47) Исцеление через понимание.

      

***

      Инна металась по постели, отрава выводилась из организма очень медленно, приходилось поить водой, каждый раз когда она приходила в себя. Руки мужчины поднимали её в сидячее положение и спасительная прохлада спускалась по горлу. Она ничего не понимала, не запоминала, не могла сфокусироваться. Её блуждающий взгляд выдавал полное отсутствие контроля.       Смирнов бегал по комнатам, метался между Инной, кухней и балконом. На кухне он обзванивал своих старых знакомых медиков и какими-то левыми фразами пытался выяснить, как помочь своей «племяннице» от отравления какой-то хренью, а на балконе нервно курил, стараясь не прокараулить следующее её пробуждение.       «Совсем не так я представлял себе нашу встречу… Совсем не так…» Взгляд упал на два билета на небольшой концерт группы «Король и Шут». Инночка сама призналась, что хотела бы пойти на их выступление ещё в ту свою ночёвку, после нападения алкаша. «Ну, почему ты остаёшься здесь только при самых худших раскладах?!» Он сочувствовал ей, однако понимал: в иных случаях этих визитов не было бы и вовсе. Она уже почти взрослая девочка, это было бы неправильно.       Билеты же, он купил совсем недавно, хотел её порадовать. Хотел загладить вину, заслужить расположение. Зачем два? Ей и отцу или Феде, но если бы они не смогли… Хотя рассчитывать на это он уже не мог, Инна наверное отказалась бы от компании Юры раз так холодно отнеслась к нему в последнюю встречу… А теперь это не имеет никакого значения, ей плохо, ему страшно. Какое сейчас время задумываться о веселии? Лишь бы она пришла в себя, лишь бы ей стало лучше… Он всё готов за это отдать.       В очередной звонок одному из контактов Юра узнал следующее: Карл Маркович Молчанов порекомендовал поить девушку почаще, а лучше дать активированного угля на вес и желательно вызвать скорую. Юрий бы с радостью передал Гром на руки специалистам, но когда предлагал ей, Инна наотрез отказывалась ехать в больницу. Насколько Молчанов понял из смутных объяснений Смирнова, «пострадавшая» быстро вывернула наружу содержимое желудка поэтому угроза здоровью была маленькая и можно было обойтись и без этого. Марк даже предложил оставить свой пост в морге и подняться к милицейскому домой, чтобы лично проверить состояние девочки, но Юра отказался. Возможно этим вызвав некие подозрения специалиста, однако пояснил, что из-за шока посторонние мужчины могут вызвать у неё истерию. Ингрид и правда каждый раз забывала, где находится и по новому пыталась вырваться, сбежать и только узнавание Смирнова успокаивало её. Вот и сейчас судя по шуму, она в очередной раз очнулась, так как что-то опять упало на пол. Сбросив звонок Юра прибежал в спальню, Гром на постели не оказалось. В очередной раз подняв её с пола он уложил девушку на подушки. Привязал бы чтобы не падала, да только сильнее бы пугалась каждый раз приходя в себя. Сейчас нужно избегать ещё большего стресса. Требуется создать уют. — Инночка, всё хорошо, это я. Юра. Ты в безопасности, никто тебя здесь не обидит… — Пальцы проходили через короткие чёрные пряди волос успокаивая девушку.       Она садилась таращила глаза, внимательно разглядывала, убеждалась в его словах и падала обратно на подушки, Затем хваталась за руку и сбивчиво молила: не рассказывать отцу, не ходить в театр, не вызывать скорую… И не оставлять её. Не уходить. Никогда. Она касалась лица мужчины, гладила бородатую щёку, заглядывала в глаза заправляя длинную чёлку и пряталась в изгибе его шеи, когда кошмары настигали с новой силой и её всю трясло. Ингрид ревела и винила себя в случившемся. Говорила, что спровоцировала. Напросилась. «Сама виновата», часто шептала себе раскачиваясь из стороны в сторону. Просила прощения у кого-то. И снова по кругу «Не рассказывай… Не ходи в театр… Не зови помощь… Не уходи… …Н-никогда…»       При том просила таким голосом, от которого у Смирнова сжималось сердце, щипало глаза от подступающих слёз и чесались руки чтобы собственноручно закопать того подонка, который… Посмел обидеть её. Заживо бы его закопал. Иногда Гром начинала говорить что-то другое. Странное. На другом языке, неестественно воодушевлённым голосом. Несколько слов, которые он смог распознать были на латыни. Сперва Смирнов принимал этот язык за английский, но быстро понял, что ошибается. — Retribuatur gladio meo omnis malus… — Пересохшие губы складывались в слова сами по себе пока глаза были закрыты, а она спала. — Iustitia venit. Retributio est in via. Gladius erigitur. Fascia avulsa est. Peccatores suos ignis expectat. — Но когда, Юра спрашивал Гром, о чём та говорила недавно Инна промаргивалась и разводила руками.       Когда же она была более менее в себе могла, худо-бедно, поддержать диалог. Смирнов сидел у дремавшей девушки, держал её за руку и лихорадочно думал о своём. Выдохнув он сказал вслух то, что не давало ему покоя. — Разве в нашем случае всё было бы иначе? Я старик, а ты… — …Было бы. — Чётко сказала она не шевелясь. — Инна? Ты проснулась? — В ответ молчание. — И всё же ты не права. Это незаконно. Это аморально. Неправильно. Я тебя совсем малышкой помню… — Он коснулся её костяшек лбом. — И всё же… Cor falli non potest. — Скудные познания латыни с академии и дружба с Федей, который любил покичиться своими знаниями мёртвого языка, помогли Юре расшифровать данное послание, а может ему просто подсказало нутро. — Сердце невозможно обмануть? — Гром слегка качнула головой.       Что это значило? Она знала, что у него на сердце или просто догадывалась? Хотела чтобы это было правдой? Пока мужчина гадал, почему и как Инна говорила такие слова находясь в полусознательном состоянии к нему в дверь позвонили.       «Чтож это было вопросом времени. Кто-то из соседей всё-таки решился прийти и спросить, что тут за шум.» Подумал Юра направляясь к двери взяв своё удостоверение, чтобы вопросов не задавали. «Я их не виню, сам бы…», но стоило ему приоткрыть дверь, как в глаз сразу же прилетел кулак, Смирнов даже поздороваться не успел. — Какого хрена? — Возмутился он, но это не остановило обидчика и второй удар пришёлся по челюсти. — Я тебя предупреждал Юрка! — Знакомый голос Константина Грома прорезал тишину в квартире. — Говорил же, чтобы ни одного волоска с её головы не падало, а ты тут чем занимаешься? — Гром старший схватил за воротник притянув его к себе. — Где Инга? — Процедил он сквозь зубы. — Кость, ты чего? — Юрий стирает с губ кровь. — С чего ты вообще взял?.. — Не смей мне врать, крысёныш! Я только что у Марка был, он меня спросил: «Разве у Юры есть племянница?» Я сразу понял, что ты!.. — Что я? Да, что я? Кость, ты сдурел совсем что-ли? Разве я наврежу ей? Я? — Смирнов призывал логику друга на помощь, но импульсивность и чувства в нём как и всегда преобладали. Глазами он исследовал комнату и на круглом столе увидел аптечку и кучу пустых блистеров. Он сильнее нахмурился. — Чем ты её напичкал? — Тряхнув коллегу спросил Константин с бешеным взглядом. — Только водой и углём… — Хрипел из тесного захвата он. — Я её по дороге встретил… Увидел, что ей п-плохо… — Лицо бледнело, горло болело, лёгкие горели из-за отсутствия необходимого кислорода. — Да, пусти ты! — Кое-как ему удалось вырваться, переведя дыхание он впустил Грома в комнату закрыв за ним дверь. — Проходи. Сам посмотри, что с ней всё в относительном порядке. Я ей помог, Кость! — Рассказывай, что произошло… — Наконец голос логики добрался до сознания Грома. — Так бы сразу. — Юра потёр шею. — Я не больше твоего знаю. Она не рассказывала всех деталей.       Константин изучил состояние дочери, сверился с пустыми лекарствами и осмотрел Ингу на травмы. Когда Ингрид пришла в сознание, она спокойно отнеслась к компании Смирнова, а вот на имя Грома услышанное в разговоре мужчин, отреагировала паническим испугом забиваясь в стену у изголовья кровати. Кричала чтобы он к ней не подходил, а при попытке сократить дистанцию Гром получил подушкой по голове. Выйдя на кухню они вдвоём закурили, раздумывая, что же это всё значит. Юрию пришлось признаться, что незадолго до того, как потерять сознание Инна была у театра, в котором выступала. Костя качнул головой, бормоча себе под нос: «Если бы я не забыл…», затем наказал Юре тщательнее следить за ней, раз она не в состоянии поехать сейчас домой, а сам отправился в этот треклятый театр. Спустя полчаса позвонил на мобильный и Юрий получил интересную информацию: В каморке и на сцене были признаки борьбы, лужи крови и больше ничего. Никого.       Об участии отца в этой истории, договорились не рассказывать, чтобы Ингрид не переживала. Официально тоже заявлять не стали, условились сперва найти урода.       Поиски преступника ни к чему не приводили, тот скрылся с места нападения и залёг на дно. Даже обзвон всех больниц и моргов никак не помог. Судя по объёмам потерянной крови нападавший был ранен, у Ингрид просто не было таких серьёзных порезов, чтобы кровь была её. Константина радовал, тот факт, что она спаслась, защитилась и поранила ублюдка в ответ. Он был бы даже горд, если бы она не пребывала сейчас в таком плачевном состоянии. Нападавший скорее всего понимал, что стоит ему официально обратиться за помощью к врачам, как о нём тут же сообщат органам и сразу же повяжут. Константин поднял на уши всех работников театра, ни свет ни заря, но не выяснил ничего полезного и не смог рассказать почему именно ищет некоего: Константина Елисеевича Свиридова, о котором узнал из показаний помощницы режиссёра. Гром догадался почему дочь именно так отреагировала на его имя. Это была подсказка. Имя её обидчика. Константин Игоревич был вне себя от злобы, его собственные внутренние демоны шептали ему о том, какая участь ждёт этого «главного режиссёра.» И как никогда прежде демоны были правы. Он при всём своём желании скорее всего не смог бы просто посадить такого в тюрьму. Скорее отправил бы в морг. Официально. При задержании. Всякий раз, как такие голоса нагнетали обстановку Костя ударял себя пальцами по виску и думал:       «Внутренних голосов только не хватало…» Возможно нужно было больше спать, чтобы шепчущее многоголосие не подбивало его на преступления и поступления с собственной совестью и моралью. Однако он не собирался бросать поисков.       В квартире же Смирнова, ближе к следующему вечеру, Гром наконец пришла в себя. Оказалось, что всё страшное забылось. Это пожалуй, лучший побочный эффект этого препарата, которым её опоили. Инна задумчиво осматривалась, пытаясь понять почему ночевала не дома, Ингрид заметила фингал и разбитую губу мужчины и помогла обработать раны, а на вопрос «откуда?» Юра только отмахнулся, сказав, что отхватил в уличной драке перед встречей с ней. Напоминать о пережитом ужасе Смирнов не стал, но тема сама быстро сменилась, когда Ингрид увидела билеты на концерт. Она радостно схватилась за них и спросила ей ли их раздобыли, Смирнов признал, что так оно и есть. Он сомневался в том, стоит ли ей посещать выступление хоррор-панк группы после случившегося, но она так радостно просила составить ей компанию, что он быстро сдался. Благо, выступление было через неделю и за это время всё пережитое ночью могло окончательно забыться, а вялость и прочие побочки, как раз к этому моменту бесследно пройдут. После этого случая Константин стал спокойнее относится к Смирнову, наконец убедившись в его надёжности и лояльности.       Через неделю долгожданный концерт случился. Молодёжно переодетый Смирнов не сильно выбивался из толпы и выглядел расслабленно. Кожаная, не но погоде короткая куртка, футболка расписанная логотипом группы, широкополая фетровая шляпа, серьга в ухе и тени вокруг глаз. Для образа. Он напоминал старшеклассника, если не приглядываться к тонким паутинкам морщин выдающих его возраст, что в полутьме было сделать проще простого. Инга не привыкла видеть дядю в чём-то помимо костюмов или домашней одежды поэтому весь вечер чаще засматривалась именно на него. Живая музыка, общая атмосфера и толпа таких же энтузиастов поднимали настрой, а на одной из песен Инна и вовсе попросилась, чтобы Смирнов поднял её, а то из-за спин не было видно сцены. Юра подсадил её себе на плечи, как маленькую, но долго так простоять не смог. Спина заболела. После финальной песни в зале началась небольшая потасовка, в которой и сам Смирнов с Гром поучаствовали, но как только заявились милицейские, Юра крикнул ей: «Шухер, мусора!» и схватив за ладошку умчал с ней в тёмный переулок. Ингрид смеялась так громко, что рисковала их обнаружением и на вопрос Смирнова: «Что это тебя так проняло?» Ответила: «Вы же сами из милиции. Чего так неслись?» На что Юрий сказал вслух: «Ах, да…» От такого просчёта смешно стало и ему, он так углубился в свою беззаботную молодость, что и забыл о реальности, где он взрослый служитель закона. Перекурив по одной и обсудив события ночи Юрий проводил Инну до дома, обняв на прощание. Хотел подержать и быстро отпустить, но быстро не получилось. Гром долго не отпускала, да и сам он не шибко хотел, чтобы вечер кончался. «Если бы всё было иначе…» Однако всему приходит конец и хорошему тоже. Дальше их встречи обходились мимолётными моментами в участке или на улицах по чистой случайности. До того судьбоносного дня.

***

      Залитая неоновым светом квартира семейства Гром была лишь проекцией сна Ингрид. Миражом. Однако в этот момент в ней было двое. Сама Инга и образ человека, что никак не хотел покидать её сердца. — Я сделал всё правильно. — Говорил, как всегда, клокочущим голосом. Проходился по залу осматриваясь, как дома. — Теперь тебе ничего не мешает. — Это не так. Мы могли бы… — Начала по привычке спор Ингрид, но Смирнов появился из-за спины и сел перед ней. — Иннуш… Не начинай. 24 года разницы это тебе не шутки. Мне бы сейчас 56 было. Я никогда не считал себя святым, но пойти на такое… Это уже слишком. — Предрассудки. Всё лишь в голове, а в сердце что? — Тыкнула она ему в грудь и увидела свой драконий перстень на указательном пальце. Юрий перехватил руку целуя костяшки с виноватым лицом. — Ты и сама знаешь. Моё кольцо обо всём тебе поведало. Разве ты можешь ещё сомневаться? — Гром пожала плечами. — Я сделал, как было правильно, Инночка. Как было лучше для тебя. Это ли не та самая любовь, которую ты так жаждала? Жертвенная, преданная… Такая, где нет места эгоизму. — Он продолжал поглаживать пальцы и заглядывать в глаза. — Но!.. — Хотела возразить она, однако её перебили. — Никаких, «но», Инна. Ты же понимаешь и сама, потратила бы на меня лучшие годы, а взамен что? — Льдистые голубые глаза впивались в цветные радужки напротив. — Я и так их пропустила! — Ударив по столу кулаком крикнула она, трещина разошлась по деревянной столешнице. — Зачем? — Спокойно спросил мужчина, накрывая кулак. — Я же не воскресну… — Инга опустила взгляд и через секунду почувствовала на подбородке чужие ловкие пальцы поднявшие ей лицо. — Не прячь взгляд, он прекрасен. Как и ты… — Это был мой выбор, Юра. Моя жизнь. Я хотела… Так хотела… — Слёзы наполняли глаза. — Не уходи… Никуда. Никогда… Я не могу… — Можешь. — Обнадёживающе сказал мужчина. — Уже можешь. Я ведь не единственный, кто достоин твоего внимания. Я не могу больше оставаться… — Он растворился в пространстве и появился за спиной сжимая плечо, пока Гром прятала лицо в ладонях. — Сделай для меня кое-что, Иннуш… — Ч-что? — С придыханием спрашивает Инга убрав руки от лица. — Проживи свою жизнь максимально счастливо и не жалей ни о чём. Абс-абсолютно. Всё к лучшему. — Гром кивнула и почувствовала, как рука пропала, а вместе с ней и тяжкий груз боли, вины, упущенных возможностей и пресловутых «если бы».

***

      Воспоминания Птицы редко обличались во снах, но в этот раз всё было иначе, что-то поднимало всю грязь со дна сознания наверх, а может быть и «кто-то». Когда впервые он материализовался в доме Разумовских, Птах наблюдал идиллию и крепкий семейный очаг. Пока не понял, что ужасов там тоже было предостаточно. Он вселился в рыжего мальчугана сразу после оценки ситуации. Не из страха за своё возвращение в кузницу забвения и тьмы, а из заботы о светлой душе, на которую свалилось слишком многое. Он видел истинные краски родителей, когда маски нормальности спадали с их лиц за задёрнутыми занавесками. Этот бордовый цвет следующий за ними напоминал густые капли крови растворяющиеся в воде, предсказание неминуемой беды… Через несколько недель после вселения произошёл случай с разбитой губой. Мальчишка всего лишь заигрался с вымышленным другом в кукольный театр и не среагировал на мать вовремя. Такого Вероника не прощала и будучи на своём маниакальном пике вытащила сына из-под стола за волосы и дала такую хлёсткую пощёчину, что ребёнок упал на пол и лишь чудом успел выставить руки вперёд. На ковёр глухо закапало, он обернулся на мать, жёлтые глаза злобно сверкали из-под рыжих бровей и ресниц. Как только Вероника Павловна увидела кровь на лице сына она попятилась назад в неверии смотря на собственную ладонь, в которой, ко всему прочему, осталось несколько ярких волосков. — Я… Я не хотела! — Крикнула она и убежала на кухню запираясь там на несколько часов. Она пыталась успокоится, пила… воду.       Искала какие-то таблетки. Ругалась, что ничего не могла найти в этой треклятой квартире, что Виктор опять всё переложил по своему разумению не спросив у неё. Потом вспомнила, что ей нельзя их пить. Не сейчас. Это навредило бы… Но приступы стало сложнее контролировать они появлялись чаще, а должного присмотра не было. В этот раз, не было. Спустя время она вернулась с аптечкой и подползла к штабу на коленях. — Серёженька… Прости маму, мама не хотела… — Она потянула руку к рыжей макушке в темноте, но по ней резко хлопнула детская ладошка, с недюжей для ребёнка силой. — Ай! Серёж, ты чего…       Сын ничего не ответил лишь смотрел своими звериными жёлтыми глазками с обидой и болью утирая чужие слёзы без малейшей тени страха. — Снова ты… — Подытожила Вероника усаживаясь на пол поудобнее. — Выходи. Я не обижу его. Вот, я с аптечкой пришла. Это для раны. Мне правда жаль, птенчик… Просто он прям, как Виктор… Ушёл в себя. Я ненавижу когда кто-то так делает. Сорвалась. — Но «сын» не торопился прощать и выбираться из гнезда. — Хорошо… Будь по-твоему. — Вера толкнула аптечку под стол со словами: — На хоть, сам позаботься… Там мирамистин или хлоргексидин возьми налей на ватку немного, а потом на ранку приложи. — Терпеливо наставляла она и ждала пока наконец не услышала звон склянок и тихое шипение. — Молодец. Дальше найди вазелин или бальзам для губ. Там есть несколько вариантов. Старайся сильно не растягивать губы, чтобы не раскрывать рану ещё больше… — Аптечка выкатилась из-под стола. — Птенчик мой… Маме правда жаль… Понимаешь… Я не могу этого контролировать… — Сергей под столом только сильнее притих вжимаясь поглубже. — Мне очень жаль, что всё так и мне очень стыдно… Птенчик, ты же позаботишься о нём за меня?              Вероника не была дурой, она сразу подметила характерно «птичий» оттенок глаз сына понимая, что Сергей в этот период сменялся кем-то совсем другим. У её «Серёженьки» синие глаза, ей ли не знать она его рожала. Синие, как два глубоких озера. Сын весь в Виктора, а от неё что взял? Какое-то ментальное заболевание? Родительница горько думала о том, что сын такой же сломленный и ненормальный, как и каждый Разумовский в их маленькой «ячейке общества», а так же думала о том, что зря они обрекли новую жизнь на такие страдания и собираются делать это снова… Это неправильно и жестоко.       Связи со своей божественной сущностью, после слияния, Птиц более не ощущал, он стал чем-то новым и решил начать всё с чистого листа и именно из-за ласкового обращения матери осколок Кукки взял себе новое имя: «Птица», она ушла недалеко от правды, умная женщина…       В тот вечер Веронике так и не удалось уговорить сына выползти из-под стола и простить её, пришлось ретироваться в свою комнату. Серый же продолжал играть в иллюзорном мире созданном специально для него, как-будто его грубо не хватали за волосы и не били по лицу. Чем больше проходило месяцев, тем чаще случались приступы матери направленные уже исключительно на мужа, от сына в такие дни она держалась подальше. Мать понимала, что с сыном происходило неладное и даже рассказывала об этом мужу, просила отвести того к специалисту. Только Виктор не верил, отмахивался и уходил в свои формулы с головой. Когда же Вероника Павловна слишком наседала на мужа, он выходил из себя и ломал мебель, потому что не мог навредить, ни беременной жене, ни маленькому сыну, однако своими вспышками всех пугал. Вероника оправлялась куда быстрее в таких стычках и перечила мужу, заставляла того шевелиться.       Родители были в безвыходном положении. Медицина в случае отца была бессильна, а в мамином лишь иногда притупляла скачки настроения и если бы не вторая беременность, возможно всё бы кончилось для них иначе. Они бы не сели в машину, не поехали бы за город. Не разбились бы. Серёжа бы не остался один, а Птица бы не…