То, что остаётся после приключений.

НПрошла неделя с тех пор, как «Биби» причалил к родному берегу. Неделя, наполненная рассказами, объятиями, бесконечными расспросами и таким количеством пирогов, какое Ромашковая долина не видела за всю свою историю. Все хотели услышать историю путешествия из первых уст — и смешарики рассказывали, каждый по-своему. Бараш читал поэму. Ёжик зачитывал главы из будущей книги. Пин показывал чертежи. А Крош просто размахивал лапами и перескакивал с одного на другое так быстро, что слушатели только успевали кивать. Но сегодня был особенный вечер. Первый вечер, когда всё стихло. Крош сидел на пригорке — том самом, с которого они когда-то смотрели на звёзды с Ёжиком, — и молча глядел на закат. Солнце медленно опускалось за холмы, раскрашивая долину в розовый и золотой. Лёгкий ветер шевелил траву. Пахло мятой и чем-то сладким — кажется, зацветали поздние луговые цветы. Он не заметил, как рядом кто-то сел. Только когда мягкая ладонь коснулась его плеча, он вздрогнул и обернулся. — Не помешаю? — спросила Элифани. — Ты? — Крош улыбнулся. — Никогда. Она села рядом, подобрав под себя хвост, и тоже стала смотреть на закат. Несколько минут они молчали. Это было хорошее молчание — не неловкое, а такое, какое бывает только между теми, кому не нужно заполнять паузы словами. — Знаешь, — заговорила Элифани наконец, и голос её прозвучал тихо-тихо, — когда я жила на острове, я часто мечтала о том, как однажды вернусь в Ромашковую долину. Но я никогда не думала, что это будет вот так. — А как ты представляла? — Не знаю. Наверное, я думала, что приплыву одна. Что буду долго стоять на берегу и вспоминать. Что всё будет каким-то... грустным. — А вышло? Элифани повернулась к нему. Закат отражался в её янтарных глазах, и они казались не глазами даже, а двумя маленькими солнцами. — Вышло совсем не грустно, — сказала она. — Вышло так, будто я и не уезжала. Будто я просто шла домой. Очень долго шла. А потом встретила тебя. Крош почему-то смутился и уставился на свои лапы. — Слушай, Элифани... — начал он и осёкся. — Что? — Я всё хотел спросить... Тогда, на острове, когда ты открыла дверь, ты уже знала моё имя. Откуда? Элифани улыбнулась — той самой мягкой, чуть загадочной улыбкой. — Я слышала, как вы говорили с Норфендом на берегу. Я стояла за деревьями и смотрела. Ты первый заговорил. Ты всегда первый заговариваешь, да? Крош хмыкнул: — Ну, в общем... да. Есть такое. — И ещё, — она чуть помедлила, — когда ты обнял Норфенда... за то, что его родители погибли... я тогда поняла, что ты — особенный. Я никогда не видела, чтобы кто-то обнимал незнакомца просто потому, что тому грустно. Крош пожал плечами. Уши его слегка порозовели. — А чего такого-то? Ему было плохо. Мне тоже было бы плохо. Вот я и... — Вот ты и обнял, — закончила Элифани. — В этом весь ты, Крош. Они снова замолчали. Солнце почти село. На небе зажглась первая звезда — маленькая, серебряная, дрожащая. — А помнишь, — вдруг сказал Крош, — ты говорила, что станешь моей женой, если я выиграю войну? Элифани тихо рассмеялась: — Помню. — Но войны же не было. То есть была, но мы её остановили. Это считается? Она повернулась к нему всем корпусом. Теперь их разделяли какие-то сантиметры. — Крош, — сказала она серьёзно, — я тогда просто хотела дать тебе мотивацию. Ты был такой потерянный, такой испуганный. А теперь... теперь я хочу спросить тебя по-настоящему. Без условий. Без войн и сражений. Она взяла его за лапу. Лапа у неё была тёплая и мягкая. — Ты хочешь, чтобы я осталась? С тобой? Навсегда? Крош смотрел на неё. На то, как ветер трогает её шёрстку. На то, как в её глазах отражаются первые звёзды. На то, как она чуть заметно улыбается уголками губ — будто уже знает ответ. И он ответил. Не словами — слова сейчас были лишними. Он просто подался вперёд и поцеловал её. Неловко, быстро, как будто боялся, что она исчезнет. Но она не исчезла. Она ответила на поцелуй — мягко, нежно, чуть дольше, чем он ожидал. Когда они отстранились, на небе уже горели все звёзды. Или это им так показалось. — Значит, «да»? — прошептала Элифани. — Значит, «да», — прошептал Крош. — Оставайся. Навсегда. Они просидели на пригорке до глубокой ночи. Говорили обо всём на свете: о детстве, о мечтах, о том, какой дом они построят, о том, сколько у них будет детей и какого цвета будут занавески. Крош предлагал оранжевые. Элифани настаивала на жёлтых. В итоге сошлись на том, что занавески будут в полоску — оранжевую и жёлтую, — и это решение показалось им самым мудрым за всю историю Ромашковой долины. А потом они пошли домой. Взявшись за лапы. Через спящую долину, по серебряной от лунного света траве, мимо тёмных домиков, в которых спали их друзья. У порога своего дома Крош остановился. — Знаешь, что самое крутое? — сказал он. — Приключения закончились. А ты — осталась. И теперь начнётся что-то новое. Ещё круче. Элифани поцеловала его в лоб — легко, как пёрышко. — Я знаю, Крош. Я знаю. И дверь закрылась за ними. А звёзды над Ромашковой долиной горели ярко-ярко, как будто сама Вселенная радовалась тому, что два сердца нашли друг друга — посреди штормов, пиратов и землетрясений. Нашли. И больше не отпустят. КОНЕЦ.