Пора приструнить эту сучку

но все будет в кайф

все хорошо

зачем вспоминать

то что было прошло

жизнь это просто такая игра

с правом на вылет

я возьму краски

ты бери мел

и нарисуем кто что не успел

но не мечты получились

а комикс

ведь мы так спешили…

— Завтракать иди. — Донесся крик из кухни. Есть не хотелось от слова совсем. Казалось, попади в неё ложка манной каши, то ее б вывернуло. События минувших дней угнетали. Хочется просто сидеть дома, и ничего не делать, вот буквально. Хотя дома тоже не безопасно. На улице гопота на каждом углу, в школе тоже, дома мать вечно злая. Куда податься? Нигде нет спокойствия и умиротворения; больно и обидно. Раз выбора нет, то придется выживать как можно, как уличный котенок борется за свою маленькую жизнь, и он борется, до тех пор пока его не загрызут уличные собаки. — Не хочу, я в школе поем. — Врет. — Как всегда, — причитала Юлия Михайловна. — изголодаешь, потом анорексичкой станешь, кому такая нужна будешь. Соня закатила глаза, заебали эти постоянные доебы от матери; хотя утренние перепалки были уже классикой, хочешь не хочешь, привыкнешь, побоишься некоторое время, и начнешь отвечать тем же, не боясь физических наказаний. Мама уже не была мамой, она была просто «мать» или «Юля», просто какая-то злоебучая соседка. Чувства к ней остыли еще в детстве. Она любила отца. Андрей всегда был более значимой фигурой для Сони; часто защищал дочь от нападков жены, разрешал больше, да и в принципе любил больше. Но его уже как 6 лет нет, поэтому маленькой девочке пришлось научиться противостоять матери самой. — Маратику например, — вторила темноволосая проходя на кухню. — Да сдалась ты гопоте этой. — Не скрывая усмешки говорила Юлия, попутно помешивая вязкую субстанцию в сотейнике. Не реагировать было сложнее чем реагировать, но зато эффективнее. Поэтому Алеева безмолвно развернулась и удалилась в комнату. Обидно? — да. Больно? — безусловно; потребовалось немало времени что бы уяснить что она никогда не добьется победы в этих бесконечных ссорах. Держать все в себе и не срываться, это тяжкий труд, сровни каторжному; Соня трижды чуть не разъебала школьное зеркало в туалете пока умывалась от неожиданно нахлынувших слез. По этой причине Соня предпочла молча хуярить стены когда никого дома нет, и навзрыд плакать ночью в подушку; это куда лучше чем постоянно препираться в неравном бою. Постоянно разбитые костяшки уже часть образа, только вот разбиты не от уличных драк, а от отсутствия самоконтроля когда дом пустует, хотя уже сама не знает что лучше. Черное приталенное платье, гольфы, кеды, распущенные волосы — далеко не внешний вид истинной комсомолки, ну и плевать, платье надела уже спасибо должны сказать. Вжик молнии на куртке, и Соня уже надевает шарф, не обматывает вокруг шеи, оставляет висеть с двух сторон. — У тебя сегодня дополнительные по биологии, — Непринужденно лепетала мать, проходя в прихожую; как будто это не она облила дочь грязью пять минут назад. — обязательно что б была. — Ага, ага — Нагло врет. Врет прямо в лицо, и даже не дернулась, не жалко мать собственную. Конечно же она не пойдет не на какие дополнительные, лучше проведет это время с пользой, в доме Суворовых. Звук щеколды разрезал подъездный мрак. Облупленные зеленые стены, старые двери оббитые кожей, и запах сырости. Ворочит от этих благоуханий, ничего не поделать, и никуда не деться, темноволосая привыкла к такой мрачной обстановке в жизни. Отворяя скрипучую деревянную дверь, чувствует себя пещерным человеком, который камень от своей пещеры отодвигает. Зимний холод сразу обдает хрупкое тельце порывом ветра. Холодно пиздец. Ноги еле перебирает; кеды все промокли и закоченели, пальцы ног уже не чувствует. Нехуй в кедах летних зимой Казанской щеголять! Так ведь можно приданные застудить, и позже с циститом слечь. Но Соня даже не думает об этом, лишь бы живой до учебы дойти, а там уже не важно. Волосы путаются, глаза прищурены, от ветра лихого, руки холодные в карманах, а в карманах спички да сигареты, набор для самовыживания. Ноги едва переставляет, сугробы громадные минуя. Потоки воздуха под куртку задувают, тело мелкой дрожью обдает. Идет, трясется. Муторно и гнусно. На душе неспокойно, ноги сами ведут, а она лишь на дорогу заснеженную смотрит, параллельно в раздумьях утопая. Алеевой глоток воздуха сделать хочется, а то так и случайно задохнуться можно. Вся эта ежедневная рутина уже поперек горла у нее стоит. Каждый день одинаковый, дом — школа — дом; ну иногда у Марата зависает, и ради приличия на дополнительных появляется. Словно она в фильм «День сурка» попала. Глаза с утра открывать уже давно желания нет, просто знает что она будет делать весь день, и всю неделю, и весь месяц; казалось все то же самое на протяжении нескольких лет продолжается. Так невольно и с башкой проблемы заработать можно. Она либо самобичиванием занимается, либо других анализирует, других развлечений пока нет. Кеды свои промокшие замечает, и вдруг из мыслей выходит. В голове эхо. Сонька. Сонька. Сонька. Сонька. А чем я занимаюсь вообще? Звон в ушах. Вернулась в здесь и сейчас. На плечо упала чья то рука.       Вздрогнула. — Ты че, Сонь? Оглохла что ли? — Парень посмеялся, приобняв за плечо дрожащее. — Марат ну ты идиот? — Соня выдохнула, потерла лицо холодными руками, что б в чувства себя привести. На него с укором смотрит, и улыбку глупую сдержать пытается. Все таки иногда Марат был тем самым глотком воздуха. — Ты чего тут забыл? — Да вот, подумали тебя проводить, и с одним пацаном вопросик решить надо. Он как раз из твоей школы. — Суворов-младший ухмыльнулся, ему нравился факт того что кое кто по кличке Искандер скоро будет валяться в собственной крови, и умолять о пощаде. — Двух зайцев одним выстрелом. — Добавил кудрявый. Стоп, кто? — А ты тут какими судьбами? — Алеева настолько выпала из реальности, что аж глюки пошли, её мозг упорно старался не замечать его. Может мне в больничку надо, голову полечить? — подумала про себя темноволосая, и иронично усмехнулась от своих же мыслей. — Да порешать там одного урода надо. — Он растянул губы в улыбке чеширского кота. О боже, да, Соня безусловно была рада встретить их, тем более теперь она дойдет до школы в безопасности, вдруг какой одноклеточный к ней пристанет. Его прекрасные глаза сверкали, даже пусть сегодня Казань не удостоилась показать зимнее солнце, его глаза все равно искрились, а вот её наоборот, потухли, еще как пару месяцев назад. Но как только её серые будни разбавлял Марат, а с недавних пор и еще один кучерявый, то в её бездонных и темных глазах появилась искра; еще не пламя, нужно время что бы загореться. Маратик как истинный джентльмен вызвался понести сумку, которую меньше суток назад притащила Айгуль. Так они и пошли к школе, а Соня оставила гнетущие мысли в том дворе. *** Время в школе движется иначе, медленнее. На уроке физики Соня чуть не задремала, к сожалению она не может позволить себе такую роскошь, все-таки материал сам себя не пройдет. Алеева особо не волновалась из-за экзаменов или оценок, это больше нужно было матери. Ей вообще в хуй не уперлись эти формулы, решения, аксиомы, таблицы и прочая школьная дребедень, но Юлия Михайловна настаивала что бы её дочь поступила в медицинский. А Соне в прочем то этого не хотелось, матери она ничего не говорила, что бы лишний раз не провоцировать, но вообще она ей по душе пойти в архитектурный, нравилось ей всякие штуки подобные. К восемнадцати она планировала уехать подальше от неё, и начать жить жизнь спокойно, без постоянных упреков и скандалов; иногда собственная мать оскорбляла больнее чем сучки-одноклассницы. Настало время обеда для десятых классов, темноволосая не собирается есть, тошно, не хватало что б ее еще в школе вывернуло. Поэтому она предпочла просто посидеть в компании малознакомых девочек, и посмеяться в мыслях от того о какой чуши они говорят. Соню противило и смешило от того какие они все поверхностные: каждый их разговор состоял из обсуждений у кого пизже парень-группировщик, и осуждения по их мнению самых стремных девок из параллели. Садясь за стол, она всех мило поприветствовала, натягивая маску милой стервы, дабы соответствовать окружению. Она особо не говорила, только слушала, еле-еле сдерживая смех. Может где-то, на задворках сознания, она им завидовала. Завидовала, что у них подростковая жизнь в разгаре; парни, подруги, дискотеки, и просто «крутое» время препровождения. Парень-группировщик это авторитет среди своих, соответственно девушка такого парня, авторитет среди подруг завистниц. Да бля, правды ради, ей просто хотя бы парня хотелось, не говоря уже о группировках. Но она старательно это отрицала, однако к сожалению, подсознание не изменишь, так что подобные шаловливые мысли она иногда допускала. Слушая последние городские сплетни, девушка обвела столовую взглядом, она заприметила знакомую макушку за соседним столом. Айгуль о чем то мило беседовала со своей подружкой, улыбалась подчеркивая свои румяные щечки, смеялась, демонстрируя ряд ровных белых зубов. А вот тут Алеева осознано завидовала ей, нет, не черной завистью, даже слегка по доброму, иронично. Она испытывала желание почувствовать на своей шкуре какого это искренне и с позитивом общаться с кем-то, и к тому же у Ахмеровой парень был, и уж слишком симпатичная и миловидная она была. Все о чем Соня мечтать могла в одном человеке. Нет, она не была уродкой или некрасивой. Знакомые и покойный отец всегда отмечали её красоту; она была женственной, утонченной и действительно красивой. Но вот только женственность она перебила штанами и разбитыми костяшками, утонченность перебила мешковатыми вещами и дерзким характером, а красоту никуда не спрячешь и не сотрешь, к сожалению, или к счастью. Лицо у нее пропорциональное, скулы выражены, губы пухленькие, улыбается во все тридцать два, была б она более дружелюбной, точно бы на солнышко походила. Глазки темно-зеленые, даже чуть сероватые, словно на лес после дождя смотришь; реснички длинные, не часто, но она подчеркивала их тушью «Ленинград». Каштановый оттенок её волос безупречен, длина средняя, не вьющиеся, а прямые, точно как шелк. Красотой её точно не обделили. Разглядев среди школьной толпы сидящую за соседним столиком Соню, Ахмерова улыбнулась. Они встретились взглядами, Алеева сначала чуть помедлила, но позже помахала знакомой. Темноволосая долго не задерживалась на ней, взгляд отвела и продолжила слушать порцию самых скучных сплетен в мире. — Сонь, а у тебя парень есть? — Девушка не следила за течением беседы, лишь слушала, не вникая. И тут то дело коснулось её. А вот тут проблемка. Что лучше: соврать, или сказать горькую для неё правду? Да кто они такие вообще что бы такие вопросы задавать? Не их ума дела, тем более это как минимум не этично. — Тоже из группировки небось. — Оскалилась так сказать «главная» в их компании. Ох, каждый кто наслышан об Оле Романовой, считал что она злостная сука, и просто мерзкая тварь. Соня сама не понимала зачем она подсела к ним. Она, правды ради, вообще ничего не понимала; до сих пор отходит от того состояния. Видимо мозги отключились, ну и как вообще думать если все перенаправлено на датчик зависти и влечения в ее голове. Неловкая десяти секундная пауза нарушалась только выкриками младшекласников, кто то боролся за последний кусочек горбушки. Втянув в себя воздух, Алеева сжала все чувства в кулак, и выбросила их нахуй в помойку. Самое опасное оружие — даже не ядерное, а равнодушие и спокойствие. И Соня таким оружием обладала, не смотря на вспыльчивость, так что она на шаг ближе к победе. — Нет, нету у меня парня. — Абсолютное спокойствие. Где вообще она вообще его взяла? Судя по происходящему в ее маленькой черепушке, там выдержкой и умиротворением даже не пахло. — Как жаль, — выдавила наигранную жалость одна из её прихвостней. Так и хотелось разъебать её сучье лицо, что бы больше так свои губки не надувала и не улыбалась лживо. — А чего так? — Совершенно обоснованный по мнению рыжей вопрос. Алеева продолжает держать планку, как солдат непреклонный перед своим долгом. — Не твое дело, подруга, — плечи расправлены, осанка ровная, она натянута как струна, будто порвется сейчас. Но на лице у нее ничего более легкой усмешки не было. — Нет, значит нет. Больше вам знать и не надо. — Улыбается. Будто то не её сейчас провоцируют. — Может это потому что ты вафлерша ебаная, а? — Плескалась ядом Романова. Прямо как Мамба какая-то. Укусит, и потом яд этот не вывести из организма, подохнешь сразу. Раздражение конвертируется в агрессию. Да, Соня вспыльчивая, даже признает это. Временами это совсем не под руку, но в момент когда хочется кого то отпиздить, при чем весьма резонно, это работает как хороший стимул. Наперекор урагану эмоций внутри, Алеева выражала безразличие. Только капля недоумения выплеснулась, и больше ничего. — С чего ты взяла? — Темноволосая смотрела прямо в глаза Оле. У одной в глазах плясали черти, а у другой желание нагрубить и унизить, да побольше. Пф, не на ту напала, Романова. — А ты что не слышала? — Выражала недоумение блондинка. — Вся школа знает что тебя трое нагибали. Она улыбалась отвратительно мерзкой улыбкой. Желчная, гнилая, подлая тварь. Прихвостни её то и дело хихикали, и подначивали друг друга. Как шестерки перед ней крутятся, услужиться хотят, что бы уважение заработать. Омерзительное чувство тошноты разгонялось по телу. Тошнило ее от голода, иль от их гадкой шайки, сама не знала. Раскрошить бы им кости, и о да, Соня наслаждалась бы каждой секундой их мучений. Смотреть как их лица искажаются в гримасе боли, а губы замирают в немом крике. Алеева бы душу продала что бы подобным зрелищем насладиться, вот только если б она была. — И кто ж тебе такое нашептал? — Вопросила темноволосая. — Кто надо, — Блондинка промурлыкала. — Зайка, люди просто так говорить не будут. — Богомерзкий оскал не спадал с ее лица. — Говорят кур доят, — обороняется, не сдается. Знает же что не правда. Кому вообще взбредилось такое придумать? С одной стороны абсурдно и смешно, с другой противно и обидно. — поверишь? С кем ты там ходишь, с Искандером или кем? Или на подсосе у всего Разъезда стоишь? Романова чуть опешила. Привыкла она задирать серых мышек что ей отпора дать не могут. А тут какая то возникла, еще и огрызается. Оле в своей пустой головешке трудно было такое уложить, не привыкла она что кто то с ней припираться осмеливается. — Че, язык в жопу засунула? — Алеева уже границы потеряла. В открытую атаку идет. Разгоняется если, то потом не остановить. Эта курица общипанная сама на рожон лезет, так пускай по башне получит, что б в следующий раз когда захочется Соне слово сказать, то передумает. Пусть хочется, но не можется. На место таких сук поганых ставить надо, а место их у ног своих парней под которыми они ходят, как собаки дворовые, которых приручили. — Я вообще-то с Князем хожу, — Возразила она. — Он тебе кожу скальпелем снимет за слова твои. — Припугнуть пытается. Стену заново строит, что б огородится от темноволосой, а она её рушит. Не по плану все идет у Романовой. — Продалась Разъезду за шубу да каблуки новые, — усмехается нагло Соня. — ты думаешь нужна ему? Оль, ты лишь украшение, рядом с ним. Просто приятное дополнение. Мне плевать с кем ты там ходишь. С Князем, не с Князем, да хоть Брюсом Ли. — Алеева, ты что страх потеряла? Ты хоть понимаешь кто за мной стоит? — Полукриком бесится блондинка. Стол уже трясется от агрессии и выкриков, вот сейчас рухнет точно. Рыжая и остальные её «подружки» молча в тряпочку сидят, боятся видимо. — С тобой лишь Маратик твой, или как его там. Одно мое слово, и весь Универсам к ногам моим ляжет. Все. Нервы кончились. Струна оборвалась. Предел ярости. Пора приструнить эту сучку. Удар. Еще удар. Все вокруг замерли и ахали. Казалось Соня уже с катушек слетела. Все, шарики за ролики. Но она вполне себе в здравом уме. Белобрысая на пол грязный упала, с шипением на задницу приземлившись. Удары у темноволосой такие, что аж бошка отлетает. Алая струйка льется из носа, размазывается, и попадает на губы. Романова как ощутила кулаки чужие на лице, в ступор впала. Даже можно сказать испугалась. Алеева заключающий удар наносила. С размаху костяшками в и без того уродливый нос попадая. Оля вскрикивает, адская боль, не приходилось ей еще нос разбивать. Девчушка волосы блондинистые на кулак наматывает, Романова от боли шипит, чуть ли не рычит. — Как ощущения? — Выплюнула слова в лицо той, Оля безмолвно на нее с гневом смотрит. Вокруг них столпилась куча наблюдателей, даже поварихи вышли посмотреть за девичьими побоями. Те даже не замечают, друг на друге взор держат. В глазах Сони огонь снова разгорелся, но кажется ненадолго. Улыбается, нравится смотреть как безмозглые суки по заслугам получают. Та трясется, но помалкивает. Лишь краем языка кровь слизывает с губы разбитой, морщится от вкуса непривычного, металического. — Еще хоть писк в мою сторону, и я обещаю, что стану той кто тебя в больничку отправит. — Волосы отпускает, и руки отряхивает, словно до чего то грязного дотронулась. Оля на пол рухнула окончательно, голову подняла и смотрит, что дальше делать будет. — Кто чушь эту тебе сказал, передавай от меня привет. — чуть тон повышая вторит она. — А, и не забудь передать что ты памазок теперь, раз с вафлершей общалась. — Она совсем не знает, наделяют ли девок статусом неприятным. А ей и плевать, не углублялась она в дела уличные. Контакт зрительный разрывая, неспешно покидает место где она планировала мирно провести обеденную перемену.