Когда земля уходит из под ног.

Утро началось не с будильника. И не с крика чаек. И даже не с Совуньиного «Подъём, сони, каша стынет!». Утро началось с того, что земля задрожала. Сначала едва заметно — будто кто-то огромный ворочался глубоко под островом, устраиваясь поудобнее. Задребезжала посуда. С потолка пещеры посыпалась мелкая каменная крошка. Крош, спавший у самого входа, проснулся первым и сел, ничего не понимая. — Что за... Договорить он не успел. Земля дёрнулась уже всерьёз — так, что все смешарики разом подскочили. — Землетрясение! — голос Лосяша перекрыл шум. — Всем срочно собирать вещи! На корабль! Быстро, быстро, быстро! Дважды повторять не пришлось. Смешарики заметались по пещере, хватая всё, что попадалось под лапы. Копатыч прижимал к груди мешок с семенами. Нюша сгребла фотоаппарат и все снимки. Ёжик лихорадочно запихивал книги в рюкзак, роняя очки и подбирая их снова. Бараш, ещё толком не проснувшись, натягивал на себя два разных носка и что-то бормотал про «недопустимую бесцеремонность стихии». Совунья хватала свои баночки с травами и бинтами. Панди прижимала к груди плюшевого дракона, с которым не расставалась с самого отплытия. А Пин стоял у выхода и торопил каждого: — Быстрее, быстрее! Не оглядываться! Они выбежали из пещеры — и замерли на секунду. Остров раскалывался. Прямо у них на глазах по земле побежала трещина — узкая, потом шире, шире, — и вот уже целая полоса суши отделилась и с грохотом рухнула в море, подняв фонтан брызг. Пальмы падали, как спички. Птицы с криком взмывали в небо, закрывая солнце. А вдалеке, у поселения, метались люди — племя Норфенда тоже спасалось. Они бежали к своим лодкам, выдолбленным из цельных стволов, сталкивали их в воду, прыгали в них. — Норфенд! — крикнул Крош, но его голос потонул в гуле. Он увидел его — высокую фигуру на скале. Норфенд не бежал. Он стоял, вскинув руку, и что-то кричал своему народу — направлял, подбадривал, руководил. Последним он подсадил в лодку какого-то малыша и только потом прыгнул сам. — На корабль! — рявкнул Кар-Карыч. — Им не помочь, если сами погибнем! Живо! И они побежали. Крош оглянулся через плечо и увидел, как Норфенд, уже стоя в лодке, поднял руку — то ли прощаясь, то ли благословляя. Крош не понял. Но запомнил. Лодки племени уходили в другую сторону — к дальним островам, которые виднелись на горизонте. Значит, у них был шанс. Значит, они могли спастись. «Биби» стоял у берега, целый и невредимый — волна ещё не добралась до него. Смешарики взобрались на борт в считанные секунды. Пин встал за штурвал и рванул корабль прочь от берега. И тут остров, на котором они провели столько дней, который встретил их пальмами и бананами, пещерами и новыми друзьями, — разломился надвое. Две половины медленно, величественно, с жутким скрежетом разошлись в стороны и ушли под воду. На поверхности осталась только пена, плавающие пальмовые листья да несколько кокосов. На несколько секунд над морем повисла тишина. Потом Совунья тихо сказала: — Мне кажется, или кого-то не хватает? Крош оглядел палубу. Копатыч — здесь. Нюша — здесь. Ёжик, Бараш, Лосяш, Кар-Карыч, Панди, Пин, Совунья... — Элифани! — его голос сорвался на крик. — Где Элифани?! Он бросился к борту. И увидел её — далеко, в бурлящей воде, среди обломков. Она держалась за кусок дерева, но силы явно покидали её. Мокрая шёрстка облепила тело, а в янтарных глазах застыл страх. — Крош... — донеслось едва слышно. — Я... я не могу больше... — Держись! — Крош скинул куртку и прыгнул в воду раньше, чем кто-либо успел его остановить. — Я иду! Слышишь? Иду! Море было холодным и злым. Волны били в лицо, соль щипала глаза, но Крош плыл — отчаянно, изо всех сил, не оглядываясь. Он не думал о том, что вода тянет вниз, что волны всё выше, что корабль всё дальше. Он думал только о ней. Вот она, уже совсем близко. Бледная, дрожащая, но живая. Она ещё держалась. Ещё верила. — Держись за меня, — он подхватил её одной лапой, а второй грёб к кораблю. — Пин! Круг! — Лови! — Пин метнул спасательный круг, и тот шлёпнулся в воду совсем рядом. Крош накинул круг на Элифани, подсадил её — Совунья и Копатыч уже тянули верёвку изо всех сил, — а потом и сам, с последним рывком, перевалился через борт и рухнул на палубу. Минуту они лежали рядом — мокрые, обессиленные, но живые. Сердце колотилось где-то в горле. Дышать было трудно. Но они были вместе. И они были на корабле. — Ты... ты меня спас, — прошептала Элифани, глядя на Кроша. В её глазах стояли слёзы. — Опять. — Конечно, — ответил он, тяжело дыша и глядя в небо. — А ты как думала? Я же... я же обещал. — УРА! — закричала Панди. — Мы спаслись! Все спаслись! И все подхватили — ура, ура, ура, — хотя остров только что погиб у них на глазах. Но радость от того, что все живы, была сильнее печали. Совунья тут же закутала Элифани в плед и принялась поить горячим чаем. Нюша побежала за сухой одеждой. А Крош просто сидел на палубе и смотрел, как море успокаивается, и не мог перестать улыбаться. Пин развернул корабль. Впереди лежал океан. А где-то за ним — дом. *** Они плыли уже несколько дней. Море снова стало спокойным, и жизнь на корабле вошла в привычную колею. Совунья командовала камбузом и строго следила, чтобы все ели по расписанию. Копатыч возился со своими семенами, раскладывая их по сортам и бормоча что-то про почву. Ёжик писал книгу о путешествии — исписывал уже третий блокнот. Бараш сочинял поэму о героях и время от времени читал отрывки вслух, заставляя всех замолкать. Нюша фотографировала закаты и спорила с Пином о том, как лучше украсить каюты к прибытию. Панди играла с Элифани в настольные игры, которые чудом уцелели при бегстве, и учила её новым словам. А Лосяш читал всем желающим лекции о морских течениях — желающих было немного, но он не унывал. Но однажды вечером Крош, стоявший с Элифани у борта, поднял голову и нахмурился. Небо, ещё недавно ясное и безмятежное, затягивало тяжёлыми, свинцовыми тучами. Они ползли с запада — медленно, неотвратимо, как что-то живое и злое. — Лосяш, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — посмотри-ка. Лосяш вышел на палубу, поправил очки и долго вглядывался в горизонт. Ветер усиливался. Волны начинали пениться. — Судя по моим расчётам, — произнёс он наконец, и в его голосе послышалась тревога, — нас нагоняет шторм. Сильный. Очень сильный. Всем в трюм! Немедленно! — Опять? — простонал Бараш. — Да сколько можно! Я только вторую песнь закончил! Но спорить никто не стал. Команда быстро спустилась в трюм и задраила люк. Шторм ударил внезапно — будто кто-то огромный взял корабль и начал трясти, как игрушку. Волны били в борта с такой силой, что, казалось, доски вот-вот треснут. Ветер выл на все голоса. Мачта стонала. «Биби» скрипел так, будто готов был развалиться на куски, и каждый скрип отдавался в сердцах путешественников холодным страхом. — Мы так долго не продержимся! — крикнул Кар-Карыч, цепляясь за переборку. Его морская душа знала, о чём говорит. — На палубу! — скомандовал Пин. — Нужно убрать парус, иначе нас перевернёт! Крош, ты со мной! Остальным оставаться здесь! Но остаться никто не смог. Все как один полезли наверх — потому что бросать капитана и помощника в такой момент было немыслимо. Они выкарабкались наружу — и замерли. Впереди, всего в нескольких кабельтовых, покачивался на волнах корабль. Чужой. Большой. С чёрными парусами и флагом, на котором красовался череп — только не человеческий, а какой-то странный, кривоватый, будто нарисованный неумелой детской рукой. — Пираты... — выдохнула Нюша, и её голос дрогнул. Крош вгляделся. Да, это были пираты. Но что-то в их корабле было... ненастоящее. Будто его строили не для разбоя, а для театральной постановки. Чёрная краска на бортах местами облупилась, обнажая весёленькую голубую. Череп на флаге был нарисован криво и почему-то с бантиком. С чужого корабля кинули абордажные крюки. Через минуту на борт «Биби» перепрыгнули трое. Первый — явно главный. Высокий, тощий, с длинными усами, которые он явно отращивал специально, чтобы выглядеть грозно, и в треуголке, которая была ему великовата и то и дело съезжала на нос. Второй — маленький, круглый, с огромным животом и добродушным лицом, которое он явно пытался делать свирепым, но у него получалось плохо. Третий — худой и длинный, как жердь, с ленивым взглядом и мотком верёвки через плечо. — Приветствуем вас! — начал главный, театрально раскланиваясь и чуть не теряя треуголку. — Я — капитан Ромпель, гроза морей и океанов, ужас побережий и так далее, и тому подобное. А это мои грозные помощники — Гок и Криг. Просим представиться. Смешарики переглянулись и по очереди назвали свои имена. — Очень приятно, очень приятно, — Ромпель улыбнулся — улыбка у него оказалась на удивление приятная. — А теперь, дорогие гости, осмотритесь пока на нашем скромном судне, а мы пойдём... э-э-э... в карты поиграем. Да, в карты. Дела, знаете ли. И пираты, странно переглядываясь, спустились в свой трюм. Крош насторожился. Пираты, которые не грабят? Которые просят представиться и уходят играть в карты? Которые улыбаются и раскланиваются? Что-то тут не так. Его чутьё помощника капитана буквально звенело. Он оказался прав. В трюме пираты совещались. Ромпель расхаживал взад-вперёд, потирая руки и чуть не задевая головой низкий потолок: — Значит так, коллеги. План следующий. Мы берём их ценности — вернее, то, что у них есть ценного, — и требуем выкуп. Они явно откуда-то издалека. Наверняка богатые. Вы видели, какой у них корабль? Дерево высшего сорта! И парус — чистый шёлк, не иначе. — А может, — подал голос Гок, почёсывая живот, — просто испугаем и отпустим? Они славные вроде. У них девочка с драконом плюшевым. И заяц смешной. — Не говори глупостей, мы же пираты! — возмутился Ромпель, но как-то не очень убедительно. — Мы должны быть страшными и безжалостными. У нас репутация! Ну... должна быть. — Репутация, — фыркнул Криг и зевнул. — У нас за последние три года одно ограбление, и то — самих себя по ошибке. — Это был сложный год! — обиделся Ромпель. — Короче, план такой: пугаем, связываем, требуем выкуп. И чтобы всё выглядело... ну, знаете... внушительно. Но без рукоприкладства, — добавил он, покосившись на Крига. — У меня аллергия на насилие. — У него аллергия, — подтвердил Гок. — Сыпь выступает. — Заметано, — кивнул Криг и снова зевнул. *** Через полчаса Ромпель поднялся на палубу. Вид у него был самый злодейский из всех возможных — он даже усы подкрутил для пущего эффекта и треуголку наконец закрепил как следует. — Ну что же, — начал он, стараясь говорить низким, угрожающим голосом, — давайте по-хорошему. Вы отдаёте нам всё ценное, что у вас есть, а взамен мы доставляем вас до... кстати, а куда вы плывёте, позвольте полюбопытствовать? — В Ромашковую долину, — ответил Пин, не сводя с пирата пристального взгляда. — О! Чудесное название! — Ромпель даже просиял на секунду, но тут же снова напустил на себя грозный вид. — Вот! Мы доставим вас до вашей долины в целости и сохранности. И никто не пострадает. Ну, почти никто. Если будете сотрудничать, разумеется. Крош шагнул вперёд, заслоняя собой остальных. — Ишь чего захотел. Размечтался! Мы свой корабль строили месяц, мы через шторм прошли, мы с племенем подружились — и тут какие-то... какие-то ряженые забирают наше добро? Не бывать этому! Ромпель вздохнул — кажется, совершенно искренне, — и развёл руками: — Ну, раз не хотите по-хорошему... Гок! Криг! В атаку! Только аккуратно! У нас страховка не покрывает членовредительство, а бюджет в этом квартале трещит по швам! Началось сражение — если это можно было так назвать. Гок, пыхтя и отдуваясь, побежал на Кроша с ведром, которое он зачем-то прихватил с пиратского корабля. Криг попытался накинуть лассо на остальных, но верёвка почему-то всё время запутывалась у него в ногах. Он дёргал, тянул, чертыхался — и в итоге трижды обмотал самого себя. В суматохе Гок случайно нахлобучил ведро на Кроша — но промахнулся и зацепил краем самого себя. А Криг всё-таки умудрился связать остальных — каким-то чудом, потому что большую часть времени он связывал собственные руки. — Отлично! — воскликнул Ромпель, который в самой битве участия не принимал, а стоял в сторонке и давал указания. — Победа за нами! Пираты непобедимы! Связанные смешарики лежали на палубе и переглядывались. Крош, с ведром на голове, ничего не видел, но всё слышал. — А теперь, дамы... — Ромпель повернулся к Нюше, Элифани и Панди, которых почему-то не связали, и театрально развёл руками, — прошу вас, проходите в нашу каюту. Будем вести... переговоры. О выкупе. Исключительно о выкупе. Ничего такого, о чём вы могли бы подумать. — Нет, — спокойно сказала Элифани, и в её голосе зазвенела сталь. — Мы не пойдём. Вы нам не нравитесь. И мы отомстим за наших друзей. — Да! — поддержала Нюша и шагнула вперёд. — Да! — поддакнула Панди и для убедительности топнула лапой. Ромпель хмыкнул: — Ну что же, посмотрим, как у вас это получится. И тут началось то, чего пираты совершенно не ожидали. — Девочки, — негромко скомандовала Элифани, и её янтарные глаза хищно сузились, — разделяемся и вооружаемся. Нюша порылась в сумочке — той самой, которую она спасла при землетрясении, — и извлекла оттуда маленький хрустальный флакончик. Её любимые духи. Очень, очень, очень пахучие духи. «Аромат №5. Самый стойкий», — значилось на этикетке. Пин когда-то говорил, что этим составом можно красить заборы, но Нюша только фыркала в ответ. Панди подобрала два бамбуковых шеста, валявшихся на палубе, и встала в стойку. Сказывались годы занятий с Совуньей — та учила её, что главное в любой битве не сила, а равновесие. И Панди держала равновесие отлично. Элифани просто сжала кулаки. Гок, увидев Нюшу, решил, что справиться с ней проще всего, и бросился в атаку. Но Нюша ловко увернулась — годы танцев не прошли даром — и одним нажатием распылила духи прямо ему в лицо. Глаза Гока округлились, он чихнул, закашлялся, замахал руками и, не удержав равновесия, шлёпнулся на палубу, громко икая. — Глаза... — простонал он. — Всё в цветах... Красиво, но больно... И пахнет... пахнет так, будто я в цветочном магазине взорвался... Криг попытался поймать Панди лассо, но та подпрыгнула, сделала кувырок через голову — Совунья бы заплакала от гордости — и оказалась у него за спиной. Два точных удара бамбуком — хрясь-хрясь — и Криг растянулся на досках, глядя в небо с выражением глубочайшего философского удивления. — А она быстрая... — только и смог выговорить он. — Очень быстрая. Я даже не заметил, как упал. Это было красиво, если честно. Ромпель остался один. Он был ловким — намного ловчее своих товарищей, — и несколько раз ускользал от ударов Элифани. Но в конце концов ему удалось схватить её и отшвырнуть в сторону. Элифани упала на палубу, ударившись плечом. — Ну что, доигралась? — спросил Ромпель, нависая над ней. Голос его звучал почти виновато. Ему явно не нравилось то, что он делал. — Прости, но работа есть работа. Связанный Крош видел всё это — видел сквозь щель в ведре, которое наконец удалось немного сдвинуть. Видел, как падает Элифани. Видел, как Ромпель стоит над ней. Видел, как она пытается подняться и не может. И что-то внутри него — какая-то пружина, о существовании которой он даже не подозревал, — разжалась. Верёвки лопнули. Просто лопнули, как гнилые нитки. Крош вскочил на ноги одним движением, сдёрнул с головы ведро и отшвырнул его в сторону. Ромпель обернулся на звук — и увидел перед собой разъярённого зайца с пылающими глазами. Сражение было коротким. Очень коротким. Ромпель не успел даже вскрикнуть — только подумал, что, наверное, зря он выбрал профессию пирата. Гока и Крига, которые к тому времени уже пришли в себя, смешарики сообща подняли и препроводили к борту. Ромпеля — туда же. Трое пиратов сидели на палубе «Биби» и выглядели как нашкодившие школьники. — Мы подумали, — сказал Крош, глядя на них сверху вниз. Он всё ещё тяжело дышал, но голос его был спокойным, — что вы не такие уж и злые. Просто запутались. Поэтому мы вас не наказываем. Но шлюпку даём. И карту. И провизию. Ближайший порт — в трёх днях пути. Доберётесь. Ромпель, держась за ушибленный лоб, посмотрел на Кроша с искренним изумлением: — Вы... вы нас отпускаете? После всего, что мы сделали? — Да, — кивнул Крош. — Мы — Смешарики. Мы не держим зла. Ромпель помолчал. Потом вдруг улыбнулся — той самой приятной улыбкой, которую показал в самом начале: — Знаешь, а вы странные. Очень странные. Но хорошие. Может, нам тоже стоит... ну, бросить пиратство? — Стоит, — серьёзно сказал Крош. — Попробуйте. Вдруг понравится. Пираты погрузились в шлюпку и вскоре скрылись за горизонтом. А пиратский корабль остался — покачивался на волнах, мрачный и бесхозный, с нелепым флагом и облупившейся краской. — И что нам с ним делать? — спросил Ёжик, разглядывая чёрные паруса. — Не бросать же посреди моря. — Заберём, — решил Пин после недолгого раздумья. Он уже обходил пиратское судно, оценивая корпус и оснастку профессиональным взглядом. — Корабль хороший, крепкий. Видно, что строили на совесть. А то, что краска облупилась и паруса странные, — это дело поправимое. Отмоем, перекрасим, поставим нормальный такелаж — будет запасной. Или грузовой. В хозяйстве пригодится. Пиратское судно взяли на буксир. Криг, уже сидя в шлюпке, долго смотрел, как его родной корабль уводят у него из-под носа, и только вздыхал. А Гок философски заметил: — Всё равно палуба скрипела. И трюм протекал. И койка у меня была неудобная. Может, оно и к лучшему. Ромпель ничего не сказал — он уже обдумывал новую карьеру. Возможно, пекаря. Или библиотекаря. Или кого-то, кто не получает по голове каждый вторник. «Биби» продолжил путь на восток, гордо таща за собой трофей. Чёрные паруса смешарики сняли в тот же вечер — Совунья сказала, что они «притягивают несчастья и моль», а Нюша добавила, что они «абсолютно, категорически, возмутительно немодные». Вместо них подняли запасной белый парус — и пиратский корабль сразу стал выглядеть куда приветливее. Даже чайки перестали его бояться и уселись на мачту. *** А потом настал день, когда Крош взял подзорную трубу и вдруг замер. Рука его дрогнула. — Земля! — закричал он так громко, что чайки, сидевшие на мачте, шарахнулись в стороны. — Я вижу землю! Это она! Ромашковая долина! Наша долина! Все бросились к борту. Пин передал штурвал Кар-Карычу и подбежал к остальным. Впереди, в золотистой вечерней дымке, поднимались знакомые холмы. Круглые домики, рассыпанные по зелёным склонам, как разноцветные камешки. Река, впадающая в море и блестящая на солнце. И даже — Нюша пригляделась, и слёзы навернулись ей на глаза — кажется, дымок из трубы домика Копатыча. Дымок! Значит, там кто-то есть! Значит, долина жива и ждёт их! Они плыли домой. Корабль вошёл в устье реки и мягко ткнулся носом в родной берег. Первым на землю спрыгнул Крош. За ним — Ёжик. Потом — все остальные. Они помогли сойти Элифани, которая ступила на траву Ромашковой долины впервые за долгие-долгие годы. Они стояли на траве, на своей траве, и не могли наговориться. Панди кружилась на месте, раскинув руки. Совунья вытирала глаза краешком фартука. Копатыч снял шляпу и прижал её к груди, а потом и вовсе опустился на колени и поцеловал землю. Бараш пытался записать что-то в блокнот, но руки дрожали, и строчки прыгали. Пин обнимал «Биби» — свой лучший корабль — и что-то шептал ему, как живому. Лосяш поправлял очки и бормотал что-то про «успешное завершение экспедиции». Кар-Карыч просто стоял и улыбался, и в его глазах блестели слёзы старого моряка, который знает цену возвращению. А Элифани стояла чуть поодаль и смотрела на долину, которую помнила смутно, как сон из далёкого детства. Тёплый ветер трепал её шёрстку. Пахло ромашками и мёдом. И она вдруг поняла, что вернулась. По-настоящему вернулась. Крош подошёл к ней и взял за лапу. — Ну как тебе? — Здесь... — она запнулась, подбирая слова. — Здесь ещё лучше, чем я помнила. — Ну что, — сказал Крош и улыбнулся во все зубы, — вот мы и дома. Все вместе. И они закричали «УРА» — так громко, так дружно, что эхо прокатилось по всей долине, отразилось от холмов и вернулось обратно, будто сама земля приветствовала своих путешественников. А вечером было застолье. Самое большое, самое шумное, самое тёплое за всю историю Ромашковой долины. С пирогами от Совуньи, с чаем из целебных трав, с песнями, которые затягивал Кар-Карыч, и историями, которые рассказывали по кругу — одну невероятнее другой. И никто не торопился расходиться. Потому что дом — это не место. Дом — это когда все вместе. А на реке, у берега, тихо покачивались два корабля — «Биби» и бывший пиратский. Тот самый, с облупившейся чёрной краской и криво нарисованным черепом. Теперь он был с белым парусом и выглядел почти дружелюбно. Завтра Пин обещал заняться им всерьёз. А пока оба корабля стояли у причала, как два старых друга, и отражались в тёмной речной воде. Приключения закончились. Начиналось что-то новое.