Часть 6

Замок щелкнул когда Том закрыл за собой дверь. Гермиона дернулась так резко, что тетрадь едва не вылетела у нее из рук. Пальцы судорожно сжали обложку до побелевших костяшек. Она замерла не оборачиваясь, только шея напряглась, выдавая что она слышит каждый его шаг.  Том смотрел на ее спину. Чувство эйфории зародившееся в его груди ранее, отступало. Он даже не понял, что почувствовал. Злость, за вторжения в своё личное, туда, куда он ее не приглашал или неверие от того, что она действительно это сделала. Он ощутил как кончики пальцев закололо от магии. Ладони стали сухими и горячими.  — Ты что, читаешь мой дневник? — В голосе всё же преобладало неверие. Удивительно, но звучал он почти ровно, нарушаемый лишь легкой хрипотцой. В горле першило, будто парень наглотался пыли.  Гермиона, словно только поняла, что именно держит в руках. Посмотрела на тетрадь, и наконец повернулась к нему. Щеки залил неровный румянец, розоватые пятна, от скул к шее. Тетрадь полетела на стол с глухим стуком. — Что ты?! Нет. Конечно нет! — Ее взгляд был напуганным, она сделала шаг к нему, но тут же остановилась. — Я не читала правда. Просто посмотрела. Том прошёл к столу не глядя на нее. Каждое движения давалось с трудом, ноги словно налились свинцом, и в то же время внутри всё вибрировало, требовало действий. Он взял дневник. Пальцы скользнули по обложке, нащупывая знакомые неровности. Он прижал тетрадь к груди.  Нужно было убрать его. Как он мог забыть спрятать дневник? Если она увидит ранее сделанные записи о ней самой, те, где каждая буква дышала ненавистью, те, где он уносился в мечтания о ее смерти и смаковал подробности.  Как прекрасно могли бы закатываться ее глаза в предсмертных муках… Это могло существенно помешать его планам на эту девушку. Он сглотнул, горло перехватил спазм.  — И как много ты успела посмотреть? — спросил он не повышая голоса. Спросил у тетради, потому, что на нее смотреть не мог.  — Я не читала. — Девушка говорила спокойно, от того звучала убедительно. — Прекрати намекать, будто я лгу. Я говорю правду.  — Я верю своим глазам Гермиона. Я знаю что видел. Дневник был в твоих руках и он был открыт, а твой нос уже полностью зарылся в то, за что любой другой уже лишился бы этого носа.  — Я увидела тетрадь, на ней имя. Твоё или одного из двух мужчин проживающих в этом доме. Просто взяла в руки. Ничего больше. Открыла, чтобы… Не знаю, просто открыла, это вышло машинально и в этот момент вошел ты. Я как раз собиралась его положить на место. Правда.  В этой тетради были не просто слова. Там была правда о Тайной комнате, о василиске, о том, как забавно и нелепо оборвалась жизнь этой девчонки, Уоррен. Хотел ли он когда-нибудь поделиться этим с Гермионой? Возможно.  Ему даже хотелось показать ей саму комнату, провести её по темным коридорам. Но для этого нужно начать полностью ей доверять. Быть уверенным, что она не предаст, как предают все «обычные» люди. Сегодняшний день стал их маленькой тайной. Они оба использовали Непростительные заклинания на глазах друг у друга. Если Гермиона умна, а она, очевидно не глупа, то понимает, любой её донос на него станет её собственным билетом в Азкабан. Сегодняшний день связал их крепче, чем венчание. Но полагаться на то, что она ничего и никому не расскажет из страха - это дешёвая иллюзия контроля. Знание, что можешь полностью доверять человеку потому что он сам выбирает быть с тобой, разделяет твои ценности и считает твои секреты своими, вот фундамент способный выдержать всё. Но Том не знал, что на самом деле тлеет в её кудрявой голове. Он не мог контролировать её, а у неё был компромат. Рациональная часть его разума шептала, что от таких свидетелей избавляются. Но он только что осознал: она ему необходима. Он не мог позволить какому-то «недоразумению» лишить его этой редкой, драгоценной находки. Нельзя упускать желаемое. Конечно, оставался риск. Риск того, что она не откроется, не поверит, не примет. Не захочет стать его частью. Тогда ему придется стать для неё не тем, кому хочется верить, а тем, кому физически невозможно перечить. Ему просто придется найти рычаг, который прижмет её к нему навсегда. Но если она всё-таки успела прочесть те ранние записи... Я убью эту суку…  Убью ее как только у меня появится возможность… О, это было бы досадно. Гермионе, при всей её внезапной жесткости, вряд ли понравится читать о том, как он смаковал детали её предсмертных мук. Эта крошечная оплошность могла выстроить между ними стену раньше, чем он успеет оплести ее колючей проволокой своей любви. Нужно всего лишь выяснить, что она успела прочесть. Однако, если судить по её поведению… Она была совершенно спокойна. В её глазах не читалось ни страха, ни осуждения, ни какой-либо другой эмоции, которая могла бы подсказать ему, что она напугана. — Увидела имя — Повторил он. Губы растянулись в той самой усмешке, которую он приберегал, для самых безнадежных лжецов. Обычно этого бывает достаточно, чтобы маска спокойствия врунишки треснула и проявились его истинные эмоции. — И поэтому открыла? На чужой тетради написано чужое имя Гермиона. Ты знаешь, зачем люди это делают?  Она открыла рот, собираясь что-то вставить, но тут же закрыла его, шумно выдохнув через нос. Том наблюдал как его женщина собирается с мыслями. — Мне стыдно, что я проигнорировала очевидное и взяла твою вещь без разрешения. Прости. — Её голос вдруг просел, стал жестче, в нем прорезались те самые нотки праведного гнева, которые он так ненавидел в других, но находил интригующими в ней. — Но больше мне стыдиться нечего. Я сказала правду. Я не читала. Хочешь верь, хочешь нет, твоё дело. Но я не заслуживаю того, чтобы выслушивать от тебя подобные унижения Том. Она резко развернулась, каблуки ботинок стукнули по полу, слишком громко, слишком твёрдо для того кто только, что оправдывался. Но ему нравилось. Приятно наблюдать, как она может меняться в зависимости от обстоятельств. Сейчас она отстаивала себя. Защищалась. Но ещё не знала, что в дальнейшем именно ему предстоит взять на себя эту ответственность. Твердой и упрямой походкой она пошла к двери. Спина ровная. Но его взгляд опустился ниже, на девичьи стройные ноги.  На то, как ее левая ступня, та самая, которую она сегодня подвернула, сейчас как ни в чём небывало ступает по полу.  — Твоя нога. — Что? — Она замерла у двери, не понимая, к чему он клонит. — Твоя нога. — Терпеливо, почти ласково повторил он — Ты больше не хромаешь. Он видел, как она медленно опустила голову и глупо уставилась на свою левую ногу. Это было восхитительно. Сначала на её лице отразилось полное непонимание, брови сошлись к переносице, губы приоткрылись. А затем пришло осознание. Зрачки расширились, поглощая радужку.  — Ты обманула меня. Зачем? Гермиона перевела взгляд на него, сделала глубокий вдох и он заворожённо наблюдал, как она преображается. Расправила плечи и выпрямилась, словно клинок, выходящий из ножен. Выдох. Она вскинула голову, и в её глазах вспыхнул такой яростный, первобытный огонь, какого он никогда в ней не видел. Она не просто защищалась, она принимала вызов на дуэль. — Что ты хочешь услышать? — В её голосе зазвенела сталь, от которой у Тома сладко потянуло под ложечкой. —  Да! Я солгала.  Она шагнула к нему, сокращая дистанцию до опасного минимума, и замерла почти вплотную. Том даже на мгновение растерялся от этого напора. В ней не осталось и тени той «правильной» девочки, которую он планировал приручать. Перед ним стояла женщина, которая знала цену лжи и не собиралась за неё извиняться. — Тебе нужно было время прийти в себя. Я видела тебя. Видела твой взгляд. Ты бы убил его Том. Я знаю это. Именно об этом я тебе и говорила. Если бы я тебя не остановила, мы бы сейчас занимались тем, что искали способ как избавится от трех трупов. Ты спрашиваешь зачем? — Не выдержав она всё же опустила глаза и заговорила тише, в голосе проступили ноты горечи и боли — Я не могла смотреть как ты себя убиваешь. Это бы разрушило тебя.   Она осталась стоять на месте. Больше не пытаясь сократить расстояние, но вернула ему взгляд полный надежды на понимание.  — Ты стал бы жить с этим грузом. С этой тяжестью. И я подумала... если дам тебе немного времени, если ты выдохнешь, если просто посидишь и подумаешь... то может, выберешь что-то другое. Он никогда не задумывался о том, что его поступки способны его разрушать или ломать. Еще более удивительным стало то, что об этом подумал кто-то другой. И пусть его не пугала перспектива убийства отца, да и всех Реддлов вместе, подобная забота от Гермионы была приятной хоть и не совсем понятной. Но они видели мир по разному, так что это нормально.  Том смотрел на нее и чувствовал как внутри под рёбрами разливается тепло. Конечно мысль о том, что Гермиона обманула его была неприятной. И такого допускать больше нельзя, но... кажется именно сейчас между ними и зарождалось, то самое доверие которое он надеялся получить от нее.  Она не боролась с ним. Она не пыталась его переубедить. Переделать. Она дала ему возможность подумать на холодную голову и принять правильное решение. И сделай он другой выбор, приняла бы и его. Почему-то ему показалось, что это самая романтичная хуйня которую он когда либо слышал, и от этого на его лице неожиданно для него самого появилась улыбка. А по коже от пояснице к шее мурашками пробежал знакомый зуд. Захотелось коснуться ее. Прижать к себе так сильно, чтобы она буквально оказалась внутри него.  Он сжал пальцы в кулак, сдерживаясь, чтобы не сделать это прямо сейчас. Черт. Он точно больной на голову. Она правда была готова помогать заметать следы? Не просто смотреть. Прятать трупы? Лгать? Уничтожать улики? Она чертовски идеально ему подходила. — И ты бы помогла мне от них избавится?  Возможно ей хотелось услышать что-то другое. На мгновение, прежде чем она повернулась и пошла к кровати, ему показалось, что в её глазах мелькнуло разочарование. — Конечно, это всё, что ты услышал.  Том сунул дневник в свою сумку, затянул шнуровку и повернулся к ней. Гермиона сидела на краю кровати, подобрав под себя ногу, ту самую, как оказалось здоровую. Она пристально смотрела на него, и в этом взгляде больше не было ни боли ни оправданий.  — Давай лучше обсудим наши дальнейшие действия. У меня есть предложение, но допускаю, оно тебе не понравится. Том медленно подошёл к креслу, стоящему напротив кровати, но садиться ни стал. Оперся рукой о высокую спинку, разглядывая девушку. — Ты хочешь обсудить наши планы — Произнёс он задумчиво, пробуя слова на вкус — После того, как призналась, что солгала мне, чтобы манипулировать моим состоянием? Гермиона не отвела взгляд. — Я солгала, чтобы уберечь тебя от возможной ошибки. Если для тебя это одно и то же, значит, я ошиблась в тебе. — Ты могла просто уйти. Оставить меня и это бы никак тебя не коснулось.  — Могла. Но решила, что ты важнее.  В комнате повисла тишина. Где-то внизу часы пробили время ужина, мягкий, старомодный звон. Том смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он смотрел и не понимал, как такое возможно, что очевидно глупый поступок, а становится участницей чужого преступления это глупо, может откликаться в нем теплом и желанием делать для нее тоже самое.  Сейчас увидев ее темноту, она казалась ему еще более светлой. Более ценной для него. Том выдохнул. Сам не заметил, что задержал дыхание. — Ты не ошиблась — Сказал он наконец. Голос прозвучал ниже, чем обычно. — Но если ты ещё раз соврёшь мне, Гермиона, я... И не закончил. Потому что сам не знал, что последует за этим «я». Угрожать ей смертью? Это было бы ложью. После того, как её руки, её голос, её присутствие стали для него необходимы, как воздух? Она ждала. Тёмные глаза блестели в полумраке комнаты. — Что ты сделаешь? — Спросила она тихо. Смерть от его руки ей больше не грозит, но это не значит, что он не сможет наказать ее другим способом.  — Я ещё не решил — Ответил он честно. — Но тебе это не понравится. Гермиона моргнула. И вдруг, он готов был поклясться, уголок её губ дрогнул в намёке на улыбку. — Том — В голосе проскользнула привычная мягкость. Такая с которой она обращалась к нему все последние дни. — Сядь. Пожалуйста. Нам правда нужно поговорить. И он подчинился. Вместо того чтобы выбрать кресло и сохранить дистанцию, он подошёл к ней и сел рядом на край кровати. Матрас ощутимо прогнулся под его весом. Гермиона непроизвольно качнулась в его сторону, и на долю секунды её плечо коснулось его. Это мимолетное тепло обожгло его сильнее, чем любое заклинание. В голове это мгновенно превратилось в символ: она сама тянется к нему, даже когда он обещает ей расправу. — Итак, вот что я предлагаю...

***

Комната была наполнена тишиной. Гермиона всё так же сидела на краю кровати, но теперь одна. Девушка порывалась выйти, дать возможность подумать одному, но Том убедил ее остаться, так ему было спокойнее. Он выслушал предложение… хотя нет, скорее просьбу Гермионы, спокойно, чем удивил ее. Она переживала, что он сразу воспримет предложение в штыки. Но Том выслушал, а после принялся в задумчивости расхаживать по комнате, пока не наткнулся на собственное отражение в старом, потемневшем от времени зеркале, висевшем на стене. Он думал. Вот только не о том, о чем просила его Гермиона. На самом деле решение было легким. Теперь когда он расставил приоритеты…  Из зеркала на него смотрел мальчик с идеальными чертами лица и с тёмными глазами, полная копия глаз человека которого он презирал. Человека который сейчас с идиотским энтузиазмом упаковывал чемоданы, чтобы отправиться умирать за страну, служить которой, сам никогда не планировал. Но который не имел для него никакого значения. Больше нет. Отражение в зеркале смотрело на него спокойно, почти насмешливо. Сможет ли он спокойно жить, зная, что этот человек продолжает ходить по этому миру? Он заметил как Гермиона склонила голову, скрыв лицо в ворохе пышных кудрей. Она наверняка вымыла их тем дорогим мылом, что стояло в ванной. И пахла сейчас иначе. Не так, как ему нравилось. Том поймал себя на мысли, что хочет зарыться лицом в это мягкое облако, сбить этот чужой запах своим, вернуть то, что уже принадлежало ему.  Как же легко принимать решения, когда знаешь, чего хочешь…  — Это же был твой план Гермиона.  Девушка в отражении резко подняла голову и их взгляды встретились.  — Знаешь почему я согласился с ним? — Он сделал паузу, но девушка не решилась что-либо сказать, молчала. И тогда он продолжил. — Я хочу чтобы он сдох. Хочу знать, что жизнь покинула это ничтожное тело, которое посмело меня бросить. Я отчетливо представил себе как он истекает кровью в каком нибудь окопе, среди чужих ему людей, как умирает на сырой земле с мыслью, что он один, что никому не нужен. Ровно так как я не был нужен ему. — Очередная пауза, чтобы разглядеть в глазах Гермионы напряжение от ожидания его вердикта. — И я считаю это было бы справедливо.  Она смотрела не отрываясь. Ждала.   — Но теперь ты просишь иначе. Ты просишь от меня милосердия к людям, которые этого не заслуживают. И я соглашусь на твой новый план. Я подарю им жизнь, всем троим, раз ты так хочешь.   Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но он остановил ее продолжив: — Знаешь, в этом есть определенное изящество. Смерть - это слишком просто. А наблюдать, как он теряет всё, день за днем осознавая свое ничтожество... Это почти поэтично. Он наконец повернулся к ней и медленно двинулся в ее сторону.  — Но для меня важно, чтобы ты понимала, дело не в твоих доводах. Мне плевать на их деньги. Плевать на дом. Плевать на то, что скажут маги или маглы когда увидят на моих счетах крупные суммы и станут задаваться вопросом, откуда это взялось. Я сирота из приюта, который привык выживать без всего этого. И проживу без этого еще столько же если потребуется. — Остановился прямо перед ней, нависая, но она даже не двинулась. Только задрала голову, чтобы видеть его лицо. — Я делаю это только потому, что ты попросила.  Кончиками пальцев он коснулся ее скулы, почти невесомо провел линию вниз, к губам, большой палец очертил их контур. И почувствовал как кожу опалил выдох Гермионы. И она задержала дыхание. Том выдержал очередную паузу, чтобы дать осознать смысл его слов, и посмотрел ей прямо в глаза. — Ты должна понимать, Гермиона. Я делаю это не ради них. Мне плевать, будут они дышать или нет. Я делаю это только потому, что ты просишь меня об этом. Только ради тебя. Она смотрела на него долго. А затем, он мог бы поклясться, в её глазах промелькнула влага. Она моргнула прогоняя, а затем медленно поднялась и робко обняла его, уткнувшись лицом куда-то в район ключицы, и он наконец смог прижаться щекой к её волосам. Они пахли чужим, незнакомым ароматом, но сейчас это было неважно. Важно другое..  — Спасибо Том.  Она признательна ему за то, что он, как она считает, переступил через себя, свои принципы и доверился ей. Однако тут необходимо дожать. Том чуть отстранился, ровно настолько, чтобы видеть ее лицо. Его руки лежали на ее талии, не давая сдвинуться с места. — Их жизни в твоих руках. — Сказал он тихо. — Если бы не ты. Они бы уже были мертвы. Но ты просишь и они будут жить.  Она подняла на него глаза. В них была благодарность. Облегчение И то самое доверие, которое он так хотел получить.  Том смотрел на нее и чувствовал, как внутри разливается тёмное, тягучее удовольствие.  Она думает, что спасает их, но на самом деле она просто выбирает для них более медленную смерть. Какая восхитительная жестокость, скрытая под маской морали. Сейчас ему безумно нравилась ее наивность.  Если цена ее абсолютной преданности - это жизнь трех ничтожных маглов, он готов ее заплатить. Её доверие стоит дороже, чем три трупа.  Он купит преданность Гермионы их нищетой.  В конце концов убить их можно в любой момент. Главное — никаких зеленых вспышек проклятий. Том нежно прикоснулся губами к её макушке. И ей вовсе не обязательно знать об этом.

***

Они вышли из комнаты после того, как более детально обсудили свои дальнейшие планы. Гермиона была воодушевлена согласием Тома и пребывала в хорошем настроении. Она улыбалась всё время, пока они спускались по лестнице и шли в столовую, украдкой бросала на него взгляды, он отвечал ей улыбкой. Перед закрытой дверью они остановились прежде, чем войти. Тому не нужно было собираться с духом, всё пройдёт более чем гладко, он уверен в этом. Ему просто хотелось ещё раз почувствовать поддержку Гермионы. И она не заставила себя долго ждать: ободряюще улыбнулась и сжала его руку. Том кивнул. Один короткий, твёрдый кивок. И толкнул тяжёлую дверь. В столовой их уже ждали. Том Реддл-старший сидел во главе стола, развалившись в кресле с таким видом, будто уже примерял на себя лавры героя. Мэри рядом, с красными, опухшими глазами, нервно теребит салфетку. Старый Томас напротив них, с газетой, которую он даже не делает вида, что читает. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, упёрся в Тома с порога. — А, вот и вы! — Отец вскочил с такой радостью, будто они не виделись годы, а не несколько часов. — Садитесь, садитесь! Мама, пожалуйста, распорядись, чтобы подали горячее! Мэри дёрнулась, но Том жестом остановил её. — Не стоит беспокойства, миссис Реддл. Мы не голодны. Не настолько он глуп, чтобы разделить с этими людьми трапезу. Возможно, он ошибался, но лучше не рисковать. Старушка точно в отчаянии, кто знает, на что она способна. Лучше позже он заглянет в кладовую и найдёт чем перекусить на ночь. Он сел, жестом приглашая Гермиону занять место рядом. Она послушно опустилась на стул, и под столом её рука на мгновение коснулась его колена, очередной ободряющий жест. — Ну как, Том? — Отец подался вперёд, его глаза горели тем самым неестественным огнём, который Том сам в него вложил. — Я всё обдумал. Решение твёрдое. Завтра же отправляюсь в призывной пункт! — Это благородное решение, отец, — спокойно ответил Том. Он произнёс это слово без запинки, хотя внутри всё сжалось. — Страна нуждается в таких людях. Мэри всхлипнула, прикрыв рот салфеткой. Старый Томас дёрнул щекой. — Ты правда так думаешь? — Отец просиял. — Я боялся, что ты тоже не поддержишь, — он покосился в сторону отца, давая понять, кто именно его не поддержал, — что подумаешь, будто я бросаю тебя снова... — Война есть война, — Том пожал плечами с идеально выверенным равнодушием. — Долг перед страной превыше личных обстоятельств. Он окинул взглядом старика и старуху. В их глазах читалось всё: страх, понимание, бессильная ярость. Они знали. Они не могли не знать. Ни один человек в здравом уме не вёл бы себя так, как их сын, если бы в его голову не вмешались. Том позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. И посмотрел на них с таким выражением, которое говорило яснее всяких слов: «Да, это я. И что вы сделаете?» Мэри отвернулась, смаргивая слёзы. Старик сжал вилку так, что костяшки побелели. — Я так рад, — продолжал вещать отец, не замечая напряжения. — Так рад, что мы встретились, Том. Я столько лет думал о тебе... стыдно признаться, но я боялся. Боялся посмотреть в глаза тому, кого бросил. А теперь... теперь я исправлю это. Я искуплю свою вину кровью, если понадобится! Если бы Том не знал, что разум мужчины одурманен, он решил бы, что перед ним исключительный идиот, раз думает, что кровью сможет заслужить прощение. — Не говори так, Том! — вырвалось у Мэри. — Не смей! Ты наша кровь, наша плоть! Какое искупление, о чём ты?! — Мама, не мешай, — отмахнулся отец с раздражением. — Ты не понимаешь. Ты никогда не понимала. Он встал, отодвинув стул. — Пойду, проверю, всё ли собрал. Мне нужно быть готовым к утру. И вышел, даже не взглянув на родителей. Тишина, повисшая после его ухода, была тяжёлой, как свинцовое одеяло. Старый Томас медленно отложил вилку и посмотрел на Тома в упор. — Ну, — сказал он глухо. — Хватит игр. Чего ты хочешь на самом деле? Гермиона замерла рядом, но Том даже не повернул головы. Он смотрел на старика спокойно, почти с лёгким любопытством. И правда, какой смысл ходить вокруг да около? — Вы признаёте меня наследником, — сказал он ровно. — И по закону переписываете на меня всё своё имущество. Эффект был именно таким, какого он ожидал. Старик побагровел, вскочил, опрокинув стул. — Что? Да как ты смеешь, щенок? Ты врываешься в мой дом, творишь неизвестно что с моим сыном, и смеешь требовать?! — Требовать? — Том поднял бровь. — Я не требую, сэр. Я предлагаю сделку. — Сделку? — Старик задыхался от ярости. — Ты ничего не получишь! Ничего! Я вышвырну тебя вон, я сейчас же отправлю своего помощника за констеблем, я... — И что вы ему скажете? — перебил Том. Голос его оставался ледяным. — Потому что если вы начнёте говорить о сглазах и проклятиях, от вашей репутации не останется и следа. Пациенты психиатрической лечебницы вас, конечно, воспримут всерьёз. Даже возможно, зауважают. Но вы уверены, что именно эти люди те, чьё уважение стоит завоёвывать? Он позволил себе короткую паузу, давая словам осесть. — Ваш сын расскажет убедительную историю раскаяния и неудержимого патриотизма. Что вы поставите против его слов? Что шестнадцать лет назад вы вышвырнули беременную девушку на улицу? Что ваш внук рос в приюте, пока вы купались в богатстве как сыр в масле? Что сейчас, когда ваш сын решил всё исправить, вы ищете способ меня спровадить, пока обо мне не прознали соседи и не разнесли сплетни по округе, не разрушив тем самым вашу так долго и тщательно восстанавливаемую репутацию? Старик дёрнул щекой. Мэри замерла. Руки её, сжимающие салфетку, зависли, так и не достигнув мокрых глаз. — Поверит ли вам служитель закона, узнав, что вы шестнадцать лет делали вид, будто ничего не случилось? И сохранит ли он услышанное в тайне, или завтра вы проснётесь ещё более знаменитыми, но с дурной славой? Он поднялся с места и навис над застывшими стариками. — Я даю вам возможность собрать вещи и уехать тихо. Без сплетен, без пересуд, без скандалов. Но самое главное, я даю вам возможность спасти своего сына. Теперь его жизнь в ваших руках. Хотя, возможно, я ошибся и он вам не так уж и нужен? Старик замер. Его грудь тяжело вздымалась, но он молча слушал. — У вас есть ночь на раздумья — Продолжил Том, отодвигая стул, чтобы покинуть столовую. Гермиона встала вслед за ним. — Завтра после завтрака вы либо подписываете необходимые документы в присутствии своего семейного солиситора, либо мы все вместе дружно провожаем вашего сына на войну, которую он, конечно, пережить не сможет. Это я вам обещаю.  — Ты... ты не посмеешь... — Посмею, — отрезал Том. — И вы это знаете. Перед выходом он протянул руку Гермионе. Она приняла её. — Спокойной ночи — Сказал Том на пороге. — Надеюсь, вы примете правильное решение. Дверь за ними закрылась, отсекая начинающиеся рыдания старухи.

***

— Ты как? — спросила Гермиона, когда он поднялся в комнату. Он уже успел сходить на кухню и прихватить свежий хлеб, добротный ломоть сыра и банку джема.  Том поставил припасы на тумбу у кровати, взял палочку Гермионы и с её помощью нарезал хлеб и сыр тонкими ломтиками. Одним взмахом безвкусные и вычурные статуэтки голых пухлотелых детей с крыльями превратились в две светлые кружки. — Нормально. Всё идёт по плану. Из кармана он вытащил небольшой бумажный свёрток и высыпал его содержимое равными порциями в обе ёмкости. Наполнил водой с помощью заклинания и вскипятил. Закончив, сел на край кровати и провёл рукой по лицу. — Это кощунство, — пошутила Гермиона, глядя, как он заваривает чай. — Предпочитаешь отужинать в столовой и убедиться, не решили ли нас отравить? Она отрицательно мотнула головой и вдруг подошла к книжному шкафу, встроенному в стену. Провела пальцем по корешкам. — Нет аппетита? — спросил Том, наблюдая за ней. — Не особо, если честна. Она вытащила книгу, повертела в руках. — Может, почитаем? — предложила нерешительно. — Чтобы отвлечься. Том посмотрел на корешок. Художественная литература. Та самая «бессмысленная трата времени», как он выразился по дороге сюда. — Что там? — спросил он вместо отказа. — «Грозовой перевал». Эмили Бронте. Он фыркнул. — История про истеричных влюблённых на болотах? — История про любовь, ненависть, месть и одержимость, — парировала она. — По-моему, тебе должно зайти. Том усмехнулся. Ему нравилось, как она всегда находила, чем крыть. — Ладно. Читай. Она перенесла свечу с письменного стола на тумбочку, где Том устроил импровизированный ужин, забралась с ногами на покрывало и прислонилась спиной к изголовью. Том взял кусочек хлеба, размазал по нему джем, сверху положил сыр. Откусил. Гермиона начала читать. Голос у неё был тихий, но она читала выразительно, делая акценты на деталях, отчего текст становился живым, но не театральным. Том слушал, и постепенно напряжение, копившееся весь день, начало отпускать. — «...Ты сказала, что я убил тебя — так преследуй же меня! Убитые, я знаю, преследуют своих убийц... Будь со мной всегда — прими любой облик — сведи меня с ума! Только не оставляй меня в этой бездне, где я не могу тебя найти!...» — Типичный герой-мужчина, — прокомментировал Том вполголоса. — Ничего не замечает, кроме собственных страданий. — Тихо! Это трогательный момент. — шикнула Гермиона, но в голосе слышалась улыбка. — Слушай молча. Она читала дальше, пока Том ел и пил чай. Закончив, он лёг рядом, положил голову на подушку так, чтобы видеть её профиль в мягком свете. Закрыл глаза, позволяя словам обволакивать его. Дело было не в книге. То есть, возможно, книга была и неплоха, сюжет закручивался, характеры вырисовывались. Но главным был голос. Рядом. Тёплый, живой, принадлежащий только ему в этот момент. Иногда он отпускал комментарии, язвительные, точные, заставлявшие её фыркать и закатывать глаза. Но с каждым разом паузы между ними становились длиннее, а дыхание ровнее. — Знаешь, — сказал он, когда она дочитала очередную главу и замолчала, — Это почти интересно. — Почти? — переспросила она с иронией. — Атмосфера хорошая, — признал он, не открывая глаз. — И чтец неплохой. Она тихо рассмеялась. — Спи, Том. Завтра важный день. — Ммм. Она ещё что-то говорила, кажется, о следующей главе, но слова уже сливались в один ровный, убаюкивающий поток. Том проваливался в сон медленно, цепляясь за этот голос, как за якорь. Последнее, что он осознал перед тем, как сознание погасло, что, несмотря на трудный день, ему хочется больше подобных вечеров.

***

Утром их разбудил стук в дверь. Том открыл глаза мгновенно, как всегда — полностью собранный, готовый к действию. Рядом заворочалась Гермиона. — Войдите, — сказал он, садясь. Дверь приоткрылась. На пороге стояла Мэри Реддл. Выглядела она так, будто не спала всю ночь — тёмные круги под глазами, осунувшееся лицо. Но взгляд был твёрдым. — Мы отправили человека за нашим поверенным ещё ночью, — сказала она без предисловий. Том подумал, что вчерашние его слова зацепили чету Реддлов за живое, раз старуха решила уточнить, как мало им потребовалось времени на раздумья. — Он будет к полудню. Том кивнул. — Разумное решение. — Мы делаем это только ради сына. — Конечно, — согласился Том с лёгкой усмешкой. — Ради сына. Старуха хлопнула дверью. Гермиона села на кровати, поправляя растрепавшуюся косу. — Сработало. — Я не сомневался. Они спустились в кухню, избегая столовой. Завтракали вдвоём — яичница, тосты, чай. Простая еда, приготовленная их руками. Потом вышли в сад скоротать время. Утро было серым, но сухим. Они бродили по дорожкам, разглядывая аккуратные клумбы с уже пожухлыми осенними цветами, старые деревья с голыми ветвями, каменные скамейки, покрытые мхом. — Красиво здесь, — заметила Гермиона. — Жалко продавать. — Мне не нужен этот дом, — ответил Том. — Не хочу, чтобы у меня было что-то общее с этими... маглами. Она прищурилась, глядя на него, но понимающе кивнула. Они как раз проходили мимо небольшого пруда с замёрзшей ряской, когда со стороны подъездной дороги послышался шум мотора. Том поднял голову. К дому подъезжал тёмный автомобиль. — Пошли, — сказал он. Подходя к кабинету, он услышал спор. Один из голосов принадлежал деду, второй был незнаком. — Это глупо, Томас. Послушай меня, не как лицо, отвечающее за все твои доходы, а как друг. Нельзя принимать поспешных решений, особенно таких! — Это не обсуждается, Реджи. Решение уже принято. — Нет, так не пойдёт! Дай мне хотя бы день или два, я подготовлю документы, сделаю всё как следует. А у тебя будет время подумать. Глядишь, и здравый ум посетит твою голову. Том открыл дверь без стука, чем вынудил мужчин прервать разговор. Старый Томас сидел за массивным письменным столом, рядом с ним — незнакомый мужчина в строгом костюме, с тонкими губами и цепким взглядом. Типичный солиситор. Мужчина уставился на Тома своими тёмными глазами. — Познакомьтесь, Том Реддл, мой внук, — представил старик без тепла. — Мистер Блэквуд, наш поверенный. — Рад знакомству, мистер Реддл, — стоит отдать мужчине должное, он подавил в себе огонь негодования, пересилил себя и сохранил профессионализм. Протянул парню ладонь для рукопожатия. Том в ответ протянул свою. Закончив с формальностями знакомства, мужчина перевёл взгляд на Гермиону. — Мисс может подождать за дверью, — сказал, не задерживаясь на ней надолго. — Мисс Грейнджер останется, — отрезал Том. Мужчина поднял бровь, покосился на старого Реддла. Тот дёрнул щекой, но кивнул. — Как пожелаете. В кабинете они провели много времени. Обсуждения и споры взрослых мужчин постепенно перешли в зачитывание имущества, принадлежавшего Реддлам. Когда документы наконец были подготовлены, Том изучал их долго, въедливо, вчитываясь в каждую строчку. Всё это время дед сидел в кресле как бледная статуя. — Всё верно, — наконец сказал Том, откладывая бумаги. — Подписываем. Старый Томас подписал первым, рука невольно дрогнула, зависнув на несколько секунд над документом, но потом чернила размашисто оставили свой след на белом, с такой силой, что перо едва не порвало бумагу. Потом Мэри, которую пришлось позвать из соседней комнаты. Её рука дрожала, и подпись вышла кривой, почти нечитаемой. Том подписал последним. Аккуратно, чётко, каждой букве придавая законченную форму. — Мои поздравления, мистер Реддл, — сухо сказал поверенный, убирая один экземпляр в портфель. — Если возникнут вопросы, обращайтесь. Он ушёл, оставив их вчетвером. Том сложил свои документы во внутренний карман. — Дом будет выставлен на продажу, — сказал он, глядя на старика. — Постарайтесь покинуть его не позднее окончания месяца. — Что?! — Старик вскочил. — Ты не можешь! Это наш дом! — Могу, — спокойно ответил Том. — Теперь он мой. Я могу делать с ним, что захочу. Я не выставляю вас за дверь сегодня и считаю это более чем щедрым жестом с моей стороны. — Щедрым?! — Старик задыхался. — Ты... — Томас, — тихо сказала Мэри, положив руку ему на плечо. — Пожалуйста. Не надо. Он дёрнулся, но промолчал. — Мне нужно поговорить с отцом, пока он не улизнул в своё бравое приключение, — сказал Том. На поиски отца он отправился один, нашёл его в одной из спален. Тот сидел на чемодане, пытаясь застегнуть переполненную сумку, и сиял, как начищенный галеон. — Том! Сын! Замечательно, что ты зашёл. Я как раз думал... — Отец, — перебил Том. — Посмотри на меня. Тот послушно поднял глаза. — Легилиментс. Разрушать заклятие Обливиэйта сложно, но Том ставил его сам, поэтому труда это ему не составило. А вот открытие тех воспоминаний, что прятала и меняла Гермиона, заставило его попотеть. Это заняло много времени. Но он примерно знал, что нужно искать, и в итоге у него всё получилось. Когда Том закончил, отец еле держался в сознании. После он пригласил стариков, дабы те убедились, что их сын больше не рвётся геройствовать. Они задавали ему вопросы, тот отвечал медленно, немного заторможенно, но ответы их устроили. И наконец когда те убедились, что Том сдержал слово, и собирались покинуть комнату, чтобы дать своему отпрыску отдохнуть, Том достал из кармана палочку. — Вы же не думали, что я могу позволить вам покинуть этот дом, не будучи полностью уверенным, что вы сможете держать свои языки за зубами? Мэри ахнула и отшатнулась, а старик постарался прикрыть её собой. В глазах обоих читался страх. — Ты же дал слово, — прошипел тот. — Ну, если вы вспомните наш разговор, я не обещал, что не убью вас. Хотя этого делать я и не планирую. — В задумчивости Том постучал палочкой по щеке. — Видите ли, только от вас зависит, будете вы жить или нет. Опущенной рукой, держа палочку вниз к полу, Том стал делать волнообразные линии, словно вытягивая что-то из земли, а потом, подняв древко, начертил вертикальную восьмёрку, знак бесконечности. Резкий выпад в сторону лежащего на кровати отца. — Этерна Випера. Из палочки вырвался клуб чёрного дыма, быстро приобретая форму небольшой полупрозрачной змейки. Мэри завопила, а старик хотел было броситься на Тома, но резко замер, стоило тому направить оружие ему в лицо. Старик дёрнулся и отступил. Кожа его побелела. На лбу выступила испарина, глаза расширились от ужаса. — Лучше вам не разводить панику и не делать глупостей. — Он бросил взгляд на то, как змейка шустро проползла по постели и обвилась вокруг лодыжки обессиленного мужчины. Бабка закричала пуще прежнего. — Убери её! Прошу, не трожь моего сына! — она упала на колени. Жалкие ничтожества. Как больно осознавать причастность к их роду. Том скривился от отвращения. — Я же сказал, что никто не умрёт. Это просто маленькое предостережение. Змейка вцепилась зубами в живую плоть, и на месте укуса расплылась небольшая чёрная клякса. Отец застонал от боли, старик бросился к нему и попытался схватить змейку, но ладонь прошла сквозь неё. Однако маленькое, юркое создание воспользовалось его близостью и впилось в руку. Старик закричал и затряс конечностью в надежде сбросить полупрозрачное чудовище. Но оно отпустило его само, уже оставив на нём свой след. Свалившись на пол, змея поползла в сторону Мэри. Та от увиденного потеряла равновесие, упав на пятую точку. Но видя, как к ней приближается опасность, попыталась отползти назад. Бесполезно, тень двигалась быстро, она скользнула на край платья и вползла к самой шее. Мэри замерла, боясь пошевелиться. Её глаза наполнились ужасом. Укус — и старушка потеряла сознание, не выдержав напряжения. Это чудесное заклинание верности Том вычитал из одной книги, найденной в запретной секции. Той самой, в которой нашёл способ жить вечно. Том взмахнул палочкой, и тень змейки рассеялась, словно её и не было. Следом он пульнул в старушку Реннервейт, и она быстро пришла в себя. Дед помог ей приподняться. Они сидели оба на полу, с ненавистью взирая на Тома. — Что... Что ты сделал? — прохрипел дед. — Это заклинание, или я бы сказал проклятие, одна из разновидностей обета верности. Скажем так, самая тёмная его вариация. Стоит вам троим только подумать, — он постучал пальцем по виску, — о том, чтобы каким-то образом навредить мне, предать, сообщить кому-то о том, о чём я сообщать запретил, и яд, покоящийся в месте укуса, впитается в вашу кровь. Достигнув сердца, он распространится по всему телу и заставит кровь вскипеть, свернуться прямо внутри вас. Смерть не будет мгновенной, она насладится вашими муками, чтобы точно знать, что вы раскаиваетесь в своём поступке. Поверьте, вы будете молить всех богов, чтобы умереть быстрее. — Ты чудовище, — пробормотала Мэри осипшим от криков голосом. Том посмотрел на неё долгим взглядом. — Возможно. А возможно, чудовища вы. Тут с какой стороны смотреть. — Том взмахнул палочкой, снимая ранее наложенное заглушающее. Гермиона не должна была слышать, что здесь происходило. Этот маленький перформанс не входил в их план. Вероятно, она надеялась на их честное слово. Но он не столь же наивен, как она. — На всякий случай уточню: вы молчите обо всём, что произошло, молчите о том, что увидели. Вы не пытаетесь вернуть ничего из того, что теперь принадлежит мне, и вы не замышляете против меня никаких гнусностей. Ну и против Гермионы тоже. Вот и всё. Вот формула вашей счастливой жизни. Вам понятно? Все трое продолжали молчать, и тогда Том бросил в отца жалящее. Тот вскрикнул. — Понятно! — Понятно, только не трожь его, — вновь взмолилась Мэри. — Отец? — Тот поднял голову, его лицо распухло, словно его покусало не меньше дюжины пчёл. Он что-то пробормотал распухшим языком, но слово было сложно разобрать. Мать, увидев сына, поползла к нему. — Будем считать, что ты тоже всё понял, — снисходительным тоном сказал Том. — На этом, моё ничтожное семейство, я вынужден вас покинуть. — Он ступил к двери, взялся за латунную ручку. — Надеюсь, вас больше никогда не увидеть. Дверь закрылась за его спиной как раз вовремя. Гермиона уже поднялась по лестнице и направлялась к нему. Сумки казались пухлее, чем когда Том видел их последний раз. — Я слышала крик. Что-то случилось? Ох, точно. Жалящее. — Признаюсь, не сдержался и пустил в отца лёгкое жалящее проклятие. — Том... — Ничего страшного с ним от этого не случится. Всё было под контролем. Пусть хоть немного пострадает. — Он перехватил у неё свою сумку и чуть не упустил от тяжести. — Что ты туда напихала? Гермиона с трудом надела вторую лямку, чтобы распределить вес равномерно. — У тебя моя палочка. Не стой столбом, наложи на сумки облегчающее. — Том сделал, как она попросила. — Я взяла нам немного еды. Подумала, что детям в приюте понравится. У них в кладовой чего только нет. Шоколад плитками, несколько кругов сыра, масло топлёное, крупы на любой вкус. Одна мука чего стоит, белая, чистая, без примеси всякого мусора. Хоть раз поедим хлеб без хруста запеченных долгоносиков. — Болтая, они уже спустились по лестнице и направились к выходу. — Ещё сахара взяла, немного сушёных фруктов, ну и приправы, конечно. — Хочешь дать приютским попробовать вкус богатой жизни? — усмехнулся Том, пропуская Гермиону первой выйти из дома. — Думаю, все мы заслуживаем немного радости. Они спустились с холма, миновали покосившуюся хижину Гонтов — оттуда доносился пьяный храп — и вышли на заболоченную тропу, ведущую прочь от деревни. Здесь, в безлюдье, Том взял её за руку. Нет больше нужды шататься по трапу в надежде, что их кто-то подкинет до Лондона. — Готова? Она ответила ему кивком и закрыла глаза. Том сосредоточился, представил знакомый переулок неподалёку от приюта, и мир сжался, вывернулся наизнанку и снова развернулся, но уже в другом месте. Они появились на пустынной улице, и в ту же секунду в уши ударил вой сирены. — Твою ж... — выдохнул Том. Взрывы начались мгновенно. Это началось ещё до их появления здесь. Где-то вдалеке ухнуло, зарокотало, небо полнилось гулом самолётов. — Том! — Гермиона вцепилась в его руку. Вокруг уже кипела паника. Люди выбегали из домов, бежали к бомбоубежищам. Взрывы становились ближе — ух! ух! — и где-то слева взметнулось пламя, осветив серые стены зданий оранжевым заревом. — Держись! Он рванул её за угол, прижимая к стене, пока над головой со свистом проносились осколки. Мимо пробежала женщина с ребёнком на руках, её лицо было перекошено ужасом. Ещё взрыв — ближе, совсем близко, стена рядом с ними затряслась. — Том, нам нужно... — Я знаю. В голове уже формировался образ — не Лондон, не приют, не дорога. Что-то далёкое, но очень знакомое. То, где они точно будут в безопасности. — Куда мы? — крикнула Гермиона, перекрывая гул. — Увидишь. Он сосредоточился до рези в висках. До боли. До полного отключения от реальности, где рвались бомбы и кричали люди. Трансгрессия рванула их прочь.

***

Тишина ударила по ушам, как ватная стена. Том открыл глаза и на мгновение испугался, что ошибся. Что промахнулся, трансгрессируя в панике. Но нет. Под ногами был камень. Холодный, влажный камень. Вокруг темнота, прорезаемая слабым зеленоватым свечением, исходящим откуда-то из глубины. Лондон с его воем сирен и грохотом взрывов остался где-то там, за гранью реальности. Здесь было тихо. — Где мы? — шёпот Гермионы прозвучал неестественно громко в этой гробовой тишине. Она всё ещё сжимала его руку, пальцы холодные, но хватка крепкая, почти судорожная. Том поднял палочку. — Люмос. Свет озарил пространство. Они стояли на небольшом островке посреди подземного озера. Вода вокруг была прозрачной, гладкой, как зеркало. Где-то высоко терялся во тьме каменный свод. Слышался только мерный, тихий звук капели. — Это... это пещера, — выдохнула Гермиона, медленно поворачиваясь, пытаясь охватить взглядом масштаб. — Подземное озеро. Том, откуда ты знаешь это место? Том улыбнулся. Эта пещера была ему дорога. Тут он впервые познал насколько силен.  Он опустил палочку, позволяя зеленоватому свечению из глубины снова стать главным источником света. Скинул рюкзак на каменный пол, Гермиона последовала его примеру. Свечение навевало воспоминания. Том смотрел на чистую воду и видел не её, он видел себя маленького, лет пяти, стоящего на краю обрыва над океаном. — Мне было пять, — сказал он тихо. Голос его эхом разнёсся под сводами, но он не пытался говорить громче, так работала акустика этого места. — Приют иногда вывозил детей на загородные работы. Брали всех, кроме самых маленьких. Такие, как я, занимались лёгким трудом: дёргали бурьян, кормили птицу. В общем, работа несложная, выполнялась быстро, и у нас было куча времени на развлечения. Гермиона молчала, слушая. — Недалеко от фермы, на которую нас привозили, был обрыв. Высокий, ветреный. Все боялись подходить к краю, а я... — он усмехнулся. — Решился подойти ближе всех и увидел, что на скале есть выступ. Довольно широкий для пятилетнего ребёнка. — И ты нашёл это место? — тихо спросила Гермиона. — Да, рискнув чуть спуститься, я заметил расщелину. — Том повернулся к ней. В свете палочки её лицо казалось высеченным из камня. — Узкую, почти незаметную. Спуститься туда было безумием — скалы острые, течение коварное. Но я спустился, залез внутрь. Просидел тут один какое-то время, исследовал, так сказать. Это стало моим местом. Единственным местом, где я был по-настоящему один. — А другие дети? — спросила Гермиона. — Ты никогда им не показывал? Том дёрнул щекой. — Были двое. Эми Бенсон и Деннис Бишоп. Я привёл их однажды. Хотел... — он запнулся, подбирая слово. — Не знаю... Хотел, чтобы они увидели, что у меня есть. Какой толк от находки, если никто не завидует тому, что это у меня есть? Но всё вышло из-под контроля. Они стали меня дразнить, говорить, что теперь это и их место. — И что случилось? — У меня случился выброс стихийной магии. — Том усмехнулся. — Всё вокруг вспыхнуло огнём. Деннис разревелся, Эми была в таком ужасе, что намочила штаны. Признаться честно, я и сам знатно испугался. Но когда всё потухло, понял, что этим управляю я. А когда мы выбрались, они наговорили воспитателям такого, что меня на месяц лишили прогулок. Сказали, что я хотел их убить. Воспитатели решили, что я стащил керосин и поджёг пещеру. Гермиона молчала. В её глазах, отражавших свет, не было ужаса, только внимательное, понимающее молчание. — После этого я приходил сюда один, — продолжил Том. — И никому больше не показывал. Он посмотрел на неё в упор. — Я не планировал тебя сюда приводить намеренно, я и сам возвращаться не собирался. Но рад, что мы сейчас здесь. Потому что это единственное место, которое было моим по-настоящему. Гермиона смотрела на него не отрываясь. Он шагнул ближе, так близко, что почувствовал тепло её дыхания. — Том... Он поднял руку, коснулся пальцами её щеки. Кожа была прохладной, но под его ладонью быстро теплела. Сердце колотилось где-то в горле. — У меня так мало моего. Гермиона. Она не отвела взгляда. В её глазах, глубоких, светящихся теплом, не было страха. Не было сомнения. — Ты ведь знаешь, — сказала она тихо, почти шёпотом, — Что я никуда от тебя не денусь? — Знаю, — ответил он, склоняясь ниже к её лицу. — И что бы ни случилось дальше... я буду рядом. — Ближе. — Знаю. — И что я... Она не договорила. Потому что он её поцеловал.