Часть 5

Утро на чердаке было серым и напряжённым, пронизанным тихим гулом предстоящего отъезда. Том, уже полностью одетый, с холодной методичностью обходил комнату, совершая последнюю проверку. Его взгляд, острый и ничего не упускающий, скользнул по их скромным сумкам, у двери, и тут же наткнулся на несоответствие. Её рюкзак лежал немного раскрытым. Виднелся угол книги, которую он категорически велел не брать — она была слишком тяжёлой. И это была его книга. Его книга по невербальной магии. Какого хрена? Сжав губы, он молча вытащил фолиант, заменив его дополнительной парой носков из своего запаса и пайком черствого печенья. Рациональность превыше всего. Потом его внимание привлекла Гермиона. Она стояла у окна, глядя на просыпающуюся улицу, и в её позе читалась тревога. И снова он обратил внимание на волосы. Они не были убраны в её обычную прическу. Вновь. Тёмно-каштановые кудри свободно спадали ей на плечи и спину, живые и непокорные. Это был тот же щит, что и вчера. На столе, рядом с ее палочкой, лежала простая, тёмная заколка. Том взял её. Подошёл к Гермионе сзади, неспешно, но так чтобы она услышала его шаги. Она слегка вздрогнула, но не обернулась. — Можно? — его голос прозвучал тихо, нейтрально. Он поднял заколку, дав ей понять вопрос. Гермиона замялась. Её плечи напряглись.  — Я… я думала, оставить так. Так… удобнее. Он не стал спорить. Не стал задавать лишних вопросов. Он просто положил заколку ей в протянутую руку, а затем его собственные пальцы, уверенные и тёплые, коснулись её волос у висков. Она замерла от неожиданности, когда он начал мягко, но настойчиво собирать непокорные пряди назад, от лица. — Тебе нечего стесняться, — произнёс он, его голос был низким и очень близким к её уху, но в нём не было ни капли смущения. — И прятать лицо не нужно. Её дыхание перехватило. Она пыталась обернуться, но его руки, занятые волосами, удерживали её на месте.  — Том, я… — Я знаю, — перебил он, его пальцы уже ловко разделяли волосы на три пряди для косы. — И знаю, что эту отметину ты получила, проявляя доброту и понимание. Если хочешь знать моё мнение, то я считаю это глупостью. И то, и другое - это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Окружающие не оценят. Они видят в этом только слабость. Он заплетал косу не с нежностью, а с той же точностью и эффективностью, с какой собирал свой рюкзак. Каждое движение было выверенным.  — Но ты так не думаешь. Я прав? Ты считаешь иначе. И если это твоя правда… то стыдиться её нечего. Нести свою правду всегда сложно. Особенно когда мир отвечает на неё синяками. Но нести её нужно. До конца. Плевать, что думают окружающие о её следах на твоём лице. Он закончил заплетать, туго стянул конец и ловко закрепил его заколкой. Перекинул косу девушке на плечо. Его руки опустились. Он сделал шаг назад. Гермиона стояла неподвижно ещё несколько секунд, её пальцы потянулись к гладкой, туго заплетённой косе, прошлись по ней в осторожном касании, словно проверяя работу. Синяк на скуле был теперь открыт всем ветрам и взглядам. Она медленно обернулась. И глаза её показались ему ярче чем когда он смотрел в них последний раз. — Спасибо, — выдохнула она почти шепотом, будто была не просто благодарна за причёску. Она благодарила, за поддержку, за то, что дал ей твердую почву под ногами и уверенность в себе.  Том лишь кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.  — Не за что. Теперь ты не будешь спотыкаться на каждом шагу, откидывая волосы назад. Практичность. Собирайся. Пора. — Всё же оборвал он этот хрупкий момент своей обычной язвительностью. Не желая давать ей повод думать, что он заботится о ней больше прежнего. Мало ли, что возомнит о себе. Итак уже многое позволял. Нужно держать девчонку в тонусе.  Он повернулся к дверям, угол его губ на мгновение дрогнул. А ведь если подумать, он совсем не утешал её.  Просто объяснил свою философию. Дал понять, что мнения людей ничего не значит, чужые комплексы не должны определять направление твоей жизни. Любая слабость перестает таковой быть, если прилагать больше усилий и упрямства и тогда, то, за что ранее тебя стыдили будет вызывать восхищения и зависть. А что касается Гермионы… Сейчас ему нужен надежный союзник, а не еще одна проблема. Теперь она пойдёт с высоко поднятой головой и на твердых ногах, а не как маленький запуганный зверек.  — Том. — Тихим, почти воздушным голосом остановила его Гермиона, когда он уже занёс руку над дверной ручкой. — Сегодня я видела сон. Он остановился, не оборачиваясь. Угол его рта вновь дрогнул, но в этот раз в скептической усмешке. Делится сновидениями — это что-то новенькое. Ещё пару дней назад она бы сглотнула это, как горечь, а не открывалась ему. Без сомнения уровень ее доверия значительно возрос. Но это не значит, что сам он хочет болтать на такие тупые темы.  — Поздравляю — Отозвался Том переборов желание ответить грубо, очевидно сейчас это было бы не к месту и поэтому в его голосе зазвучала привычная, чуть насмешливая нотка. — Хороший сон, надеюсь? Мне уже несколько дней снится, как я нахожу сундук с галеонами и мы выкупаем этот чёртов приют, чтобы сжечь его дотла. Нет, сна такого он конечно не видел, но вот подобное желание имел. И о галеонах и о поджоге особенно.  Он наконец обернулся, ожидая увидеть в ответ улыбку или хотя бы фырканье. Но лицо Гермионы было более чем серьёзным. Её пальцы теребили край рукава, переплетаясь в нервном, бессмысленном узле. — Это не смешно. — Её голос прозвучал более твердым чем в начале их разговора и без колебаний, но всё же в нём была какая-то хрупкость. — Это был один из тех снов. О которых я тебе говорила. Я видела тебя. Ааа… Должно быть она говорит о своих «пророческих» снах, которые, как она клянётся, должны непременно сбыться. Легкомыслие начало таять с его лица, как иней под лучом солнца приобретая нотки заинтересованности. Он всё ещё не верил, но ему было интересно, что же такого «ужасного» он должен совершить и почему.  — А, твоя эксклюзивная галерея моих будущих преступлений. — Попытался он сохранить лёгкий тон, но насмешка в нём уже стала прикрытием для настороженности. Она не ответила на шутку. Её взгляд скользнул в сторону, уставившись в пыльную щель пола, словно там разворачивалась та самая картина из ее сна. Голос вновь стал тише, с лёгкой, предательской дрожью. — Да. Нам нужно поговорить. Это очень важно. Воздух на чердаке стал гуще. Весёлая спешка, с которой он собирался выйти, застопорилась. — Ладно. И какое злодеяние я совершил на этот раз? — спросил он, уже без улыбки, скрестив руки на груди. Гермиона сделала глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в холодную воду. Когда она заговорила снова, слова выходили отрывисто, с трудом. — Будет смерть, Том. Тишина. Пылинки словно замерли в луче света. Весь его скепсис, всё раздражение от этой задержки схлопнулись в одну ледяную, сфокусированную точку. — Моя? — Его собственный голос прозвучал неожиданно ровно, без тени прежней насмешки.  Она покачала головой, всё ещё не смотря на него. — Нет. Это мужчина. Думаю, кто-то из тех людей, к которым мы отправляемся. Из тех людей. Значит, цель была верной. Его дядя? Или кто-то ещё. И смерть. Не абстрактная угроза, а конкретный исход. Его руки непроизвольно разжались, ладони стали холодными. — Что ты видела? — он больше не спрашивал, он требовал. Гермиона закрыла глаза на мгновение, будто вспоминая кадр за кадром. — Я помню как он смотрел на тебя. Так холодно, словно с полным безразличием… или даже неприязнью. Её голос прервался, она сглотнула. — Ты говорил что-то… Я не слышала разговора, но видела, как ты пытаешься что-то объяснить, а потом… потом тебя переполнила такая ярость, что мне стало страшно. Я не видела тебя таким прежде. Всё вспыхнуло зелёным. И он упал. Зелёным. Слово прозвучало как удар гонга. Все мысли в голове Тома застыли, а потом ринулись вперёд с невероятной скоростью. Зелёный свет. Авада Кедавра. Непростительное заклятие. Его сердце не заколотилось от страха — оно совершило странный, мощный толчок, как от всплеска чистой, дикой энергии. Он мог бы. Теоретически. Сила для этого в нём была, он чувствовал её давящую изнутри неоформленную мощь. Использовать Аваду… не для защиты, а из ярости. Из-за холодного взгляда? Грубого слова? Не принятия?  — Его глаза… — шепот Гермионы вернул его к реальности. — Они были такими же, как и твои. Я даже сначала подумала, что упал ты, но нет… его черты лица немного отличались. Более грубые, как у взрослого мужчины. Но вы очень похожи. Похожи. Да, должно быть это дядя. Мысль была уже не холодной, а обжигающей. И эта обжигающая мысль тут же столкнулась с другой — с тем самым зелёным всполохом из её сна. Конфликт был не в том, смог бы он. А в том, что это казалось… возможным. Даже логичным завершением сценария, где его встречают равнодушием. Ранее он не думал, что подобное возможно.  — Вспыхнуло зелёным? — его голос был всего лишь тихим эхом её слов, лишённым эмоций. — Думаешь, я мог использовать непростительное? — Возможно… — она наконец подняла на него глаза, и ему показалось в них читался не ужас перед ним, а ужас за него, за то, во что он мог превратиться. Но он отвёл взгляд сам, разрывая этот контакт. Ему нужно было пространство, чтобы обдумать. Эта информация была слишком… ценной, слишком опасной, чтобы принимать её сгоряча. Если ее сновидения и правда имеют хоть маленький шанс на то, чтобы стать реальностью, то возможно Том сорвал Джекпот. У него была своя личная, карманная провидица. — Ну, в любом случае, ты не можешь утверждать наверняка, что это случится. Так ведь? — он снова попытался отгородиться рациональностью, но это прозвучало слабо, даже для его собственных ушей. — Просто… — Она сделала шаг к нему, её руки разжались, ладони взметнулись в его сторону, жест, полный отчаяния, словно пыталась втолковать ему что-то очень важное, — Просто держи это в голове. И не позволяй этому случиться, хорошо? Что бы он тебе не сказал. Как бы себя ни повёл. Не позволяй этому случиться. Её настойчивость, этот страх, направленный на его возможный поступок, был чем-то новым. Раздражающим. И… отрезвляющим. Он медленно выдохнул, снова обрёл контроль над своим выражением лица. Растерянность, нахлынувшая было, отступила, но не исчезла — она ушла вглубь, превратившись в холодный, тяжёлый осадок. Оставлять здесь, на пороге, эту гнетущую атмосферу было бы ошибкой. Она сделает их обоих уязвимыми. Ему нужна была она собранной, а не напуганной собственными видениями. И самому следовало собраться.  — Хорошо, я тебя понял. Обещаю. Хоть и не верю в предсказания. — Он нарочито пожал плечами, и в его глазах снова вспыхнула тень прежней усмешки, на этот раз ободряющей, почти нормальной. — А теперь поторопись, мы опоздаем на смену и нас точно не отпустят пораньше. Он быстрым, практичным движением помог ей натянуть пальто, подхватил их сумки, распределив вес. Действие было обыденным, развеивающим остаточный морок былого разговора.  — К тому же, если мы останемся живы, беспокоиться не о чем. Всё остальное решаемо. — Он бросил эту фразу через плечо, как будто говорил о сломанной пряжке, а не о потенциальном убийстве. — Тооом. — Она произнесла его имя с нажимом, пронзая его взглядом, полным непоколебимой серьёзности. Но он только усмехнулся шире, по-мальчишески, и с преувеличенным рыцарским жестом распахнул перед ней дверь, пропуская вперёд. — На выход, мисс Грейнджер. — И, когда она переступила порог, он слегка, почти нежно подтолкнул её в спину, заставляя сделать первый шаг в новый день, где сны должны были остаться снами, а реальность подчиниться его воле. По крайней мере, он на это надеялся. Но тень зелёного света теперь витала рядом, в его мыслях, не как предостережение, а как тёмное, интригующее «а что, если».

***

Тёмный, пропахший карболкой и страданием коридор больницы святого Варфоломея вёл в небольшой, захламлённый бумагами кабинет главного врача, мистера Реймонда. Том постучал в дверь с той почтительной, но не робкой уверенностью, которую он так тщательно оттачивал. Он уже знал, что будет говорить, на что ему следует давить, чтобы получить положительный ответ.  — Войдите! — послышался изнутри усталый, но резкий голос. Доктор Реймонд, мужчина лет пятидесяти с лицом, изборождённым морщинами усталости, а не возраста, сидел за столом, заваленным историями болезней. Он снял очки и смотрел на Тома через прищуренные, воспалённые от недосыпа глаза. — Реддл? Том. Что случилось? Если ты тоже по поводу нехватки бинтов, то…  — Нет, сэр. Всё в порядке. Эм… То есть… я не по этому поводу. Я пришёл с просьбой. Личной. — Том выпрямился, держа руки за спиной. Его лицо было серьёзным в глазах горел подобранный им свет целеустремлённости. Сейчас нельзя было сплоховать. — Мы с мисс Грейнджер… нам нужно уйти сегодня пораньше. Если это возможно. Реймонд нахмурился, снова надевая очки, будто чтобы лучше разглядеть потенциального дезертира.  — Пораньше? Реддл, вы видите, что тут творится? Каждая пара рук на счету. Каждая! Половина персонала не вышла после вчерашнего налёта. А вы — пораньше. — Это не каприз, сэр, — Том не смутился, его голос оставался ровным и убедительным. — Это вопросы, касающиеся нашей дальнейшей жизни, нашего будущего. Образования. Необходимо уладить некоторые формальности, встретиться с людьми… Сроки поджимают. После всего, что было… — он сделал крошечную, значимую паузу, позволяя доктору вспомнить вчерашний ад, — мы понимаем, что будущее нужно вырывать своими руками. Пока нам дают такой шанс.  Он не врал открыто. Он говорил о «жизни» и «будущем», позволяя слушателю додумать удобную ему картину — возможно, собеседование в колледже, встреча с благотворительным фондом для одарённых сирот. Усыновление. Он лишь опускал ключевые детали — куда, к кому и зачем на самом деле. Доктор Реймонд откинулся на спинку стула, тяжело вздохнул. Он смотрел и Том уже знал, что тот перед собой видел. Бледного, не по годам собранного мальчика, который, в отличие от многих, не ныл и не сломался, а работал с ледяной эффективностью. Том всегда так делал, он умел оставлять о себе лучшее впечатление.  — Образование… — Он повторил это слово, словно пробуя его на вкус, и оно казалось горьким и сладким одновременно. — В наше-то время. Вы думаете о том, что будет после. Это слово было вброшено нарочно, человек науки обязательно бы зацепился за него. Том внутренне ликовал.  — Мы пытаемся, сэр. Война… она не должна отнять всё. В том числе и право пытаться строить что-то после неё, — мягко, но твёрдо парировал Том, попадая точно в цель. Он апеллировал не к жалости, а к профессиональной гордости врача, который борется за жизни, и к его человеческому желанию верить, что эта борьба не бессмысленна, что для кого-то он сохраняет не просто тело, но и будущее. Реймонд снял очки и протёр переносицу. Он посмотрел в окно, на серое небо, которое могло в любую минуту наполниться гулом бомбардировщиков.  — Чёрт побери… Ладно. — Его голос стал увереннее, как у человека принявшего решение или смирившимся с чем-то . — Ладно, Реддл. Уходите. Только, ради всего святого, будьте осторожны. И… — он снова посмотрел на Тома, и в его взгляде было что-то отцовское, несмотря на всю суровость, — постарайтесь это будущее всё-таки себе вырвать. Чтобы всё это… — он махнул рукой в сторону палат, откуда доносились стоны,  — Чтобы в этом был хоть какой-то смысл. — Постараемся, сэр. И спасибо. Большое спасибо. — Том кивнул с той идеально выверенной смесью благодарности и почтительности, которая заставляла взрослых чувствовать свою значимость. Он вышел из кабинета, тихо прикрыв дверь. Ну вот, он получил то, что хотел, не раскрыв истинных планов, оставив в душе усталого доктора тёплое чувство, что он поспособствовал чьему-то светлому будущему. Это всегда работало чисто и эффективно. Он снова использовал чужую надежду как инструмент. И инструмент сработал безупречно.

***

Склад подсобки больницы был царством полумрака, пыли и запаха старой ткани и мыла. Гермиона сидела на низкой табуретке, сосредоточенно разрезая огромное полотно потертых простыней на длинные, ровные полосы. Ритмичный звук ножниц был единственным, что нарушало тишину этого захламленного угла. Дверь открылась без стука, и в проеме возникла высокая, знакомая фигура. — Пошли. Сейчас. — Голос Тома был тихим, но в нём не осталось места для обсуждения. Он стоял, загораживая свет из коридора, и в его позе читалась собранность хищника перед выходом на охоту. Гермиона вздрогнула, отложила ножницы.  — Доктор Реймонд отпустил? — Договорился — Коротко кивнул Том, не вдаваясь в подробности. Он шагнул внутрь, его взгляд скользнул по грудам тряпья, отыскивая спрятанные за ящиком с чистыми пузырьками сумки. — Переодевайся. Быстро. Пока тихо и никому не понадобилась срочно ещё одна пара рук, чтобы таскать носилки или держать кого-то за ногу пока ее кромсают.  В его словах не было жестокости, только холодный, неприкрытый прагматизм. Они были ресурсом здесь, и пока на них не было спроса, нужно было исчезнуть. Гермиона не стала спорить. Она быстро сняла свой больничный передник, под которым была её обычная одежда. Том тем временем стянул грубую холщовую рубашку, и на мгновение в полумраке мелькнула бледная линия его спины, прежде чем он натянул свой тёмный свитер. Движения их были отточенными, лишёнными суеты, они стояли спиной друг к другу, в тишине, нарушаемой лишь шелестом ткани. Через пару минут они были готовы. Том накинул на плечи свой рюкзак, проверяя вес, и кивнул в сторону выхода. Гермиона подхватила свою сумку, бросив последний взгляд на кучу недоделанных бинтов. Наверняка она испытала укол совести, за не выполненную работу. Том давно уже заметил в ней эту прилежность. Желание всегда всё делать идеально и получать заслуженную похвалу. Они выскользнули из подсобки, прошли по знакомому, пропахшему страданием коридору и наконец вышли через чёрный ход во внутренний дворик. Оттуда, через низкую калитку на пустынный переулок. И небо, словно насмехаясь над госпитальным мраком, встретило их то тут, то там пробившимися сквозь тучи солнечными лучами. В это время года такое явление было как аномалия. Воздух был влажным и прохладным, пахнущим далёким дымом и редкой для Лондона свежестью. Луч света упал прямо на лицо Тома, заставив его на миг прищуриться. Он остановился, вдохнул полной грудью, и на его обычно неподвижном лице появилось странное выражение, не радость, а скорее холодное, глубокое удовлетворение. Он смотрел на солнечную улицу, на редких прохожих, не прячущихся в ужасе, и в его глазах вспыхнула та самая искра расчётливого триумфа.  — Будем считать это хорошим знаком, — произнёс он тихо, больше для себя, чем для Гермионы. — Солнце на нашей стороне. По крайней мере, в начале пути. Для него это было не просто погодное явление. Это была первая, маленькая победа. Они вырвались. Они были на свободе. И вселенная, казалось, одобряла это своим светом. Он повернулся к Гермионе, и протянул ей руку.  — Вперёд. Пока светит.

***

Тень Лондона отступала, уступая место серо-зелёным полям и обнесенным колючей проволокой пустошам. Том и Гермиона шли по обочине разбитой дороги, и редкий попутный транспорт лишь поднимал тучи пыли, не останавливаясь. Грунтовка петляла меж холмов, и за одним из поворотов их ждала неприятная неожиданность. Из-за уцелевшего кирпичного сарая выполз шлагбаум — грубо сколоченный из двух жердей. Рядом, у тлеющего костра в старой бочке, стояли трое солдат. Не кадровых, а из народного ополчения «Хоум Гард». Двое пожилых, с лицами, обветренными заботой, а не боем, и один помоложе, нервно теребивший ствол старой винтовки «Ли-Энфилд». Их каски были новенькими, не поношенными, что выдавало в них недавних призывников. — Эй, стой! — Крикнул самый седой, с усами, похожими на щётки. Его голос был не столько грозным, сколько усталым. —  Куда путь держите? Документы есть? Том почувствовал, как Гермиона инстинктивно прижалась к нему плечом. Он сделал шаг вперёд, приняв выражение лица, не испуганное, а озабоченное и немного потерянное. Он заранее продумал легенду, простую и правдоподобную. — Добрый день, сержант — Сказал Том, кивая с подобающим уважением — Мы из Ламбета. Нас отправили. — Он специально назвал хороший район, который на днях подвергся бомбардировкам. — Отправили? Куда? И с какой стати детей по разбомбленным дорогам шлют? — Второй солдат, коренастый и хмурый, скрестил руки. Том опустил глаза, изображая сдержанную горечь.  — Наша тётя, сестра нашей матери. Она живёт в Дербишире, в деревушке Литтл-Хенглтон. После… после последней бомбёжки нашего квартала, мама, решила, что нам небезопасно оставаться в Лондоне. Велела отправляться к родне, пока не стало ещё хуже. От дома та нашего ничего не осталось, сгорело всё под чистую.  Он говорил ровно, но с лёгкой дрожью в голосе, которая могла сойти за остаточный шок. Легенда была блистательна в своей простоте: двое сирот, спасающиеся от войны, отправляются к единственной оставшейся родственнице. Это объясняло их возраст, отсутствие взрослых и цель в сельской местности. И это вызывало не подозрение, а жалость. — А письмо от кого-то из старших есть? Или хоть какие бумаги? — спросил седой, но уже без прежней строгости. Том с наигранным смущением потыкал пальцем в свой потрёпанный рюкзак.  — Документы сгорели вместе с домом и всеми пожитками. А письмо… нет. У нас только устное ее разрешение. Она сказала, что напишет тёте телеграмму, когда сможет. — А что же с вами не отправилась?   — Она у нас медик — долг превыше всего.  Молодой солдат с винтовкой неуверенно переминался с ноги на ногу.  — Может, их назад вернуть? Не положено так-то… — И куда их возвращать-то, Элфи? — вздохнул коренастый. — В развалины? Он посмотрел на Тома и Гермиону оценивающим взглядом. — Вы хоть знаете дорогу? — У нас есть карта, — живо ответил Том, показывая потрёпанный, самодельный набросок. Который заранее срисовал с карты висевшей в кабинете миссис Коул— И мать описала путь. Седой солдат обменялся молчаливыми взглядами с товарищем. Жалость и практицизм боролись в них. В конце концов, седой махнул рукой. — Ладно. Идите. Но смотрите в оба. Дороги сейчас… небезопасны. — Он понизил голос, словно сообщая постыдную тайну. — Мало того, что с неба падает, так ещё и по земле шастает всякий сброд. Дезертиры, мародёры. Видели вчера следы —  Он повернулся и указал на небольшой заросший деревьями участок земли — Лагерь разбивали в той роще. Будьте умными, на ночь с дороги сходите, в поле не светитесь. А лучше бы вас кто на телеге подбросил. — Мы постараемся, — кивнул Том, в его голосе звучала искренняя благодарность, которую не нужно было подделывать. — Спасибо вам. И… берегите себя. Солдаты молча отодвинули шлагбаум, который несложно было и обойти. Том взял Гермиону за локоть, жест скорее направляющий, чем поддерживающий, и они зашагали дальше, чувствуя на своих спинах тяжёлые, сочувствующие взгляды. Когда они отошли на безопасное расстояние, за холм, Гермиона выдохнула воздух из легких который, казалось, держала с момента поста.  — Ты… ты придумал это на ходу? Про маму и сгоревший дом? Том не повернул головы, его взгляд был прикован к дороге впереди.  — Нет. Я обдумал это заранее. Патрули — неизбежность. Важно дать им историю, которую они захотят пропустить. Историю о невинных жертвах, которых нужно отпустить, чтобы не чувствовать себя виноватыми. Узнай они о том, что мы с приюта, развернули бы обратно, решив, что сбежали и отлыниваем от работы.  В его голосе не было ни тени триумфа, только холодная констатация факта. Он не просто обманул солдат. Он дал им удобный предлог не исполнять свой долг слишком рьяно. И это было надёжнее любой поддельной бумаги. Они бы не пропустили приютских детей даже с настоящей, решили бы, что они выкрали печать у смотрителя, что бы бежать.  — А что насчёт… того, о чём они предупредили? Насчёт мародёров? — спросила Гермиона, и в её голосе впервые за этот день прозвучал страх, не перед бомбами, а перед земной, человеческой жестокостью. Том наконец посмотрел на неё. В его тёмных глазах этого страха не было, казалось там не было даже беспокойства. Был лишь расчёт.  — Значит, будем идти с осторожностью. Если придется заночевать в поле, спать станем по очереди. — Он слегка сжал её локоть, и в этом жесте теперь читалась не направляющая сила, а обещание защиты, сделав несколько шагов он с ухмылкой добавил. — Ни думаю, что двое «несчастных» сирот представляют интерес для воришек. Разве что только твоя честь, но мы с ними за нее поборемся. — Но взглянув на Гермиону, понял, что шутку она не оценила. Та смотрела на него испуганными глазами. — Прекрати. Ничего с нами не случится. А если поторопимся, то и не замерзнем даже.  Они шли дальше, но Том чувствовал, что предупреждение солдат повисло в воздухе между ними и создало некоторое напряжение.                                       

***

Пейзаж постепенно менялся. От окраин Лондона они вышли к тощим пастбищам и редким перелескам. Солнце, уже бледное и негреющее, клонилось к западу, отбрасывая длинные тени. Именно тогда они заметили впереди одинокую, сгорбленную фигуру. Мужчина лет шестидесяти, в потрёпанном, но опрятном костюме и с холщовой сумкой через плечо, шагал той же дорогой. Он обернулся на звук шагов, и его морщинистое, испещренное морщинами лицо осветилось не улыбкой, а скорее выражением усталого любопытства. — Дальше идёте, молодые люди? — спросил он, и его голос был хрипловатым, как скрип несмазанной двери. — Да, — коротко ответил Том, оценивая старика взглядом. Никакой явной угрозы, только усталость и какая-то старая, въевшаяся в кости печаль. — А вы? — К сестре в Риджмонт — Кивнул мужчина, снова поворачиваясь и замедляя шаг, чтобы они могли идти рядом. — Болеет она. Совсем плоха. Пишут, что дни сочтены. Вот и иду проститься, пока не поздно. — Он сказал это без надрыва, с горькой покорностью человека, видевшего слишком много потерь. Их пути на несколько миль совпали. Старика звали Альберт. Он оказался немногословным, но не недружелюбным. Рассказывал о том, как эта дорога выглядела до войны, указывал на заброшенную мельницу, где когда-то мололи муку для пол-графства. Том отвечал односложно, но внимательно слушал, впитывая информацию о местности. Гермиона, шагавшая чуть позади, сначала молчала, но потом не выдержала: — А далеко до Риджмонта? — Для моих старых костей далековато, — вздохнул Альберт. — Но к ночи успею. А вам, если на Литтл-Хенглтон, еще идти и идти. Если пешими, то дня четыре, ну вы молодые может и за три с половиной управитесь. А коль подберет кто, то до утра уже там будете. — На это Том и рассчитывал конечно, но пока что им не особенно везло с попутчиками. — Тут до реки б добраться, а там в брод идти придется. — Реки? — насторожился Том. — А моста что нет? Альберт покачал головой, и его лицо омрачилось.  — Был. Хороший, каменный, ещё викторианский. В прошлом месяце подорвали его. Теперь он груда булыжников посреди реки. Том и Гермиона переглянулись. Препятствие. — Обойти можно? — спросил Том, его ум уже перебирал варианты. — Можно. Вверх по течению — три лишних мили, да и тропинка там размыта. А можно и напрямик, — Альберт посмотрел на них оценивающе. — Я сам там перебираюсь. В одном месте река мелеет, брод. Вода по колено, не выше. Дно каменистое, твёрдое. Если не боитесь замочить ноги… Мысль довериться незнакомцу и сойти с дороги заставила Тома внутренне напрячься. Он внимательно посмотрел на Альберта. Старик не походил на ловца глупых путников. Его печаль была слишком подлинной, а усталость  слишком глубокой для притворства. — Покажите? — наконец сказал Том. — А там мы уж сами посмотрим и решим, стоит оно того.  Альберт просто кивнул, как будто и ожидал такой осторожности. Через полчаса ходьбы дорогу преградила широкая лента воды — река Уай, неторопливая и серая под низким небом. На другом берегу виднелись остатки моста — груда бесформенного камня, торчащая из воды, как гнилой зуб. Воздух пах влажной глиной и тиной. — Вон там — Альберт показал рукой влево, вверх по течению, где ива склонила свои ветви к воде. — Между двумя большими ольхами. Том подошёл к краю, внимательно изучая местность. Место и правда выглядело пологим, вода у берега была прозрачнее, и виднелись крупные, плоские камни, уходящие вглубь.  — Оставайся здесь — Тихо сказал он Гермионе. — И держи палочку наготове. На всякий случай. Он не уточнял, против кого — против коварного течения, скользких камней, вероломства их проводника или его возможных спрятавшихся сообщников. Гермиона лишь кивнула, её пальцы сжали палочку, спрятанную в складках платья. Альберт, не дожидаясь, первым ступил в воду. Его старые сапоги скрылись под поверхностью, но вода действительно не поднималась выше середины икр. Он уверенно, знающим шагом двинулся вперёд, используя выступающие камни как естественные ступени.  — Видите? Твердо. Только не спешите — Бросил он через плечо. Том выждал, пока старик не достигнет середины реки, прежде чем принять решение.  — Хорошо. Я перенесу вещи. Ты жди. Он снял свои потрёпанные ботинки, закатал брюки до колен и, взяв оба их рюкзака, осторожно ступил в воду. Ледяной холод обжёг кожу, заставив сжаться мышцы. Дно и правда было твёрдым, галечным, лишь кое-где под ногами уходило в холодный ил. Он пересёк реку, оставив вещи на противоположном берегу рядом с Альбертом, и вернулся. Гермиона сидела на берегу и стягивала с себя ботинки. — Я сама. — Не будь упрямой, — отрезал Том, его тон не оставлял места для дискуссий. Вода была холодной, течение коварным, а он не собирался рисковать. Это не забота. Ему просто не хотелось вылавливать ее по реке. Вот так он для себя решил. — Мы это уже проходили, твоя самостоятельность выходит нам боком. Залезай. Он повернулся к ней спиной.  — Что ты имеешь в виду? — Возмутилась она. — Ты планируешь приносить мне чай в постель каждое утро?  Поколебавшись Гермиона натянула ботинки обратно и обвила руками его шею. — Еще чего!  Том взял её под колени, поднял с непривычной, почти грубой лёгкостью и снова шагнул в поток. Он шёл медленно, тщательно выбирая место для каждого шага, чувствуя, как её тело прижимается к его спине, доверяясь ему полностью в этот момент. Дыхание её было тёплым у него за ухом. Он сосредоточился на камнях под ногами, отгоняя приятное, но отвлекающее ощущение этой близости. На том берегу Альберт смотрел на них с немым одобрением. Том поставил Гермиону на сухую землю. Не говоря ни слова, он достал из рюкзака относительно чистую тряпицу, присел и стал вытирать свои босые, замёрзшие ноги от налипшего ила и песка. Закончив он обулся и отряхнул руки. — Идем?  Дальше они шли молча. Общее преодоление небольшого препятствия создало между ними странную, молчаливую связь. Вскоре вдали показалась развилка на Риджмонт. Альберт остановился.  — Мне сюда — Он кивнул на узкую улочку, ведущую в деревню. — А вам — прямо, по главной дороге. Держитесь её, не собьётесь. Он стоял перед ними, этот старый, усталый человек, и вдруг его лицо смягчилось.  — Спасибо, что составили компанию старику. И удачи вам… найти вашу тётю. — Его взгляд скользнул по их юным, напряжённым лицам, и в его глазах мелькнуло что-то вроде старческой, горькой мудрости. — Берегите друг друга. Сейчас это… это всё, что есть. Он кивнул на прощание, развернулся и зашагал по улице, его фигура быстро растворилась в вечерних сумерках. Том и Гермиона ещё минуту стояли на месте, провожая его взглядом.  — Наверное для тебя это странно? — Тихо сказала Гермиона.  — Что? — Он был… добрым. Просто так. — Она лукаво ему улыбнулась. На что Том демонстративно закатил глаза. — С чего это ты взяла? — Ты не похож на того, кто верит в людей. Он ничего не ответил. Просто продолжил смотреть на исчезающую в темноте фигуру, и в его холодном, расчётливом уме боролись две мысли. Первая — о том, как легко доверились они незнакомцу и как удачно это вышло. Вторая — более тёмная, о том, что эта самая доброта, это «просто так», сделало Альберта уязвимым. А уязвимость являлась синонимом слабости. На их месте могли оказаться не столь доброжелательные путники.  — Пошли, — Сказал он, и его голос снова был лишён всякой теплоты. — Еще пройдем и если не встретим попутку,  нужно будет найти место для ночлега. Темнота спускалась быстро, сгущаясь в прохладную, влажную пелену. Дорога, прежде ясная, теперь угадывалась лишь как более тёмная полоса среди чёрных полей. Движение согревало, но в пальцах, сжимающих ремни рюкзаков, уже закрадывалась костенеющая усталость. Наверняка чтобы отвлечься от холода и не думать о том, где они будут спать, Гермиона завела бессмысленный разговор отвлекая Тома от собственных мыслей.  — Знаешь, я бы сейчас убила за, то чтобы оказаться на нашем чердаке в кресле перед тёплой печью с книгой и горячим чаем. Только не с учебником, а что-нибудь… простое. Детектив, или даже роман. — Сказала она, и её голос прозвучал громче, чем нужно, в ночьной тишине. Том фыркнул, не оборачиваясь.  — Бесполезная трата времени. Пожевать словесную вату, чтобы забыть о реальности? — Так говоришь будто это плохо! — Возразила Гермиона, подстраивая шаг под его ускоренный темп. Почему она вечно спорила с ним? — Это… психологическая разгрузка. Иногда мозгу нужно отвлечься, чтобы потом эффективнее работать. Чтение для удовольствия как перезарядка. А что, по-твоему, только нумерологические таблицы и трактаты по оккультной философии и стоит читать? Ах да!  Как я могла забыть, твой мрачный фолиант о чашах из черепов. Хотя стоит заметить, что невербальная магия довольно интересная тема. — Книги должны приносить пользу, — его голос был ровным и неумолимым, как шаги по щебню. — Знание, которое можно применить. Историю, чтобы понимать закономерности и не повторять ошибок. Науку, чтобы понимать мир и развивать его. Магическая теория, помогает изучать заклинания, зелья, руны на их фундаментальном уровне, чтобы усиливать себя и свою власть. Все бессмысленные книги, сказочки не несущие важной информации, наркотик для слабых умов, которые не в силах вынести вес собственного существования без розовых очков. — Я не спорю с тем, что знания это важно, что выходит? Шекспир — наркотик? Диккенс? Джейн Остин? — Пыталась парировать Гермиона, и в её голосе зазвучали знакомые Тому нотки упрямства. — Остин, — Том произнёс это имя с лёгким презрительным оттенком, — это подробнейшее описание механизмов социального обмена в замкнутой среде под видом любовных перипетий. Если читать её как учебник по манипуляции общественным мнением и заключению выгодных брачных контрактов, тогда да, это имеет смысл. Но романтичные барышни видят там только балы и признания в любви, упуская суть. Гермиона на секунду опешила от такой циничной интерпретации, но тут же нашлась.  — Хорошо, я поняла, всё где речь идет о чувствах ты интерпретируешь иначе, вернее ты их просто отметаешь и видишь только выгоду. А детектив Конан Дойля? Там же логика, дедукция! — Примитивная, — отрезал Том. — Искусственно сконструированные головоломки, которые решаются набором штампов. Настоящая жизнь куда сложнее и грязнее. Если хочешь развивать логику, изучай труды Аристотеля или шахматные дебюты. Это даст реальное преимущество. Они шли ещё какое-то время в напряжённом молчании, нарушаемом лишь их дыханием и шелестом высохшей высокой придорожной травы. — Знаешь, — сдалась наконец Гермиона, и в её голосе прозвучала усталость, — Всё что ты сказал наводит только на одну мысль, что ты просто боишься. Боишься почувствовать что-то, что не можешь контролировать с помощью логики и «полезных» знаний. Том резко остановился и обернулся. В темноте его лицо было бледным пятном, а глаза казались абсолютно чёрными.  — Я не боюсь. С чего вообще такой глупый вывод? Я просто не вижу смысла. Эмоции — это помеха. Они затуманивают разум, заставляют совершать нерациональные поступки. — А рациональные это те, которые укладываются в твою картину мира? Да? Ну в таком случае все мы мир видим по разному. Чтение художественной литературы даёт возможность взглянуть на него иначе. Другими глазами. И тем самым расширить его для себя. Перестать быть его заложником. — Они продолжили путь.  — Поверь, ты не сможешь убедить меня тратить своё время на пустое. — Он врёт ей. Так как с ее появлением в его жизни кучу времени стал тратить на пустое. Ранее таковым он считал любой интерес к противоположному полу. Более того, считал это низким и вульгарным проявлением полного отсутствия самоконтроля. И что же? Где он теперь? Да, он всё еще следует своему плану, но теперь в нем куча корректировок и все они там появились только из-за нее.  — Вот было бы проще, если бы я могла просто… аппарировать, — Выпалила Гермиона. Своими словами она вывела Тома из задумчивости. — Но я не знаю места. Заклинание не сработает без чёткого образа цели. Точнее это может закончится для нас печально.  Это заявление висело в воздухе. Том замер, анализируя его. Отец научил ее и этому. Том обучился аппарации в первый месяц этого курса. Это было не сложно, ему хватило пары практических уроков, но он посетил все десять, просто чтобы отточить навок до идеала.  — Аппарировать? — повторил он. — Вне школы? Ты понимаешь, на какой риск идёшь? Министерство отслеживает несанкционированную магию несовершеннолетних. Тебя выгонят со школы, а палочку сломают. Не понимаю твоей беспечности.  Гермиона горько рассмеялась, и этот звук был резким в ночной тишине.  — Ну… в школу-то меня ещё не зачислили, официально. А палочку… палочку мне вручили, когда… когда родителей не стало. Сказали, это всё, что осталось от их имущества. Отдали мне. И конечно наказали строго-настрого — не пользоваться. Но она не моя. Она моё наследство. Арендовать ячейку в Гринготсе, чтобы хранить там папину палочку до моего совершеннолетия слишком дорого для их бюрократических умов, они и так потратились на покупку некоторых жизненно важных для меня вещей, так что мне отдали ее в руки. Но знаешь, что они забыли сделать? Она сделала паузу, и Том почувствовал, как по его спине пробежал холодок предвкушения.  Забыли? — Наложить на неё запрет. Простое сдерживающее заклятье, чтобы я физически не могла ею воспользоваться, пока не поступлю. Они просто велели не делать этого. А я… Как видишь не всегда бываю правильной. Том смотрел на неё, и в его холодном, расчётливом уме щёлкнул новый пазл. Незарегистрированная. Палочка без запрета. Это была… возможность. Пиздец какая возможность! — И ты не боишься, что они всё же отследят? Что придут и отнимут? — спросил он, и в его голосе не было осуждения, только холодный аналитический интерес. — Конечно я думала об этом. — Призналась она. — Только похоже всем нет дела до одной девочки-сироты которой даже негде жить в магическом мире. Знаешь в чём ирония, то что ты сказал солдатам на посту. Мой дом и правда исчез вместе со всеми моими документами, теперь в министерстве просто не знают, что со мною делать. У меня нет ни копейки денег. Вот и решили отдать мне моё малое имущество и спровадить в детский дом, пока не придумают, что-то получше.  Атмосфера между ними изменилась. Спор о книгах померк перед этим нечаянным откровением. Том шёл, обдумывая новые данные. Её палочка была не просто инструментом. Это был ключ. Ключ к силе, которой у него не было. И этот ключ лежал в руках у той, кто была к нему привязана.  Темнота сгустилась окончательно, и идти стало не просто холодно, а опасно. Ноги нащупывали дорогу почти вслепую, и каждый камень под подошвой грозиил вывихом. Разговор иссяк, сменившись экономией сил и сосредоточенным вниманием к звукам вокруг, слишком уж безлюдной и подходящей для засады казалась эта дорога. Именно тогда они услышали позади мерный гул мотора. Том инстинктивно оттолкнул Гермиону к обочине, в тень придорожного кустарника, и замер, всматриваясь в приближающийся свет фар. Это был небольшой автомобиль темного цвета. В темноте сложно было определить марку, да и Том не сильно в них разбирался. Машина остановилась и стало видно, что за рулем сидел мужчина с небольшой залысиной на голове, а рядом женщина, стекло немного опустилось и мужчина прокричал: — Эй там! Кто идёт? — голос прозвучал не столько грозно, сколько настороженно.  Том сделал шаг вперёд, оставляя Гермиону в тени.  — Путники. Идём в Литтл-Хенглтон. — Ночью? По большаку? — удивилась женщина, её голос был усталым, но мягким. — Да вы спятили, что ли? Сейчас не то время, чтобы по дорогам шастать. Мало ли кто попадётся. — Выбора не было, — сухо ответил Том, его глаза привыкли к темноте и выхватывали детали: женщина ухоженная, прическа и помада на губах. Мужчина должно быть не высокий, на вид тяжелым трудом не обремененный.  Не разбойники. Возможно беженцы, такие же, как они обычные люди, только с машиной. — Свернёшь — собьёшься с пути. А идти надо.  Мужчина переглянулся с женой. В их молчаливом диалоге читалась целая история недавних решений и тревог.  — Далеко вам ещё, — наконец спросил мужчина, качнув головой в сторону темноты. — Пешком несколько дней пути. Садитесь, подбросим. Нам в Ноттингемшир, через ваши края как раз путь лежит. Предложение висело в воздухе. Том мгновенно взвешивал риски. Довериться незнакомцам? Сесть в замкнутое пространство? Но альтернатива — брести в темноте, теряя силы и рискуя нарваться на настоящую опасность. Ночевать в поле. Да и не на это ли они надеялись выдвигаясь в путь?  И в этих людях была та же усталая, вынужденная решимость, что и в них самих. — Мы не хотим обременять… — начала было Гермиона, выступив из-за спины Тома, но мужчина махнул рукой. — Какая сложность нам? Места хватит. Машина всё равно едет. Садитесь, грейтесь, пока движемся. Да и нам спокойнее с попутчиками как-то веселее да не так жутко. Том кивнул, приняв решение. Двое вышли из машины, мужчина открыл багажник и помог ребятам сложить в него вещи. Когда Гермиона открыла пассажирскую дверь, то на заднем сидении они увидели спящую девочку лет пяти. Женщина отодвинула их замершие фигуры и уселась к ребенку, уложив ее голову себе на колени.  — Ты сюда садись — сказала она Гермионе указывая на место с другой стороны — Ножки только ее на себя положи и нормально будет. А парень пусть вперед сядет. — Так они и сделали. Машина снова тронулась, её покачивание после долгой ходьбы казалось неестественным, почти головокружительным. Том сидел напряжённо с ровной спиной, но постепенно ритмичный шум мотора и скрип колёс начали действовать умиротворяюще. — Вы откуда сами? — Спросила женщина, повернувшись в Гермионе. — Меня к слову Мэри зовут, мужа Джон. — Из Лондона, — ответил Том, придерживаясь легенды. — Я Том, это Гермиона. Нас к тёте отправили, подальше от бомбёжек. Джон хмыкнул, глядя вперед.  — Разумно. Мы из Уоберна.  Вернее, что от него осталось. — Он произнёс это без эмоций, но в тишине, последовавшей за этими словами, стояла вся непередаваемая горечь потери. — Работы всё равно нет. Оставаться нечего. Вот и подумали податься подальше от городов, где безопаснее, дальше от Лондона. Там-то потише должно быть.  Он говорил о надежде, но в его голосе слышалась тяжкая, выстраданная неуверенность.  — А девочку одну не отправишь, как она без нас? Решили всем вместе ехать нужно.  — тихо добавила Мэри, ласково поправляя одеяло на плечах спящей дочки. — Вот и вся семья в сборе. Куда мы — туда и она. Куда она — туда и мы. Том молчал, глядя на маленькую девочку. В этой семье, в их отчаянной попытке сохраниться, уцелеть всем вместе, было что-то, от чего в горле вставал ком. Это были не герои в прямом понимании этого слова, а простые, упрямые люди, цепляющиеся друг за друга.  Они ехали так несколько часов, вполголоса обмениваясь ничего не значащими фразами о дороге, о погоде. Джон делился мнением о войне и политике, Том слушал в пол уха. Под мерное покачивание и усталость Гермиона незаметно для себя уснула. На самом деле для него это был странный опыт. Он был среди людей, но не враждебных, не тех, кого нужно было переигрывать или опасаться. Они были… нейтральной силой. Простым актом милосердия, который упрощал его собственную задачу. И в этой простоте была своя сила. Он смотрел на сгорбленную от усталости спину Джона, на спящую девочку, на Гермиону, и холодный, аналитический ум фиксировал: вот так и выживают. Не одной лишь жестокостью и хитростью. Иногда — сбиваясь в такие вот хрупкие, временные союзы, где помощь оказывается «просто так», потому что иначе — никак. Это не укладывалось в его картину мира как сказала Гермиона, но отрицать практическую пользу этого явления он не мог. Эта семья, сама того не ведая, давала ему урок: иногда полезно казаться тем, кому можно помочь. Ну вот. Получил ценный урок, взглянул на мир иначе, можно сказать расширил его для себя и для этого не пришлось читать художественную пустышку.  Том старался не засыпать но его тело постепенно расслаблялось под ритм дороги и он умудрился задремать.  Когда первые проблески зари начали сереть на востоке, Джон остановил машину и потрепав его по плечу указал вперёд.  — Вон там, за тем пригорком, будет поворот на Литтл-Хенглтон. Нам прямо. Дальше вам идти придется, уж светло, дорогу разглядите. Том осторожно растормошил Гермиону. Стараясь не разбудить Мэри и малышку. Они поблагодарили Джона, тот лишь кивал, его лицо в предрассветном свете казалось ещё более уставшим от ночи за рулём, но спокойными.  — Берегите себя, — Сказала на прощание всё же проснувшаяся Мэри. — И удачи вашей тётушке найти вас. Машина двинулась дальше, медленно удаляясь по пыльной дороге, увозя с собой хрупкий островок тепла и простой человеческой солидарности в бескрайнем, холодном море войны. Том и Гермиона стояли и смотрели ей вслед, пока скрип колёс не растворился в утренней тишине. — Пойдём, — наконец сказал Том, снова надевая маску целеустремлённости. — Мы почти на месте. Но в душе он уносил с собой новый, неучтённый фактор. Доброта, оказанная безвозмездно, могла быть не слабостью, а… стратегическим ресурсом. И им, как оказалось, тоже можно было пользоваться. Так, что эту глупость из Гермионы нужно искоренять. Иначе этой неразумной девчонкой тоже кто-то будет пользоваться. Ну помимо него. Ему то конечно можно. В общем нужно с ней, что-то делать.  Еще час пути и лучи утреннего солнца заливали Литтл-Хенглтон густым, медовым светом, но не могли развеять ощущение глубокой, почти сонной заброшенности. Деревушка была куда меньше, чем представлялось, но вполне сносной, паб «Пламенный дракон» с потухшей вывеской, несколько улиц с маленькими, аккуратными домиками с красными крышами. Том шёл впереди, его взгляд методично сканировал дома, вывески, лица. И почти сразу он почувствовал это на себе, тяжёлые, пристальные, неподдельно заинтересованные взгляды. Их было не много, старик, копошившийся у забора, женщина, вытряхивавшая половик на пороге, паренёк, остановивший тележку с молочными бидонами, чтобы посмотреть. Они не улыбались. Они изучали. И сосредоточены эти взгляды были именно на нём, на Томе. — Том, — Тихо, сквозь почти сжатые, губы прошептала Гермиона, поравнявшись с ним. — Они странно на нас смотрят. Вернее, на тебя. — Я заметил, — Откликнулся он так же тихо, не поворачивая головы. Внутри всё напряглось. Это не было обычным любопытством к незнакомцам. В этих взглядах читалось нечто иное — узнавание, смешанное с недоверием и... опаской. Как будто он был ожившим призраком из местных сплетен. Они дошли до небольшой площади с облупившимся фонтаном, где дорога раздваивалась. Там, у колодца, стояла женщина лет пятидесяти, с лицом, словно вырезанным из морёного дуба, и пронзительными, светлыми глазами. Она смотрела на них прямо, без стеснения, с мотком бельевой верёвки в руках. Том подошёл, остановившись на почтительном расстоянии.  — Простите, мэм. Не подскажете, где здесь живут Гонты? Вопрос, казалось удивил её. Она лишь медленно отложила верёвку на край колодца и обстоятельно вытерла руки о передник.  — Гонты? — произнесла она, и это слово на её языке звучало гортанно и некрасиво. — А вам-то зачем? Том сохранял бесстрастное выражение лица.  — У нас к ним дело. Семейное. Женщина фыркнула — короткий, сухой звук, полный глубочайшего презрения.  —Семейное... Ну, раз семейное, то вам туда, — Она махнула рукой в сторону узкой, уходящей вниз, к болотистой низине, тропинке. — По этой тропе. Дойдёте до старой ольховой рощицы, за ней будет их... поместье. — Она выговорила последнее слово с такой язвительной иронией, что стало понятно, ничего похожего на поместье там нет и в помине. — Дом увидите. Он там как раз первый будет, не промахнетесь. Вот только, что-то мне подсказывает, что тебе паренек в соседний нужно, тот, что на пригорке. — Спасибо, — кивнул Том и уже сделал шаг, чтобы уйти, не став задумываться над ее словами, но женщина остановила его. — Слушайте сюда, молодой человек, — её голос стал тише, но твёрже. — Вы, вижу, не местные. И по виду — неглупые. Так вот вам совет, даром. Туда идти не стоит. Там живёт Морфин Гонт. Давно. И он... — она поискала подходящее слово, — не в себе. Пьяница, буян, с ним и разговаривать-то путного не выйдет. И характер... скажем так, не сахар. Местные его сторонятся. Лучше вам дела с ним не иметь. Какое бы там «семейное» оно ни было. Её слова повисли в воздухе. Том почувствовал, как рука Гермионы незаметно сжала его локоть. Он встретился взглядом со старой женщиной. В её светлых глазах не было злобы — только усталая убеждённость и странная, почти материнская тревога за них, незнакомцев. — Мы благодарны за совет, мэм, — Сказал Том, и его голос звучал почтительно, но в нём уже зрел холодный стальной стержень решимости. — Но мы всё же должны пойти. Нам нужно. Женщина смотрела на него ещё несколько секунд, и в её взгляде, читалось, что-то вроде узнавания. Она медленно покачала головой, словно отгоняя дурное видение.  — Ну, как знаете. Только смотрите в оба. И не говорите потом, что Марта Бейли вас не предупреждала. Она снова взялась за свою верёвку, демонстративно повернувшись к ним спиной, — жест, означавший, что разговор окончен и ответственность за последствия лежит теперь на них. Том и Гермиона свернули на указанную тропинку. Стоило им отойти на несколько десятков шагов от деревни, как давящее чувство чужих взглядов ослабло, сменившись другой, более гнетущей атмосферой. Тропа вела в сырую низину, воздух стал влажным и спёртым, пахнущим гниющими листьями и стоячей водой. — Том, — снова заговорила Гермиона, на этот раз громче. — Люди здесь жутко странные, все эти взгляды... И женщина Марта, видел как усмехнулась когда ты сказал про семейные дела?  — Возможно они видят сходство, — предположил Том, и его голос был ровным, лишённым эмоций, но внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. — Гонты, видимо, не самые приятные и популярные соседи. А появление незнакомого молодого человека, интересующегося ими... это событие. Отсюда и ее удивление.  Всё внутри Тома трепетало от предвкушения. Неужели сегодня он встретится с теми, кто являлся его семьёй? Родной кровью? Ноги сами несли его по тропе, он словно летел, ощущения были не передаваемые.  Он чувствовал странное, почти магнитное притяжение к тому месту, куда они направлялись. Не родственное тепло, нет. Это сущий бред, да и подобного Том не знал. И предупреждение Марты Бейли только подстегнуло это чувство. Что она сказала? Сумасшедший алкоголик? Какая жалкая, ничтожная вершина для когда-то великого, гордого рода Слизерина. Но даже в этом падении могла таиться информация. Сила. Наследие.  Он шёл, не оборачиваясь, чувствуя, как с каждым шагом тропинка становится уже, а деревья вокруг угрюмее. Они приближались и Том был готов встретить всё, что уготовила ему судьба в этом месте. В любом случае, сегодня он собирался либо взять всё, что причиталось ему по праву крови, либо оставить прошлое там где ему и место. А предрассудки и страхи деревенских старух были ему глубоко безразличны. Тропинка, петлявшая среди чахлых ольх и мокрых папоротников, наконец вывела их на край небольшой, сырой поляны. И тут Том остановился как вкопанный. Его взгляд, привыкший к убожеству, выхватил в просвете деревьев на вершине пологого пригорка силуэт дома. Он был большим. Солидным. Каменным, с тёмной, благородной фактурой старого, но ухоженного тесаного камня. Строгие линии, высокие узкие окна, скатная черепичная крыша. В нём читалась не показная роскошь, а сдержанная, уверенная в себе основательность. Не дворец, но дом уважаемого, зажиточного семейства. Воздух вокруг него казался чище, а свет ярче. В рассветных лучах дом выглядел почти миражом, воплощением того, чего Том всегда жаждал: признания, статуса, прочного, нерушимого фундамента под ногами. Сердце его на мгновение ёкнуло странной смесью триумфа и робкой, непривычной надежды. Вот он. Знак. Очевидное доказательство их былого величия. Значит, не всё потеряно. — Том, смотри... — начала Гермиона, но он уже шагнул вперёд, не слушая, его глаза были прикованы к дому на холме. Он почти не сомневался. Это должно было быть оно. Логово Гонтов. Именно поэтому он чуть не прошёл мимо, когда его нога наткнулась на скрытое в высокой траве бревно. Он споткнулся, раздражённо глянул под ноги и... увидел его. Оно пряталось в тени того самого холма, как стыдливый бедный родственник, прижавшийся к подножию трона. Не дом — конура. Покосившаяся, грязная халупа, сложенная из кривых, почерневших от влаги и времени брёвен, скреплённых глиной, из которой торчала солома. Крыша провалилась в двух местах, прикрытая заплатками из рваного толя. Одно крошечное оконце, больше похожее на бойницу, было забито грязной тряпкой. От строения тянуло не просто бедностью, а запустением и забвением. Том замер. Он медленно перевёл взгляд с величественного дома на холме на эту убогую лачугу у его подножия. Его мозг, всегда такой быстрый и точный, на несколько секунд отказался складывать картинку воедино. Нет. Это ошибка. Это сарай. Хлев. Он огляделся, ища другой дом, но кроме этих двух строений в поле зрения ничего не было. Указание Марты Бейли было точным — за ольховой рощей, первый дом.  И тогда холодная, как лезвие ножа, мысль пронзила его сознание: величественный дом на холме не имеет к нему никакого отношения. Его реальность была вонючая, гнилая лачуга. В его чертовой жизни ничего не менялось.  Потомки Салазара Слизерина, — прошипело у него в голове с ядовитой, саморазрушительной иронией. Величайшего из основателей Хогвартса. Чародея, говорившего со змеями, строившего тайные комнаты, чья воля была высечена в камне. И его кровь... его кровь привела к этому? К этой развалюхе? К алкоголику которого презирают даже соседи маглы?  Вместо ожидаемой ярости его сначала накрыла волна леденящего, абсолютного недоумения. Как? Как можно было так пасть? Куда делись могущество, амбиции, сила? Они что, растворились в бочках с сидром? Были промотаны за карточным столом? Похоронены под ленью и глупостью? Это было не падение — это было медленное, позорное сползание в грязь, в ничтожество. И самое ужасное — они, казалось, даже не пытались сопротивляться. Рука его непроизвольно сжалась в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Глаза, прикованные к халупе, горели не гневом, а холодным, всепоглощающим презрением. Презрением, которое было гораздо страшнее простой злости. Он презирал это место. Презирал того, кто в нём жил. Презирал всю эту гнилую, выродившуюся ветвь своего рода. В этот момент он почувствовал не родство, а абсолютное, тотальное отчуждение. — Том? — голос Гермионы прозвучал осторожно, она видела, как изменилось его лицо, как застыла его фигура. Он не ответил. Он сделал шаг вперёд. Не к дому на холме, который манил своим порядком и силой, а к лачуге, которая была его наследием. Каждый шаг по мокрой, примятой траве давался с усилием, как будто он шёл против мощного, грязного течения. Он шёл не как наследник, возвращающийся в родовое гнездо. Он шёл как мортус , входящий в заразный барак, с холодным любопытством и готовностью в любой момент сжечь всё дотла, чтобы очистить место. Сейчас всё остаётся позади, а впереди ждала лишь правда. Почему-то Том уже знал, что она будет горькая, уродливая и пахнущая гнилью. Но Том был полон решимости узнать её. Ветер шелестел в редкой, чахлой траве росшей вокруг покосившейся хижины, этого позорного памятника вырождению. Гермиона стояла чуть позади, её плечо почти касалось его спины. Она не говорила ни слова, но её дыхание было частым и мелким. — Итак, — наконец произнёс Том. Его голос был тихим, ровным, но в нём звенела сталь. — Вот он. Дом моих предков. Наследство Салазара Слизерина. Он сделал шаг вперёд. Сухая трава хрустнула под его ботинком, звук был невероятно громким в звенящей тишине. Ещё шаг. Он был теперь в двух шагах от покосившейся двери. Том поднял руку. Не чтобы постучать — этот жест казался бы здесь насмешкой. Он просто положил ладонь на шершавую, влажную от сырости древесину. Он почувствовал, как она поддаётся, как вся конструкция шатается. Таково твоё наследие, Реддл. Шатающаяся дверь в мир гнили. Его пальцы сжались, впились в дерево. А в голове пронеслись слова Гермионы: «Не позволяй этому случиться». Он надавил на дверь плечом, но она не поддалась. Том опустил взгляд и увидел, на замке, ржавом и примитивном лежала маленькая железная змейка, свернувшись в тугую спираль. Стоило Тому коснутся ее пальцем, змейка приподняла голову. Из ее крошечной, искусно отлитой пасти вырвалось не механическое шипение, а живой, ядовитый звук.  — Ss ss ss ss… Уходи-и-и… Прочь-чь-чь… Парселтанг. Чистый. Такой родной. Звук который заставил Гермиону отшатнуться назад, но Тома склонится ближе. Он почувствовал словно ток пробежал по позвоночнику, замер, его глаза расширились от ошеломляющего узнавания. Такая же змейка как на кране в девчачьей уборной. Это был не просто замок. Это была охрана.  Ярость, презрение и разочарование, бушевавшие в нём, на мгновение отступили перед небольшой, но приятной волной триумфа. Оказавшись в этой вонючей лачуге, среди нищеты и вырождения, он нашёл знак. Путь верный. И здесь, на этом позорном пороге, всё еще тлела искра былого могущества.  Когда Том заговорил, его голос был уже не его обычным голосом. Он стал низким, шипящим, наполненным властью, которую он никогда сознательно не применял, она просыпалась сама, жила в нем с самого рождения.  — Открой-й-й мне-е-е. Я твой-й-й хозя-я-я-ин.  Змейка замерла. Ее крошечные бусины-глаза, казалось вглядывались в него сквозь века пыли и забвения. Затем, беззвучно, с тихим щелчком внутреннего механизма, ее тело развернулось, высвобождая язычок замка. Дверь с жалобным скрипом отъехала на сантиметр, приглашая войти.  Том выпрямился, толкнул дверь плечом и та распахнулась, подчиняясь.  Тьма и смрад хлынули навстречу еще больше контрастируя с только что пережитым моментом магического признания. Внутри было темнее, чем снаружи. Том замер на пороге, давая глазам привыкнуть. Он чувствовал, как за его спиной Гермиона инстинктивно тянется к палочке в кармане. — Кто там? — раздался из темноты хриплый, пропитанный алкоголем голос. — Убирайся! Ничего тут нет! Том не ответил. Он сделал шаг внутрь. Его силуэт вырисовывался на фоне дневного света в дверном проёме. Он видел теперь скудные очертания комнаты: грубый стол, опрокинутую табуретку, пустые бутылки, валяющиеся в углу. И в самом дальнем, тёмном углу, на грязном матрасе, сидела сгорбленная фигура. — Я сказал, убирайся! — голос загремел с новой силой, но в нём слышалась не твердость, а истерика загнанного в угол животного. — Или я… я… Том перевёл дыхание. Всё его существо, каждая клетка, кричала от отвращения. Вот. Это было это? Цель его путешествия? Неужели это и есть источник его крови? Он собрал всю свою волю, всю свою ледяную дисциплину, чтобы его собственный голос не дрогнул от презрения. — Меня зовут Том, — Произнёс он, и слова прозвучали в гробовой тишине хижины чётко и неумолимо. — Том Марвало Реддл. Я ищу Морфина Гонта. Или любого, кто знал Меропу Гонт. В темноте что-то зашевелилось. Раздался приглушённый, пьяный лепет, а затем — долгая, напряжённая тишина. Жуткий, влажный смех, прерываемый хриплым кашлем, был первым ответом из темноты. Он вибрировал в спёртом воздухе, наполненном запахом перегара и плесени. — Том… Марвало… Реддл, — прохрипел голос, выговаривая каждое слово с таким отвращением, словно выплёвывая яд. — Маленький выродок. Отец бы перевернулся в гробу узнав, что ты носишь его имя. Полукровка. Смешавший нашу священную кровь с грязью. Ты не достоин носить имя Марвало. Не достоин даже произносить его! Том стоял неподвижно, но внутри него будто лопнула плотина. «Выродок. Полукровка.» Слова били не в его разум, где уже зрели ответы, а в самое сердце его ярости, в ту незаживающую рану отверженности. — Моя мать, — его голос был тише смеха, но острее лезвия, — была Миропа Гонт. Ты знал её? — Твоя мать?! — в голосе из темноты вспыхнула настоящая истерика. — Жалкая, слабая, уродливая предательница! Опозорившая наш род! Она сдохла там, где ей и место — в грязи, среди магловских отбросов! Внезапно в темноте что-то блеснуло. Сиплое бормотание, и из угла, откуда доносился голос, вырвался тусклый красный луч проклятия. Том даже не успел дрогнуть как рядом с ним, взметнулась рука Гермионы. Она не кричала инкантацию, лишь резко выбросила палочку вперёд, и между ними и углом возник полупрозрачный, мерцающий щит. Проклятие ударило в него и рассыпалось искрами. Не дав нападавшему опомниться, Гермиона коротко и чётко взмахнула палочкой снова. — Экспеллиармус! Из темноты с глухим стуком вылетела искривлённое древко из тёмного дерева и упало к ногам Тома. Он наклонился и поднял её. Дерево было липким, от него исходил запах дешёвого виски. Возможно его неоднократно использовали для помешивания напитков.  — Вон из моего дома! Воры! Ублюдки! — завопил голос, теперь уже полный нескрываемого страха. Том заставил свои ноги двигаться. Он преодолел три шага в кромешной тьме, протянул руку и впился пальцами во что-то плотное, грубое — в скомканную, грязную материю рубахи. Он дёрнул на себя, и сгорбленная фигура вывалилась из тени на пол, слабо брыкаясь. Том пригвоздил её к полу коленом, приставив остриё чужой палочки к грязной, покрытой щетиной шее. Свет из проёма двери наконец упал на лицо того, кто был под ним. Том замер. Это было лицо уродства, усугублённого годами пьянства и ненависти. Маленькие, запавшие глазки, широкий, мясистый нос, искажённый вечной гримасой злобы. Кожа — серо-жёлтая, в буграх и рытвинах. Карикатура, пародия на человеческое лицо. И в нём не было ни капли сходства с его собственным.  И спасибо за это точно не Салазару.  Морфин Гонт захрипел, пытаясь вырваться, и его пьяный взгляд скользнул по лицу Тома. Внезапно в его глазах вспыхнуло что-то, помимо страха — омерзение, смешанное со странным, болезненным узнаванием. — Чёрт возьми… — прошипел он, и из его рта пахнуло перегаром прямо в лицо Тому. — Ты… ты вылитый он. Этот маггл… этот… Реддл. Та же подлая, маггловская красота. Такие же глаза… Он закашлялся, а потом снова начал бубнить, его речь стала бессвязной, полной ядовитых воспоминаний. — Миропа… глупая, жалкая Миропа… увидела его и потеряла голову. А он… он даже не смотрел на неё, уродину нашу. Пришлось зелье варить… красть… украла у отца медальон… наш медальон… продала… за ингредиенты для приворотного зелья. И вот он результат. Позор!!! Позор всей нашей семьи!!! Ты должен был сдохнуть вместе с ней. Мне следовало умертвить тебя пока ты не издал свой первый крик. Сдохни! Сдохни мерзкая тварь! — плевался в лицо Тома Морфин. А он слушал, и каждый удар сердца отдавался в висках оглушительной болью. Как бы Том не храбрился, к этому он не был готов.  Морфин продолжал, слова лились грязным потоком, и с каждым из них что-то внутри Тома ломалось, затвердевало и превращалось в лёд. — Я… я сказал ей… сказал, что её ублюдок будет гнить среди маглов… как она и заслужила… Последняя ниточка, сдерживавшая холодную ярость Тома, порвалась. В сознании всплыло только одно проклятие— то, что обещало не быстрый конец, а долгую, выворачивающую наизнанку боль. То, что соответствовало той боли, что сейчас разрывала его изнутри. То, которое это существо заслужило.  — Круцио! — вырвалось из его губ низким, хриплым рыком, который был ему незнаком. Ярко-алый луч ударил в сгорбленное тело под ним. Морфин Гонт взвыл. Нечеловеческий, пронзительный крик, полный такой агонии, что даже воздух, казалось, задрожал. Его тело изогнулось неестественной дугой, кости хрустели, мышцы сводило судорогой. Том стоял над ним, не двигаясь, кожа на скулах натянулась, а лицо исказилось гримасой брезгливости, его верхняя губа дернулась, обнажая зубы в кривой, больше похожей на оскал зверя превращая его черты в нечто пугающее и чужое. Больше не было смысла скрывать свои чувства. Он наблюдал. Впитывал каждый вздох, каждый спазм. Это была расплата. За его мать. За его брошенное детство. За каждую насмешку в приюте. — Том! Том, остановись! Довольно! — голос Гермионы прозвучал как удар хлыста. В этой агонии ненависти и боли он даже забыл о ней. Наверняка она напугана его действиями. Девушка схватила его за руку, держащую палочку. Он вздрогнул, словно очнувшись от транса. Луч прервался.  Обернулся, взгляд Гермионы впился в него. Том ожидал увидеть ужас, но не нашел ни следа. И нет той покорности которую она демонстрировала ему ранее. Которую он знал. Вместо страха в ней жило что-то другое, твердое, как сталь, и совершенно, абсолютно незнакомое ему.  Морфин Гонт лежал, беззвучно рыдая, слюна и слёзы стекали по его грязному лицу. Том тяжело дышал, глядя на это жалкое существо у своих ног. Ярость не утихла. Она требовала большего. Требовала отмщения.  Не говоря ни слова, он присел на корточки и снова навёл палочку, теперь уже на лоб дяди. — Легилименс! Он ворвался в сознание Морфина Гонта, как шторм. Картины, звуки, запахи обрушились на него — хаотичные, перекореженные алкоголем и ненавистью, но невероятно яркие. Девушка. Некрасивая, с большими, печальными глазами. Миропа. Она робко улыбается, глядя куда-то в сторону. Старик с лицом, ещё более уродливым, чем у Морфина, но с тем же жестоким огнём в глазах — их отец, Марволо Гонт. Он что-то говорит о чистоте крови, о долге, о Салазаре Слизерине.  — Вы поженитесь. Сохраните наш род.  Миропа в саду, прячась за деревом, смотрит через изгородь. На холме, у красивого каменного дома, молодой, безупречной внешности мужчина поливает цветы. Том Реддл-старший. Лицо… его собственное лицо, но старше, без холодной маски, открытое и беззаботное. В глазах Миропы — обожание и безнадёжность. Морфин, более молодой, менее опустившийся, хватает сестру за руку.  —Отец убьёт тебя! Он узнает про медальон! И ради кого Миропа?! Он маггл!  Миропа вырывается, её глаза горят фанатичной решимостью.  — Он будет моим. Он полюбит меня.  Миропа, уже живущая в том самом красивом доме на холме. Она на крыльце, её обнимает Том Реддл-старший. Но его движения немного заторможены, взгляд чуть стеклянный. Она счастлива. Слепо, глупо счастлива.  Сцена у лачуги Гонтов. Миропа, уже с небольшим животом, пытается пройти мимо по тропе ведущей в деревню. Старик Марволо выскакивает на порог, осыпает её потоком проклятий и оскорблений на парселтанге. Миропа плачет, прижимая руки к животу, и бежит прочь. Метель. Ночь. Стук в дверь. Измождённая, промерзшая до костей Миропа, живот огромный, на сносях.  — Он… он выгнал меня. Перестала давать зелье… он всё вспомнил… сказал, что я… что я ведьма, уродка… мне некуда идти…  Дверь захлопывается перед её лицом. Её отчаянные крики. И тишина. Потом тихий треск — она аппарирует, несмотря на состояние, от безысходности. Новая картина: старый Марволо, воняющий приближающейся смертью и безумием, вкладывает в руку Морфина массивный золотой перстень с чёрным камнем.  — Найди её… Убей… и ребёнка… Очисти нашу кровь… Докажи, что ты Гонт… И наконец — приют Вула. Узкая койка. Бледная, как полотно, Миропа, держащая на руках крошечное существо обёрнутое белой тряпицей. Она слаба, голос — шёпот.  — Морфин… брат… пожалуйста… отдай его… Реддлам… его отцу… скажи, что это его сын… Том… я назвала его Томом… Морфин стоит над ней, и на его лице не жалость, а брезгливое торжество.  — Твоему магглу он не нужен. Никому не нужен. Предательница крови. Он сказал, что ребёнок ведьмы, которая его околдовала, ему не нужен. А здесь… здесь твой ублюдок и сгниёт. Как и ты.  Последний взгляд Миропы — полный такой безысходной боли, что Том почувствовал её физически, как удар в грудь. Потом пустота. Том вырвался из видений, отшвырнув свою связь с сознанием дяди. Он сидел на корточках, плечи дрожали от беззвучного гнева. Правда была хуже, чем он мог представить. Гораздо хуже. Его мать была не жертвой. Она была соучастницей своего несчастья. Создательницей его бед и страданий. Её бросили все. Муж маггл, узнав правду. Её собственный отец и брат.  Его бросили. Знали.  Все знали. И все оставили гнить. Ярость вновь накатила на него, чёрная и слепая. Он поднял палочку. — Круцио! — прокричал он снова, и на этот раз в заклятии была не только боль, но и всё его отчаяние, вся ненависть к этому миру, к этой крови, к самому себе. Морфин снова забился в агонии. Том не слышал криков Гермионы, пока та не вцепилась в его руку с такой силой, что палочка дрогнула. — Том! Хватит! Ты убьёшь его! Он того не стоит! Том резко дёрнул рукой, прервав заклятье. Взгляд его был диким, невидящим. Потом он опустил глаза на бесчувственно стонущего Морфина. Его взгляд упал на руку дяди. На толстом, грязном пальце тускло блестел тот самый перстень. Том грубо сорвал его. Металл был тёплым и жирным от пота и грязи. Он сжал его в кулаке, ощущая тяжесть единственного осязаемого наследства некогда великого рода Гонт. Он поднялся. Не глядя на Гермиону, развернулся и выбежал из вонючей хижины. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Его взгляд устремился вверх, на пригорок, к тому красивому, теперь ненавистному дому, который принадлежал ему.  Тому Реддлу.  Человеку, который знал.  Который отказался.  Бросил. Он рванул вверх по склону, не чувствуя под ногами земли. Ярость была раскалённым шаром в его груди, выжигающим всё, кроме одного желания — добраться до того дома и стереть его с лица земли вместе со всем, что в нём было. — Том! Стой! — позади него кричала Гермиона. Он не оборачивался. — Том, пожалуйста! — её голос сорвался на визг, и тут же раздался короткий, испуганный вскрик и звук падающего тела. Он пронзил туман ярости, как игла. Том остановился как вкопанный и обернулся. Гермиона лежала на склоне, скатившись на несколько метров вниз. Она пыталась подняться, но снова упала, схватившись за лодыжку. Всё внутри него ёкнуло. Ярость схлынула, оставив после себя ледяную, трезвую пустоту. Он бросился обратно вниз, спускаясь к ней куда быстрее, чем поднимался. — Гермиона! Что с тобой? — Нога… Кажется, подвернула — Она скривилась от боли, её лицо побелело. — Не могу встать. Он опустился рядом, бросив палочку Морфина куда-то в траву рядом с собой, осторожно взял её ступню в руки и стянул с нее ботинок. Чулок не давал разглядеть повреждение, но сустав выглядел нормально. — Вывих, возможно, — пробормотал он, его голос снова стал собранным. — Нужно зафиксировать. Не двигайся. Он снял свой шарф и быстрыми, точными движениями, которым научился в госпитале, зафиксировал её голеностоп. Потом помог ей перебраться на сухой участок травы под высоким деревом, подальше от вида на хижину Гонтов. Они сидели молча несколько минут. Том смотрел вдаль, но не видел ничего. В его ладони, зажатый так, что он впивался в кожу, был тот самый перстень. Гермиона первой нарушила тишину, её голос был тихим и осторожным. — Том… что ты увидел? Он не ответил сразу. Потом начал говорить. Монотонно, без эмоций, как рассказывают чужую историю. Историю о девушке, которая украла семейную реликвию ради любовного зелья. О маггле, которого обманом привязали к себе. О беременности, обмане, изгнании. О старике, приказавшем убить дочь и внука. О брате, который пришёл только чтобы насладиться её смертью. И о мужчине на холме, который знал о существовании сына и предпочёл забыть. — Они все знали — Закончил он, и в его голосе впервые прорвалась та самая, юношеская, не зализанная яростью, боль. — И все бросили. Я был никому не нужен. Ни ей… умерла так и не найдя в себе силы бороться. Ни ему, с его чистотой крови. Ни тому… с его маггловским высокомерием. Он раскрыл ладонь. Перстень лежал на ней, тусклый и тяжёлый. — Вот оно. Всё, что осталось от великих потомков Салазара Слизерина. Позор. Грязь. И это кольцо. Гермиона осторожно взяла перстень из его руки. Она повертела его, разглядывая грубую резьбу в виде змеи, пожирающей собственный хвост. — Вкус у них конечно так себе. Оно… Старое. В нём сила чувствуется, — Сказала она наконец. — Может, не всё так безнадёжно. Том посмотрел на неё с недоумением. — Что может быть не безнадёжно? Ты слышала, что я сказал. — Я слышала, — Кивнула она. — Я слышала, что у тебя есть отец. Живой. Живущий в большом, шикарном доме. И что он, возможно, богат. — Она подняла на Тома взгляд, и в её глазах горел не сочувственный огонёк, а расчётливый, почти хищный блеск. — И что он тебе задолжал. Очень много задолжал. Том фыркнул. — Мне от этого маггла ничего не нужно. — Не будь глупым! — Настаивала Гермиона. — Он может быть полезным. Ты же хотел сжечь приют? Для этого нужны деньги. Или власть. Или и то, и другое. А что, если… — она сделала паузу, — …что, если мы пойдём туда и потребуем то, что тебе причитается? За шестнадцать лет жизни в дерьме. И плевать что маггл. Пусть он будет хоть троллем. Сегодня мы кредиторы. С него можно стрясти достаточно, чтобы начать новую жизнь. Глядишь, хватит, чтобы выкупить этот чёртов приют и спалить его к чёртовой матери, как ты и мечтал. Она говорила это с такой невозмутимой, почти циничной практичностью, что Том невольно уставился на неё. Кто эта девушка рядом с ним? Она открывается ему с новой стороны и такой она нравится ему еще больше. Ярость и боль ещё бушевали в нём, но её слова, как холодная вода, начали тушить пожар, оставляя после себя тлеющие угли расчёта. Она была так права. Месть — это одно, но и вершить ее можно по разному. Практическая выгода — совсем другое. И второе часто оказывалось слаще. Он посмотрел на дом на холме. Теперь он видел в нём не просто символ отвержения. Ресурс. Трофей. Уголок его губ дрогнул не в улыбку, а в нечто более острое и опасное. — Ты не сможешь идти, — сказал он, кивая на её ногу. Гермиона сделала вид, что пытается встать, опираясь на дерево, и тут же скривилась. — Кажется, нет. Но ты можешь сходить один. Скажи ему… скажи ему всё. Посмотри на его лицо. А потом назови свою цену.  Том смотрел на неё, и странное чувство овладело им. Она, со своей вывихнутой ногой, только что предложила ему не план утешения, а план завоевания. И в этом было что-то… прекрасное. Он медленно поднялся, затем наклонился и неожиданно легко поднял её на руки. — Что ты делаешь?! — Вскрикнула она, удивлённая. — Мы пойдём вместе, — Сказал он, и его голос снова приобрёл ту уверенность, что была у него до входа в хижину, но теперь она была отточенной, как клинок. — Ты ведь наверняка хочешь посмотреть. И я хочу, чтобы ты видела. А потом… потом мы решим, что с этим делать. Он понёс её вверх по холму, к большому каменному дому. Его шаги были твёрдыми. Ярость никуда не делась, но теперь она была не бушующим пламенем, а сконцентрированным огнём, готовым переплавить всё, что встретится на пути, во что-то новое, прочное и полностью принадлежащее ему. И в этом был смысл, которого он не увидел сам, будучи ослепленным злостью. Это она помогла ему. Вовремя остановила. Том был уверен, что если бы не Гермиона, он бы ворвался в этот дом и убил отца в порыве ненависти, а потом будь что будет. Но теперь этот ублюдок просто так не отделается.   Они поднимались по пологому склону. Трава здесь была скошена. Дом, казавшийся издалека красивым, вблизи оказался еще более безупречным и основательным. Безукоризненная кладка, идеально выкрашенные ставни, ни одной выбитой плитки на крыше. За домом виднелись аккуратные ряды каменных плит — семейное кладбище. Контраст с той лачугой у подножия был настолько вопиющим, что Том ощутил его физически. Он не ставил Гермиону на ноги. Он нёс её, чувствуя под пальцами лёгкость её тела. Их отражение плыло в стёклах дорогого автомобиля, стоявшего на гравийной подъездной дорожке. Он подошёл к крыльцу, выстланному серым камнем. Осторожно опустив Гермиону на землю и позволив ей придерживаться за его плечо, он поднял руку и постучал тяжёлым, бронзовым дверным молотком в форме львиной головы. Звук был глухим и важным. Они ждали. Тишина была настолько полной, что слышалось лишь их дыхание. Том стукнул снова, настойчивее. Из глубины дома донёсся звук шагов — неторопливых, уверенных, по твёрдому паркету. Щёлкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина. И Том, впервые в жизни, увидел своё отражение не в зеркале, а в плоти и крови, отодвинутое на два десятка лет вперёд. Те же угловатые, идеальные черты, тот же тёмный, волнистый волос, те же пронзительные, черные глаза. Но на этом лице не было ни юношеской напряжённости, ни скрытой ярости. Оно было отшлифовано самодовольством, деньгами и спокойной, неоспоримой властью. Одежда — дорогой твидовый костюм, безупречная рубашка. Взгляд Тома Реддла-старшего скользнул по фигуре сына. Сначала — мимолётное, привычное безразличие к незваным гостям. Потом — секундная заминка. Зрачки сузились. Брови, чуть темнее, чем у Тома, едва заметно поползли вверх. По лицу отца пробежала волна мгновенного понимания. Он узнал. Он узнал сразу. Все эти годы знание лежало где-то на задворках сознания, и теперь оно вырвалось на свет, встретившись с живым доказательством. Его взгляд переключился на Гермиону, державшуюся за плечо Тома, оценил её простую одежду, бледность, и так же быстро, с лёгкой брезгливостью, вернулся к тому, кто был настоящей угрозой. — Зачем ты пришёл сюда? — спросил Том Реддл. Его голос был ровным, бархатным, но в нём вибрировала стальная нотка надменного превосходства. Вопрос звучал не как просьба, а как приказ к немедленному объяснению. Том-младший молчал. Слова застряли у него в горле, зажатые тисками вновь просыпавшейся в нём ярости, презрения и какой-то детской, нелепой надежды, которую он сейчас ненавидел сильнее всего. Он просто смотрел. Впитывал каждую деталь этого лица, которое должно было быть ему родным но было самым чужим на этой планете. И тогда Гермиона, все это время наблюдавшая молча, слегка сжала его руку, на которую опиралась. Её движение было почти невесомым, но оно вернуло Тома в реальность. Она повернула голову к мужчине в дверях, и её голос прозвучал удивительно ясно и спокойно, без тени страха. — Мы здесь не ради вас, мистер. И прежде чем Том успел понять её намерение, прежде чем его отец успел нахмуриться, Гермиона свободной рукой, которую она до этого держала в кармане, резко взметнула вверх. В её пальцах блеснула палочка. — Империо.  Слово тихое, но не шепотом. Оно было выдохнуто чётко, как пароль. И оно сработало. Беззвучный, невидимый удар волной прошёл через воздух. Том Реддл-старший не вздрогнул. Его надменное выражение изменилось. Оно… стёрлось. Стало гладким, пустым, ожидающим. Его глаза, секунду назад такие острые и оценивающие, теперь смотрели на Гермиону с туповатым, безвольным вниманием. Том застыл, ошеломлённый. Он смотрел то на отца, то на Гермиону. Она только что применила одно из Непростительных. С лёгкостью, с которой он сам применял их на тренировках со своими рыцарями. И она сделала это за него. Чтобы помочь? Или потому, что видела в его глазах ту самую ярость, которая могла привести к зелёной вспышке, и решила предотвратить это более изящным способом? Гермиона, бледная как смерть, тяжело опёрлась на него, переводя дух. Боль от ноги и усилие, затраченное на заклинание, давали о себе знать. Такие проклятия не давались просто так. — Пройдёмте, мистер Реддл, — Сказала она его пустому взгляду. Её голос был вежливым, но в нём не было и тени просьбы. Мужчина на пороге молча отступил, распахнув дверь шире, и сделал механический жест приглашения. Том, всё ещё не веря своим глазам, переступил порог, помогая Гермиону пройти. Их встретил просторный холл. Высокий потолок, на котором висела огромная, сверкающая хрустальная люстра, отражающаяся в тёмном, натёртом до зеркального блеска паркете. По обе стороны от холла на второй этаж вели две массивные, резные лестницы из тёмно-красного дерева. Всё дышало старыми деньгами, безупречным вкусом и холодным, бездушным порядком. Воздух пахл воском, старыми книгами и дорогой мебельной кожей. Том стоял посреди этого великолепия, чувствуя себя незваным гостем, почти вором. И злился на себя за это чувство.  Он пришёл за своим.  Гермиона, всё ещё держась за его плечо, медленно огляделась. Её взгляд скользнул по лестницам, люстре, портрету строгого старика в резной раме. Потом она повернула голову к Тому, и на её бледных губах дрогнула странная, почти хищная улыбка, полная горького торжества. — Не дурно, да? — Прошептала она, в голосе не звучало восхищение, холодная оценка трофея. И в этот момент Том понял, что они переступили не просто порог дома. Они переступили какую-то последнюю черту. И назад пути не было. Тяжёлая дубовая дверь за спиной мистера Реддла закрылась, заглушив щелчок замка, но не наглухо. Теперь они были одни в центре этого холодного великолепия. Его взгляд метнулся к двум высоким резным дверям, ведущим, вероятно, в гостиную. Гермиона кивнула, как будто читая его мысли. Её лицо было сосредоточенным, вся боль и усталость отступили перед необходимостью действовать. Реддл-старший неторопливо распахнул двери перед гостями и они вошли в просторную комнату с высокими окнами, затянутыми тяжёлыми шёлковыми шторами. Мебель здесь была массивная, дорогая. Том, осторожно усадил Гермиону на низкий, бордовый бархатный диван, обитый гвоздями с золочёными шляпками.  Мужчина покорно сел в глубокое кожаное кресло у камина, его пустой взгляд уставился в холодные угли. Том опустился рядом с Гермионой на диван, ощущая под собой непривычную мягкость. — Итак — Прошептал он, наклоняясь к ней так, чтобы его слова не долетели до того, кто сидел напротив, хотя теперь это не имело значения. — Какой план? Мы не можем держать его под Империо вечно. И просто уйти… — он бросил взгляд вокруг, — …будет слишком глупо. Гермиона сжала губы, её ум работал с лихорадочной скоростью. — Мы могли бы… Отправить его на фронт, — Выдохнула она. — Это самое простое и действенное. Отправить куда-нибудь, где идут настоящие бои. На континент. Там судьба сама решит  вернётся он или нет. И никто не заподозрит ничего странного, просто патриотичный порыв зажиточного джентльмена. Том нахмурился. — Серьёзно? Вот что ты придумала? Это займёт дни, а то и недели. Ты не сможешь удерживать Империо так долго. Сила заклинания ослабнет, он очнётся и всё вспомнит. — Значит, нужно сделать так, чтобы он сам этого захотел, — Парировала Гермиона. Её глаза блестели холодным, расчётливым светом, который всё чаще появлялся в них в последнее время. — Подправить память. Внушить ему, что это его идея. Что он горит желанием внести вклад в победу, отправиться добровольцем куда-нибудь в Данию например или Францию.  Вообще-то идея была блестящей в своей жестокой простоте. Том почувствовал, как в нём шевельнулось профессиональное любопытство, смешанное с лёгкой завистью. И как она до этого додумалась.  Он сам изучал теорию ментальных заклинаний, в частности Обливиэйт и более сложные его вариации. Некоторые из них пробовал на случайных студентах и выходило у него давольно не плохо. Это было рискованно, тонко, но… возможно. — Ты знаешь, как это сделать? — спросил он, пристально глядя на неё. — Заклинания для изменения памяти… это не базовая магия. Откуда ты знаешь о них? Гермиона отвела взгляд, её пальцы нервно перебирали складки платья. — У отца… были специфические интересы. Магических книг у него было ни много, поэтому я зачитывалась всем, что находила. Даже тем, что читать не следовало. — Она сказала это так, словно признавалась в чём-то постыдном, но в её голосе не было раскаяния, только вызов. Том медленно кивнул. Ему не нужно было больше объяснений. Ребенок росший в дали от магии, ограниченный в знаниях о ней. Это было ему знакомо. Идеальная почва для того, чтобы ухватиться за любую доступную крупицу информации, даже тёмную. Он понял её как никогда. — План хорош, — согласился он. — Делай. Или может я сам?  — Нет. Позволь мне.  Гермиона встала, опираясь на спинку дивана, и подошла к креслу, где сидел Том Реддл-старший. Она подняла палочку, её лицо стало маской ледяной концентрации. — Обливиэйт,— прошептала она, и кончик её палочки коснулся виска мужчины. Тонкая серебристая струйка света влилась в его сознание. Гермиона закрыла глаза, её губы шептали что-то беззвучное, выстраивая новые нейронные пути, обрывая старые, вплетая нужные им воспоминания в ткань его разума. Процесс занял несколько минут. Когда она открыла глаза и отступила, выглядела она измождённой, но удовлетворённой. — Готово, — выдохнула она, возвращаясь на диван. — Он уверен, что уже долгое время мечтает записаться добровольцем на самый опасный участок. — Она помолчала, потом добавила тише — И ещё кое-что. Я… я изменила воспоминания о сегодняшней встрече. Создала ему память о том, как он… раскаялся. Как сам разыскал тебя через частного сыщика, пригласил сюда, чтобы извиниться и… и попрощаться перед отъездом.  Том уставился на неё. — Зачем? Зачем этот… Сентиментальный фарс?— В его голосе прозвучало резкое раздражение. Мысль о том, что этот человек в собственной памяти будет выглядеть раскаявшимся отцом, была отвратительна. — Потому что так будет правильно! — Выкрикнула Гермиона, её усталость внезапно сменилась вспышкой гнева. — Люди возможно знающие, что у него был сын, которого он бросил! Соседи, знакомые! Если он внезапно исчезнет, а здесь появишься ты, начнутся вопросы! А так… всё выглядит логично: непутевый отец одумался, нашёл сына, передал ему имущество и ушёл на войну героем! Никаких подозрений! — Мне плевать на подозрения! — Том встал, его тень накрыла её. — Мне не нужно, чтобы он в своих же воспоминаниях был благородным! Он — мусор, который нужно вынести! Ты сделала его мучеником в своей же голове! — Я создала нам безопасность! Тебе! — Продолжала она повышенным голосом, тоже поднимаясь, хромая на одну ногу. — Или ты хочешь, чтобы за тобой пришли? Чтобы всё это — она обвела взглядом комнату — Отняли, как незаконно полученное? Ты думаешь только о своей гордости, о своей мести! А нужно думать головой! Их голоса, сначала сдержанные, теперь гремели под высокими потолками, отражаясь от стен. Они стояли друг напротив друга, разделённые не только пространством дивана, но и внезапно разверзшейся пропастью в понимании того, как нужно действовать. Том Реддл-старший в своём кресле тихо похрапывал, погружённый в искусственный сон и новые, ложные воспоминания. В этот момент, когда гневное эхо последней реплики ещё висело в воздухе, одна из резных дверей в гостиную с тихим скрипом распахнулась. На пороге стояли двое. Пожилой мужчина, высокий и прямой, с седыми усами и властным взглядом, в безупречном костюме. Рядом с ним — женщина лет семидесяти, в строгом, дорогом платье, с благородными, но истасканными тревогой чертами. — Что здесь происходит? — прогремел мужчина, его голос заполнил комнату, не оставляя сомнений, кто здесь хозяин. — Кто вы такие? Его острый взгляд скользнул по незнакомым подросткам, затем перешёл на кресло, где мирно спал его сын. На лице старика промелькнуло сначала тревога, а затем ярость. — Что вы с ним сделали? — Он сделал шаг вперёд, и в его позе читалась готовность к действию. Том и Гермиона замолчали, застигнутые врасплох. Но прежде чем кто-либо из них успел что-то придумать, пожилая женщина, всё это время вглядывавшаяся в лицо Тома, издала короткий, сдавленный вскрик. Её рука в перчатке поднялась к губам, глаза расширились от потрясения. — Томас… — прошептала она, и в её голосе звучал ужас и что-то ещё, похожее на болезненное узнавание. — Боже милостивый… Томас… Её ноги подкосились. Она пошатнулась и начала падать. Старик мгновенно бросился к ней, подхватил под руки и, отбросив всю церемонность, почти потащил к дивану, грубо смахнув на пол брошенные Томом и Гермионой сумки. Он усадил её на бархатную обивку, туда, где секунду назад сидели они сами. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием женщины и тихим храпом её сына. Старик выпрямился и медленно повернулся к Тому и Гермионе. Его лицо было бледным, а взгляд, который он устремил на Тома, был уже не просто гневным. Он был исследующим, пронзительным, полным догадки, которая казалась ему невозможной и оттого ещё более ужасной. Он смотрел на живой призрак, на воплощение старой семейной тайны, которая только что ворвалась в его безупречный дом. Женщина не сводила с Тома широких, затуманенных слезами глаз. Её рука дрожала, указывая на него. — Томас, посмотри… — Её голос был хриплым от потрясения. — Просто посмотри на него. Это… это как будто наш Том снова в шестнадцать лет. Тот же взгляд… тот же подбородок… Старик — Томас Риддл — уже смотрел. Его гнев сменился ледяным, аналитическим вниманием. Он сравнивал черты лица незнакомца с чертами своего сына, спавшего в кресле. Сходство было не просто случайным. Оно было поразительным, необъяснимым. Том стоял неподвижно под этим двойным прицелом взглядов. Внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. План рушился на глазах. Он сделал шаг вперёд, отрезая Гермионе возможность что-то выдумать. Ложь сейчас была бесполезна. — Меня зовут Том, — Сказал он, на удивление ровно в этой напряжённой тишине. — Том Реддл. Имя повисло в воздухе, подтверждая худшие догадки. Женщина — Мэри Риддл ахнула, зажав ладонью рот. Томас лишь сузил глаза, его скулы резче обозначились под кожей. — Реддл… — прошептала Мэри. — Она дала ему нашу фамилию.  Томас перевёл тяжёлый взгляд на бесчувственную фигуру в кресле, а затем на Гермиону. — Что с моим сыном? — Он в отличии от жены сохранил твердость ума — Что вы с ним сделали? Гермиона, бледная, но собранная, быстро нашлась. Она сделала шаг вперёд, слегка прихрамывая, и её лицо приняло выражение наигранной, девичьей тревоги. — Он… он потерял сознание, сэр. От эмоций. Слишком волновался. Мы только что встретились, и для него это было огромным потрясением. Она говорила быстро, вкладывая в голос всю возможную искренность, играя на естественном для стариков желании видеть в молодых девушках безобидных существ. Но кажется, что с ним подобное не работало.  Томас фыркнул, не веря ни единому слову, но подошёл к креслу. Он не стал трясти сына, а резко щёлкнул пальцами перед его лицом, затем похлопал по щеке, движения резкие, лишённые нежности. — Томми. Проснись. Сейчас же. Том Реддл-старший заморгал, его взгляд, сначала пустой, постепенно прояснился. Он увидел отца, склонившегося над ним, и отшатнулся. — Отец? Что… что случилось? — Вот что я хочу узнать, — отрезал старик. — Кто эти молодые люди? И что ты знаешь о нём? — Он кивнул в сторону Тома. Том-старший медленно повернул голову. Его взгляд встретился со взглядом его сына. И на его лице не было пустоты Империо или искусственной привязанности от заклинания памяти. Была лишь растерянность, быстро сменяющаяся паникой и видимым усилием — вспомнить. Гермионино заклинание работало, сталкиваясь с реальностью и вплетаясь в неё. — Я… я нашёл его, — Голос Тома-старшего прозвучал неуверенно, он говорил, как будто читал по бумажке сценарий, который плохо выучил. — Моего сына. Я… я был неправ тогда. Я должен был… должен был поступить иначе. — Ты нашёл его? — Мэри Риддл встала с дивана, её голос дрожал от нарастающей истерики. — Ты нашёл его? Ты много лет назад оставил его в приюте. Ты сказал, что это всё — кошмар, который нужно забыть! А теперь… теперь он здесь! Что мы скажем людям! Ты хоть представляешь что будет? Какое пятно на нашу репутацию бросит его появление здесь? — Она подошла к своему сыну и ухватив за пиджак затрясла. — Почему, Томми? Почему тебе так нравится плясать на костях нашей семьи?! Том-старший отвёл взгляд, его пальцы вцепились в подлокотники кресла. Он не пытался вырваться и даже не сопротивлялся матери. Его вид был затравленным и растерянным, околдованный мозг старался сопротивляться воспоминаниям, которые прорвались сквозь искусственную конструкцию, возведённую в его сознании. — Я… я… я не знаю — выдавил он наконец. Голос его был хриплым. — Я думал… думал, что так нужно. Что так правильно. Я решил найти его. Мне сказали… Нет… я узнал недавно. — Он схватился за голову и принялся раскачиваться вперед, назад в кресле. — Я же помнил где он… Он  нёс какую-то несуразицу. Возможно Гермиона перестаралась и спалила ему мозг к чертям.  «Знал где он» — теперь, после того как Гермиона поработала с его памятью, возможно, что-то спуталось или окончательно пропало из нее. Он «узнал недавно» — потому что она встроила ему это воспоминание Но почему-то старое никуда не делось. Если ничего не исправить, есть вероятность, что он просто сойдет с ума. Томас Реддл слушал, он смотрел то на сына, то на внука, которого никогда не знал и по его лицу Том мог прочесть всё о чем он думает. Факт первый: перед ним стоит молодой человек, несомненный сын его сына. Факт второй: его сын не в себе и он говорит какую-то путаную чушь. И факт третий, самый важный: в дом вломились двое незнакомцев, и пусть с личностью одного из них они определились, его жена рыдает, а сын ведёт себя как лунатик. Без сомнений он был уверен, что это их вина. — Ты решил найти его? — Повторил Томас холодно. — И каков твой план теперь сын? После шестнадцати лет отсутствия в его жизни? Том-старший снова посмотрел на Тома, и в его взгляде, сквозь туман заклинания, промелькнула искра растерянности, а потом его пронзило озарение. Вдруг он резко подскочил, выстрелил как пружина из кресла. Его голос прозвучал громко, чётко и совершенно не к месту, как лозунг на митинге: — Я отправляюсь на фронт! За короля и страну! В гостиной воцарилась гробовая тишина. Мэри ахнула, прижав руки к груди. Грозный старик замер, его брови поползли к линии волос. Том-младший медленно, поднёс ладонь к лицу, сжимая переносицу. План. Провалился. С треском.  Да ебись оно всё. Подумал он.  Дверь в гостиную, приоткрылась, скрипнула, и в щель проскользнула маленькая, пушистая собачонка — померанский шпиц. Её коготки зацокали по паркету. Никто не двинулся, наблюдая, как она, фыркая, деловито подбежала к дивану и, сделав неуклюжий прыжок, устроилась на бархатной обивке. И этот нелепый момент, казалось, сорвал какую-то последнюю предохранительную чеку в Мэри Реддл. — Что тут, чёрт возьми, происходит?! — её писклявый, истеричный голос разрезал тишину. Том-старший, всё ещё стоя в героической позе, резко обернулся к ней и прошипел с неожиданной для его оглушённого состояния резкостью. — Мама! Не выражайся при моём сыне! — При твоём… Твоём сыне?! — Мэри задохнулась от ярости. — Ты шестнадцать лет жил не вспоминая об этом мальчишке! А теперь ты тут стоишь и командуешь, как мне говорить?! И на фронт?! Ты с ума сошёл, Томми! Совсем сошёл с ума! Окончательно! — Я должен! Это мой долг! — заголосил Том-старший, и в его тоне звучала уже не патриотичная решимость, а капризная истерика загнанного в угол человека, чей мозг пытается обработать взаимоисключающие команды. — А ты… ты всегда меня ограничивала! Начался абсурдный, сюрреалистичный спор: сын, чьи воспоминания спутаны магией, и мать, доведённая до предела шоком, кричали друг на друга о фронте, выражениях и долге. Том повернулся к Гермионе. На её лице, обычно таком собранном, читалась редкая для неё смесь досады, растерянности и усталости. Она стояла, опустив глаза на паркетный пол, её плечи были ссутулены. Он смотрел на неё, на эту разваливающуюся на глазах комедию, на воющую собаку, на кричащих аристократов, и слова вырвались сами. — Это какой-то пиздец.  Шум мгновенно смолк. Все трое Реддлов — отец, мать и оглушённый сын — разом перевели на него взгляд. И Том-старший, с какой-то запоздалой попыткой восстановить родительский авторитет, выпалил.  — Том! Где твои манеры?! Последняя капля. Терпеть подобный тон, от этого человека было выше его сил.  Том медленно протянул руку к Гермионе, ладонью вверх. Она подняла на него взгляд исподлобья, смотрела так будто всё происходящее его вина, а не ее.  Потом она закатила глаза, с выражением глубочайшего раздражения сунула руку в карман, вытащила свою палочку и шлёпнула её ему в ладонь. Том повернулся к семейству Реддлов. Его лицо было абсолютно бесстрастным. — Сомнус — произнёс он чётко, взмахнув палочкой широким, успокаивающим жестом. Волна усталости, тяжёлой и тёплой, прокатилась по комнате. Спор прекратился на полуслове. Глаза Мэри закатились, и она мягко осела обратно на диван. Самый старший из Томов, хотел что-то сказать, качнулся и попытался удержаться за спинку кресла, но в итоге сполз по ней опустившись на пол, его голова беспомощно откинулась на собственное плечо. Том-старший, всё ещё стоя, вдруг зевнул, так громко и искренне и повалился на пол у камина, мгновенно погрузившись в сон. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мирным посапыванием и тихим завыванием собачки, которая теперь тревожно обнюхивала лицо своей заснувшей хозяйки. Гермиона, хромая, подошла к дивану и тяжело опустилась рядом со спящей Мэри. Она уткнулась лицом в ладони. — Что могло пойти не так? — Её голос был приглушённым, усталым. — Я всё сделала правильно… в теории. Обливиэйт накладывала, как в книгах описано… — Возможно, Империус помешал, — холодно предположил Том, крутя в пальцах её палочку. — Два мощных ментальных заклятия подряд… Или просто новым воспоминаниям не дали улечься. Резкое пробуждение, сразу начали допрашивать. Мозг еще не пришёл в себя. Ну или ты просто ошиблась. — Просто ошиблась?! Просто?  — вспыхнула она, снимая руки с лица. Её глаза горели. — Ты думаешь, это легко? Я не практикуюсь на людях каждый день! И вообще, где, по-твоему, мне могло пригодиться такое заклинание?! В приюте? Забывать, что на ужин была брюква? Она защищалась, и в её защите звучала горькая правда. Она была неопытна. Она действовала в спешке, на изломе сил. И она сделала это для него. Но Том уже не слушал её оправданий. Его ум, отбросив панику и раздражение, снова работал холодно и методично. Вывод был очевиден: Хочешь сделать хорошо — сделай сам. Планы следует составлять самому и исполнять тоже. Том подошел к лежащему на полу отцу и занес над ним палочку. Он действовал хирургически точно, но не стал перекраивать его личность. Он лишь вбросил несколько новых воспоминаний, как осторожные штрихи поправляя работу Гермионы.  Сначала слабое желание «сделать что-то стоящее», «послужить стране»,а потом уже твёрдая решимость. И позже ещё одно воспоминание: сын. Осознание, что из страха, эгоизма и трусости, он оставил его в приюте. И что теперь, перед своим уходом, хочет исправить ошибку.  Сегодняшнюю встречу Том отредактировал аккуратно: неловкое, но в целом доброжелательное знакомство, извинения горе отца, явная усталость гостей и решение выделить им комнаты для отдыха после долгой дороги. В сознание своего отца он проникать не хотел. Желание видеть подлинную ненавистью к себе в его воспоминаниях отсутствовало. Да и оно было уже испорчено. А если честно Том боялся, что, увидев там отвращение, страх или равнодушие, он не сдержит данное Гермионе обещание. Пусть уж лучше несчастный патриот отправляется на фронт с тем, что осталось у него в голове. Это был план Гермионы, и Том согласился с ним. Смерть врага руками других врагов, без прямого кровопролития - это отличная концовка его никчемной жизни.  Закончив, он поднял Мэри и ее мужа заклинанием левитации наверх в спальню. Он поработает с ними позже, когда сам придет в себя и отдохнет. Тело дедушки поплыло мимо дивана, собачка залилась яростным, пронзительным лаем, кидаясь на невидимую силу, уносящую её хозяина. Раздражение, копившееся весь этот адский день, прорвалось наружу. Том, не задумываясь, отмахнулся ногой, несильно, но точно, и пёсик с визгом отлетел под диван, где и затих, дрожа от страха. — Том! — Гермиона вскочила, насколько позволяла нога. — Это же просто животное! Оно защищает своих! Бесчувственный ты… грубиян! Он даже не взглянул на неё. — Выбирай комнату и иди отдыхать, — бросил он через плечо, направляясь к лестнице. — Дальше будет не легче. Он поднялся наверх и после того как оставил стариков в одной из спален, толкнул дверь следующий комнаты и вошёл в пространство залитое светом проникающем из огромный роскошных окон. Взмахом палочки он закрыл их бархатными шторами. Шикарная кровать с балдахином, тяжёлая мебель, зеркало в золочёной раме.  Наследие презираемых им маглов.  Он скинул ботинки и упал на прохладное шёлковое покрывало, желая осмыслить весь этот безумный день. Но усталость — физическая, эмоциональная, магическая — навалилась на него чугунной плитой. Сознание поплыло. Где-то на грани сна он услышал тихий скрип двери, почувствовал, как матрас слегка прогнулся под чужим весом. Он приоткрыл тяжелые веки. В скупом свете проникающем сквозь плотные шторы увидел, как Гермиона, сняв пальто и обувь, осторожно устраивается на краю огромной кровати, сохраняя почтительную дистанцию. Не думая, движимый сонным, глубинным импульсом, он протянул руку через холодную простыню, нащупал её талию и притянул к себе. Она слегка вздрогнула, но не сопротивлялась, лишь повернулась к нему спиной. Он прижал её к себе, ощутив под плотной тканью платья хрупкость её спины, вдохнул запах её волос — пыль дорог, больничный антисептик и что-то неуловимо своё, тёплое и близкое. В этом контакте не было страсти. Была усталая потребность в подтверждении, что он не один в этом чужом, огромном доме, что есть кто-то, чьё дыхание синхронизируется с его собственным.  И с этим ощущением, с тяжестью её тела, прижатого к его груди, он Том Марволо Реддл погрузился в глубокий, беспробудный сон, оставив за дверью мир, который он только что перекроил по своему усмотрению. И собачку, тихо поскуливавшую под дверью в спальню своих хозяев. 

***

Когда Том проснулся на улице уже было темно. Бок всё еще подпирала Гермиона, создавая приятное тепло. Он лежал на спине, а она спала, повернувшись к нему спиной, ее коса растрепалась и рассыпалась по подушке. Она сопела едва слышно, по-детски всхлипывая носом во сне. Он лежал несколько минут, наблюдая за этим. Внутри была пустота, но не та, леденящая и зияющая, а какая-то новая, почти нейтральная. Больше не было надежд на лучшее. Никто не будет спасать и помогать. Как и прежде он должен позаботиться о себе сам. Гермиона предложила использовать  отца для своей выгоды и одним ударом отомстить ему за свою полную отборного дерьма жизнь и эту жизнь улучшить. Но хотел ли он иметь что-то, что будет будет связывать его с этими людьми? Что будет напоминать о них? Но самое смешное, что у него нет даже собственного имени! Мать нарекла его именем отца. Отца которому он был не нужен.  Том задумался. День был сумасшедшим.  Он встал бесшумно, как кот. Осмотрел комнату внимательней. Роскошь была кичливой, старой, в ней чувствовалась не любовь к красоте, а демонстрация статуса. Пыль лежала на резных рамах картин. Ему стало противно. Он спустился вниз за вещами. Внизу, в гостиной, залитой бледным светом ламп, его ждала Мэри Реддл. Она сидела на том же диване, где вчера рухнула в магический сон, и смотрела в пустой камин. Рядом на серебряном подносе дымился чайник. — Томас? — она обернулась, и в ее глазах Том увидел отпечаток твердой решимости — Я... я ждала тебя. Том не рассчитывал встретить здесь кого-то, но выслушать он мог. Было даже любопытно, что нового хочет сказать ему эта старуха, чего он еще не знает или до чего не догадался сам. Он ничего не ответил. Даже мысль о вежливости к кому-то из них с его стороны, вызывала отвращение. Просто прошел к креслу и сел в него, давая понять, что готов к разговору. Он смотрел на Мэри, она смотрела на него, вероятно рассчитывая, что он не выдержит и первый начнет разговор, например станет задавать вопросы или еще лучше упадет в ноги и будет просить не выгонять его. Но время шло, Том молчал, и тогда она начала сама. — Ты наверное думаешь, что мы плохие люди? — Она взяла паузу, будто ожидая услышать ответ. — Как можно оставить ни в чем неповинного младенца в приюте, а самим жить в таком доме — Она обвела помещение взглядом. — И даже не чувствовать угрызений совести? — Том молчал, но одна его бровь немного выгнулась, словно он говорил, что вопрос вполне резонный.  — Честно говоря когда мы узнали, что ты родился… — Мэри вновь взяла паузу, она потянулась к чашке чая и недолго покрутив ее в руках сделала глоток. — Это всё сложно объяснить. Я начну с начала, чтобы ты меня понял. Говорить за других мне сложно, но думаю и их тоже понять можно. — Еще один глоток и она отставила чашку на поднос. — Том был популярным юношей, девушки вились вокруг него пачками, но он выбор свой сделал сразу. Его избранницей стала дочь наших хороших друзей. Сесиль была чудесной девушкой, она идеально ему подходила и по статусу и темпераментом и внешне. Они были, что называется идеальной парой. Это была не кроткая леди как принято в нашем обществе, в ней было столько энергии, столько планов, она рвалась вперед и Том во всём ее поддерживал. Она даже стала водить автомобиль. Это было неслыханно. Молодые, полные жизни они сияли счастьем. А мы их родители сияли вместе с ними. Что может быть лучше, чем видеть счастье своих детей? Сын сделал предложение в ее день рождение и конечно она согласилась. В то время он жил в нашей квартире в Лондоне и через несколько дней примчался к нам, чтобы рассказать о новом этапе своей жизни. Он решил задержаться на несколько дней… Тогда всё и пошло наперекосяк. Не знаю, что случилось. Я никогда не верила в колдовство, сглазы и прочее, но то, что случилось с моим сыном убедило меня в обратном. В один день он вернулся из паба где встречался с друзьями не таким как обычно. Он был взвинчен и каким-то… — Она покрутила ладонью в воздухе пытаясь подобрать нужное слово. — Не знаю, он словно свихнулся. Всё время повторял одно и то же. Миропа, Миропа. Мы с отцом попытались вразумить его, но всё только стало хуже, он грозился покончить с собой и нам ничего не оставалось как оставить его в покое. На следующий день он привел ее в дом. Мы знали ее. Конечно знали, это была девушка из соседнего дома. Она не была… Скажем так они совершенно не подходили друг другу. — Мэри коротко покачала головой, вспоминая прошедшее. Глубоко вздохнула и продолжила. — Они сразу поселились в его спальне. Она не была добра и вежлива со мной или моим мужем. Ей словно был нужен только Том, а он закрывал глаза на любую ее грубость. Они не скрывались, ходили вместе в открытую и конечно новости вскоре дошли до Сесиль. Она приехала сама и Том потребовал кольцо обратно. Сесиль была гордой, да и кто в такой ситуации станет противится? Кольцо она вернула сразу, и добавила, что никогда не простит ему своего унижения. Стоило ей уехать как это же колечко уже красовалось на пальце Миропы. Редко до нас доходили слухи, и однажды мы узнали, что Сесиль вышла замуж. Это случилось очень быстро, что было понятно, она либо мстит, либо утоляет боль. Только Том будто и не слышал ничего, видел одну лишь Миропу. Вскоре она забеременела. Я старалась смириться, даже искала к ней подход, но тщетно. Ей это было не нужно. А когда ей уже почти пришло время рожать, Том словно пришел в себя. Он как ото сна очнулся. Его было страшно видеть, когда он стал осознавать, что случилось. Что его жизнь разрушена, что это сделал он, своими руками. Миропу он выставил за дверь. Не стану лгать в тот день я испытала счастье. И бросился на поиски Сесиль, но та его и близко не подпустила. Он убивался. Начал пить. Про Миропу он и слышать не хотел. Как-то ее брат встретил Тома в пабе и сказал, что та умерла, а ты… Ты остался в приюте. Но в это же время он узнал страшную новость, Сесиль попала в аварию, и как оказалось муж был к ней жесток. Не знаю, было ли это самоубийство или девушка просто не справилась с управлением. В больницу ее привезли в таком состоянии что… Том был с ней когда она умирала. О тебе он нам рассказал уже спустя какое-то время. Мы конечно спросили, будет ли он, что-то делать, но Томми сказал, что хочет забыть обо всём и, что ты будешь постоянным напоминанием, он возненавидит тебя как только увидит. Спорить мы не стали. Все и так очень изменилось, вся эта ситуация сильно пошатнула нашу репутацию. Люди не хотели иметь с нами дело, бизнес партнеры прекращали сотрудничать. Мы потеряли всё. А Томми больше даже не пытался наладить собственную жизнь.  Закончив рассказ, Мэри тяжело вздохнула словно избавляясь от тяжелой ноши и посмотрела на Тома.  — Я не прошу тебя понять нас. И не жду, что ты это сделаешь. Но пожалуйста… оставь нашу семью в покое. Прошу тебя. То, что ты сделал сегодня. Как одним словом смог заставить нас всех уснуть. Ты такой же как и твоя мать, умеешь околдовывать людей. И я знаю, что вы что-то сделали с Томом. — В этот момент ее взгляд стал твердый и острый. — Верни моего сына слышишь. — Прошипела она. — Верни. Моего. Сына. Том продолжал молча рассматривать старуху. Он окинул ее безразличным взглядом и встал. Да. История отца была печальной. Но что это меняло для Тома? Она рассчитывала, что мальчик из приюта, пустит слезу и посочувствует им? Мальчик живший по среди сирот, при живом отце? Том подхватил их с Гермионой вещи и больше не взглянув на пожилую женщину направился к выходу. Она поняв, что разжалобить юношу не удалось громко разрыдалась.  — Пожалуйста… верни моего сына… — Последнее, что он услышал закрывая дверь. Ее голос дрожал. Она была беззащитна. Искренна. Это раздражало больше, чем вчерашняя истерика.  На лестнице его встретил старик. Он был одет в строгий костюм, но под глазами у него лежали синяки усталости. — Через час будет ужин. Думаю, тебе и твоей... спутнице стоит освежиться. У нас есть отличная ванная комната на первом этаже. И твоя одежда — Он бросил критический взгляд на помятую рубашку и брюки Тома — Думаю тебе стоит привести себя в порядок. На Тома всегда так смотрели. Но к этому нельзя привыкнуть. Призрение к подобным речам, знакомое и жгучее, вспыхнуло и кольнуло Тома в груди. «Твоя одежда...» Как будто он был уличным грязнулей. Бродягой. Но он лишь сдержанно кивнул. — Вы правы. И прошел мимо поднимаясь на верх. Он зашел в комнату и бросив сумки возле кровати достал из своей дневник. На столе у окна стояли письменные принадлежности. Том зажег лампу и стал подробно записывать все события сегодняшнего дня попутно раздумывая над тем, что ему делать дальше. Закончив, он взял из сумки относительно чистую рубашку и брюки, и спустился в указанную ванную. Комната была огромной, с медной ванной на львиных лапах и отдельной душевой кабиной с никелированными ручками. Пол был выложен черно-белой плиткой. Здесь не было пыли. Все блестело. Он наполнил ванну горячей водой, которой оказалось в избытке, и погрузился в нее с глухим стоном, которого никто не услышал. Тепло обволакивало тело, смывая не только грязь дороги, но и какое-то внутреннее напряжение. Закрывая глаза, он думал о Гермионе.  Она была права, пронеслось в голове. Месть могла быть хорошим призом. Но… у медали две стороны и несмотря ни на, что смерти они не заслуживали. По крайней мере ни все. Он поступит как они и спланировали, пусть судьба решает их дальнейшую жизнь.  Он вышел из ванны, обтерся мягким полотенцем и оделся. Чистая одежда меняла самоощущение. Он чувствовал себя не беглецом, а... гостем. Нет. Не хозяином. Поднявшись наверх, он увидел, что Гермиона всё еще спит. Он потрепал ее по плечу и она проснулась мгновенно, с испуганным взглядом, который смягчился, стоило заметить его. — Вставай. Там внизу ванная. Гигантская. С горячей водой, — сказал он, ложась рядом с ней — Тебе точно понравится.  Она кивнула, сонно протирая глаза. Они легли лицом друг к другу.  — Я говорил с Бабушкой.  Гермиона нахмурила брови, не ожидая услышать чего-то хорошего. И Том принялся рассказывать. Он передал каждое слово. И к концу рассказа в глазах Гермионы блестели слёзы.  — Столько сломанных жизней — Пробормотала она. — Мне так жаль, что с тобой это случилось. — Я не жду жалости Гермиона. Мне нужен совет как поступить со стариками? У тебя есть идеи?    Девушка поднялась и села к нему лицом. — Узнав правду, ты не станешь ничего менять?— Кажется в ее голосе промелькнуло удивление и Тому это не понравилось. Чего она ожидала?  — А должен? Что изменилось относительно меня Гермиона? — Том тоже принял сидящее положение. — Эти люди думают только о себе. Знаешь было множество вариантов как поступить со мной не бросая гнить в приюте. Пансионаты, частные школы, приёмные семьи в конце концов. Но они решили иначе и ты думаешь их страдания сильнее и важнее моих? — Гермиона встрепенулась и схватила его за руки. — Нет что ты! Конечно я так не думаю. Ты совершенно прав. Они должны были позаботится о тебе, что бы не случилось. — В этот момент она сделала то, чего Том от нее не ожидал. Крепко обняла. — Я подумаю, что можно с ними сделать. И мы обязательно со всем справимся. — Том ответил на объятия, а через секунду Гермиона высвободилась, слезла с кровати и направилась к сумкам. Она выудила оттуда чистую одежду и сказав — Я не долго. — Скользнула за дверь.  Ждать ее в комнате не хотелось, но и встречаться с жителями дома он сейчас тоже не желал, поэтому накинул пальто и вышел на улицу пытаясь проветрить голову. Воздух был холодным, колючим, полным запаха морозной земли. Он запахнул пальто потуже и зашагал, просто чтобы двигаться, чтобы думать. И вдруг мысль, острая и неприятная, вонзилась в мозг. Морфин. Дядя. Они оставили его в хижине в ужасном состоянии. Ну по крайней мере намного хуже чем он был изначально и с явным следом тёмной магии. Женщина в деревне знает, что они шли к нему. Если он очнется и покажется людям, а еще хуже начнет говорить у них могут появится проблемы. Серьёзные.  — Блядство! Ругательство сорвалось с его губ бесшумным паром. Он резко развернулся и пошел не к воротам, а вокруг дома, к тому склону, по которому они поднимались. Спуск дался легче. Он вспомнил, что выронил грубую палочку Морфина, когда помогал Гермионе. Нашел ее быстро, черное, корявое древко валялось в промерзшей траве. Хижина Гонтов встретила его тем же зловонием и мраком. Морфин лежал на матрасе, скуля и бормоча. Увидев Тома, он затрясся, захрипел и завопил что-то нечленораздельное. Том смотрел на него без жалости. Всё что он чувствовал, это отвращение.  Он ни стал придумывать, что-то новое. Еще одно вмешательство. Сегодня их было уже достаточно, но что изменит еще одна ложь в этой разлагающейся куче гниющего сознания? Всё прошло быстро. Взмах палочки, произнесение заклинания и изменения полились в голову последнего чистокровного представителя семьи Гонт. — Забыть. Забыть весь сегодняшний день. Он просто напился. Как и всегда. И теперь хочется пить еще больше. Пить, пока не отключится. Пить, пока не заснет в канаве, как животное, которым и является. И пока в этой канаве не сдохнет. Заклинание легло, безупречно. Блеск безумия в глазах Морфина сменился тупым, похмельным стеклянным блеском. Он заскулил, потянулся к почти пустой бутылке в углу. Том вышел, хлопнув дверью. На обратном пути его грызла странная, несвойственная ему неуверенность. Правильно ли? Не правильнее ли было... убрать навсегда? Сразу, а не ждать пока одурманенный заклинанием разум решит, что пришло время умерить. Но он дал слово Гермионе. И слово, как он с удивлением обнаружил, имело для него какой-то вес. Он следует обещанию, хоть и немного неточно. Никаких зеленых вспышек. Он шел по тому же пути в полной темноте, когда его взгляд упал на дом. Из узкого, высокого окна первого этажа лился теплый желтый свет. Стекло матовое, но приоткрытое, вероятно, для проветривания. Том замер. За окном, влажном от конденсата, двигалась фигура. Гермиона. В щель ее было отлично видно.  Он сделал шаг назад страшась не быть обнаруженным. Разум приказывал уйти, подняться в дом и дождаться ее в комнате. Но ноги будто вросли в землю. А потом... потом он просто не смог оторвать глаз. Он видел, как она, стоя спиной, сняла свое простое платье. Лопатки выступили под кожей острыми углами, когда она потянулась, чтобы повесить одежду. Потом исчезли контуры лифчика. Он увидел, как по ее спине, от поясницы к шее, пробежала дрожь, мурашки от соприкосновения теплой кожи с прохладным воздухом комнаты. Она повернулась в профиль и он увидел изгиб груди, упругий и юный. Ее руки опустились, чтобы снять нижнее белье, и на мгновение он увидел нежно розовый цвет ее половых губ, прежде чем она повернулась к окну почти полностью. Том подумал, что это необычно, ребята рассказывали, что волос у девушек там не меньше чем у парней.  Теперь она была к нему лицом. Он видел, как ее соски, под воздействием прохлады, набухли и потемнели, стали двумя четкими точками на светлой коже. Они были чуть темнее остальной кожи. Видел плоский живот, линию бедер. Она провела руками по плечам, по груди, словно прогоняя прохладу, и этот простой жест был для него невыносимо эротичным. Потом она шагнула в сторону, исчезла из поля зрения, и он услышал (или ему показалось?) мягкий шум душевой струи. Том немного сместился в бок и через мгновение увидел ее снова. Вода стекала по ее волосам, делая их темными водорослями, прилипшими к шее и плечам. Она стояла к нему спиной, и он видел изгиб позвоночника, две ямочки над поясницей, округлость ягодиц. Затем она медленно повернулась. И снова перед ним было все ее тело, омываемое водой. Ее руки скользили по нему, смывая мыло, и каждый жест был медленным, почти ритуальным. Она запрокинула голову, подставив лицо и грудь потоку, и Том почувствовал, как в его паху возникает знакомое, неудержимое напряжение. Оно нарастало стремительно, болезненно-приятно, заполняя все сознание. Член стал твердым, каменным, тесня брюки. Он застонал, тихо, беззвучно, и опустил руку, накрыв ладонью вздувшуюся ткань. Ощущение было настолько интенсивным, что у него потемнело в глазах. Разум, всегда такой острый и контролирующий, отступил, захлестнутый волной чистой, животной потребности. «Уходи же — прошептал в голове сам себе последний остаток рациональности. — Это безумие». Но его пальцы сами нашли пуговицу брюк, расстегнули ее. Ремень со звонким щелчком расстегнулся. Он засунул руку внутрь, под ткань штанов, и коснулся собственной горячей, напряженной плоти. Вздрогнул от прикосновения. Глаза не отрывались от окна. Он сжал себя в кулаке, и низкий стон вырвался из его груди наконец вслух — хриплый, подавленный. Он представил, что это не его рука. Что это ее пальцы. Тонкие и цепкие, пальцы, которые так ловко обращались с палочкой, теперь скользят по его коже. Он представил ее влажность, тепло, которое должно быть между ее бедер. Представил, как входит в нее, как она обхватывает его ногами за спиной как ее грудь трется о его. Движения руки стали чаще почти неконтролируемые. Голова запрокинута, кадык дергается, но глаза всё равно на ней. Тяжёлые, мутные от удовольствия. Скулы свело от от усилия сдержать готовый сорваться стон, но тишину разрывало его участившееся, хриплое дыхание. В какой-то момент он перестал себя контролировать.  — Ох... Гермиона... черт... — прохрипел он выдыхая своё наслаждение вместе с ее именем.  Волна оргазма накатила внезапно и сокрушительно. Позвоночник выгнуло дугой, почти болезненно. Вдох морозный, рвущий горло. И тишина. Застыл, каждая мышца камень, каждая жила натянутая струна.  А внутри взрыв. Ослепительный, магический, разлетающийся на осколки где-то в позвоночнике.  Толчок наружу. Еще один. Горячо. Обильно. Он кончил чувствуя как сперма горячими толчками вырывается из него и просачивается сквозь пальцы, пачкая ткань брюк. Липко. Влажно. Ноги подкашиваются, но ему не за что ухватится, чтобы не упасть, и он тяжело дыша опускается на землю. Перед глазами плыли круги. Постепенно сознание вернулось. Он с отстраненным любопытством посмотрел на свою липкую, замерзающую на воздухе ладонь. Ни стыда, ни раскаяния. Только глубокая, почти философская убежденность. Она чертовски ему нужна. Он никого так не желал. Это не может быть просто похотью. Он в это просто не верит. В этом должна быть какая-то закономерность. Природа или магия сочли, что ему нужно именно это. Именно она. Мир свел их не случайно. С ней он сильнее. Значит, она должна быть рядом.  Он вытер руку о сухую, мерзлую траву, привел в порядок одежду. Внутри царила приятная ясность. Мучительные сомнения, борьба с самим собой — все это теперь казалось не больше чем детской игрой. Он давно уже знает, чего хочет. Том подождал пока Гермиона отправится в комнату. В доме было тихо. Он прошел в ванную, тщательно вымыл руки с куском дорогого мыла, пахнущего сандалом. Затем поднялся в спальню. Гермиона стояла у окна, уже одетая в свое скромное платье. Ее волосы, вымытые, но не заплетенные, спускались на плечи темными, еще влажными прядями. А в руках она держала его дневник.