть, но мы рискнули. Скорей всего, мы вынуждены будем капитулировать, — ответил Конноли, сидящий на полу с перевязанной лодыжкой. Рядом с ним была Мария Уинфред Карни.       — Карни, уходи! — сказал Конноли, взглянув на женщину.       — Я не уйду! — протестовала она. — Я имею такое же право отстаивать интересы Ирландии. Вы сами говорили, что в Республике мужчины и женщины равны. Этот Главпочтамт и есть наша Республика.       — Уходи! Это приказ! — крикнул Коноли.       — Это приказ командира! — сурово добавил Патрик Пирс.       Девушка ничего не ответила, но не сдвинулась с места.       Минута тянулась очень долго и тревожно. Кэтлин очень хотелось спать.       — Всё кончено, — пронеслась мысль в её голове. — Вскоре мы вынуждены будем эвакуироваться. Другие помогут мне перенести Уильяма на носилках в новую штаб-квартиру, где он спокойно умрёт. Не хочу, чтобы он умирал! Неужели его уже нельзя спасти? Хотелось бы мне не возвращаться из этого здания. Да, Уильям умрёт, тут не может быть сомнений. Хотелось бы и мне умереть вместе с ним. Я представляю, какую он испытывает сейчас боль. Если обжечься о пламя свечи больно, то пуля — это просто ад. Как же не хочется, чтобы всё так кончилось. Ирландия будет стоять на костях наших солдат, поэтому фундамент её будет самым крепким. Она будет жить. Мы начали это дело, закончат его грядущие поколения. Ирландия... Да, Ирландия — это хорошо, но — Боже! — как же тяжело терять близкого человека! Война есть война, но она ненавистна любой женщине.       Глаза Кэтлин склеивались от конъюнктивита, она сжимала руки в кулаки и тёрла ими веки.       — Уильям, тебе стало лучше?— спросила она раненого брата и подумала: «Какой же глупый и безнадёжный вопрос»!       — Да, — ответил брат. — Не беспокойся обо мне. Мой чёлн давно ждёт меня в тумане.       Глаза раненого выгорели, сам он был бледным, словно смерть — ему оставалось уже совсем недолго.       Послышался шум суеты. К Кэтлин подошёл Шон Макдермотт и сказал:       — Эвакуируемся. Наши пробили туннель через стену соседнего здания. Мы сможем занять новые позиции в доме № 16 по Мур-стрит.       Кэтлин окинула Макдермотта усталым взглядом. Он тоже глянул на неё, опираясь бледной тонкой ладонью на трость.       — А у него красивые глаза. Я это только сейчас заметила, — подумала Кэтлин. — Странно, что я думаю об этом здесь, среди крови и дыма.       — Помогите! — крикнула Кэтлин санитарам, стоящим рядом.       — Совсем рядом мой чёлн, — хрипло проговорил О'Кейси. — Ты видишь его?       Сделав паузу, Кэтлин ответила:       — Да. Он совсем рядом. Потерпи, — на глазах её блеснули слёзы. — Скоро он возьмёт тебя в свои края.       Вьющиеся огненно-рыжие волосы О'Кейси были спутаны. Костяшки на пальцах выступили так, что можно было подумать, что на них нет кожи.       — Кэтлин, я хочу наружу, — прохрипел он с юношеской непосредственностью, хотя ему было уже тридцать лет.       — К сожалению, туда нельзя, — ответила сестра. Уильям сделал над собой усилие и возразил:       — Хотелось бы умереть в росистой траве... Жаль, что не получится.       Повстанцы закончили эвакуацию и всё ещё отстреливались, однако каждый из командиров уже чётко понимал, что восстание загублено.       — Все подразделения должны сдаться, — говорили они. — Мы уже проиграли. Подумайте о народе. Перешагнём через гордыню и капитулируем, иначе погибнут тысячи.       — Джеймс сказал, что расстреляют только тех, кто подписал прокламацию. Остальных отпустят. Мы возьмём этот удар на себя ради будущих поколений! Да здравствует Ирландия!       Стало шумно. О'Кейси уже совсем изнемог и не мог разобрать, что происходит.       — Мы побеждаем?! — спросил он сестру, впившись ногтями в её рукав.       — Да, — неуверенно стала говорить она. — Да, Патрик Пирс говорит, что англичане скоро капитулируют. Да. Это Победа.       — Слава Христу! — хриплым шёпотом воскликнул раненый и улыбнулся.       — Мы погибли. Мы вынуждены капитулироваться, — громко сказал подошедший к О'Кейси солдат. — Мы побеждены.       О'Кейси вздрогнул. На его бледном лице застыла печать ужаса. Шокированный, он не мог принять происходящее, и, широко распахнув глаза, испустил дух.       Солдат, совершивший непростительную оплошность, с тех пор не мог забыть этого измученного взора. Он корил себя за то, что не смог промолчать. Лицо мертвеца будет сниться ему ещё долгие годы.       За капитуляцией повстанцев последовала вереница казней. Пламенные поэты Патрик Пирс, Томас Макдона и Джозеф Планкетт нашли свою смерть у расстрельной стены. Последний за несколько дней до предполагаемой даты восстания был вынужден лечь в больницу, где перенёс операцию, но, несмотря на это, сбежал с больничной койки, чтобы принять участие в восстании. Даже не сняв бинты, он присоединился к своим товарищам в Главпочтамте, был одним из семи лидеров, подписавших Прокламацию о создании республики. Шон Макдермотт подставил свою грудь под пули, написав перед этом: «Я счастлив как никогда в жизни. Я умираю ради того, чтобы жила ирландская нация!» Он так же, как и Планкетт, принимал участие в восстании, будучи физически нездоровым — переболев полиомиелитом, был вынужден ходить с тростью.       Покидая Почтамт, Томас Кларк восклицал: «Мы вынуждены оставить Главпочтамт. Парни великолепно сражались, и этот бой спасёт душу Ирландии». Перед расстрелом он сказал: «Я и мои товарищи, подписавшие Прокламацию, нанесли первый удар из тех, что приведёт Ирландию к свободе. Следующий удар, который, без сомнения, будет Ирландией нанесён, завершит наше дело. С верой в это мы умираем счастливыми». Доблестный командир Имон Кент завещал: «Я оставляю ирландским революционерам, которые готовы пройти той же тропой, что прошёл я, следующее напутствие: никогда не вступайте в переговоры с врагом, никогда не сдавайтесь в надежде на его милость, но бейтесь до конца. Ирландия показала, что она является единой нацией. Наше поколение достойно зваться её доблестными сынами ничуть не меньше, чем любое из предыдущих. И в будущем Ирландия почтит тех, кто отдал за неё всё в 1916 году».       Джеймс Конноли тоже закончил свою жизнь так, как подобает фению. Из-за тяжёлой раны он содержался в отдельной комнате в тюрьме Килмэнхем. Врачи утверждали, что его ранение смертельно, однако военно-полевой суд приговорил его к смертной казни. 12 мая 1916 года революционера принесли на носилках в тюремный двор, где он смог исповедался. Да, стоя на краю могилы, Коннолли вновь уверовал в Бога. Можно было бы подумать, что его обуял страх, но дело было в том, что командир попросил священника молиться за солдат расстрельной команды, добавив: «Я буду молиться за всех людей, которые исполняют свой долг в соответствии со своими понятиями». Британские солдаты привязали израненного Коннолли к стулу. Грянул залп. Командир был расстрелян, но уже никто не мог остановить начинающийся пожар. Ирландская нация пробуждалась с новой силой. Умытая кровью, она преобразовывалась, поднимая меч свободы, и победила.