6. Ну зачем?

      Не каждый день пациентов выводили на прогулку и, уж тем более, не тогда, когда они того желали. А главное, выпускали не всех. Гермионе жизненно необходимо было подышать свежим воздухом, и, несмотря на накрапывающий дождь, она стояла посреди квадратной площадки, огороженной сеткой, оттого смутно напоминающей загон для скота, и смотрела на короткую траву под ногами. Если бы Гермиона умела наслаждаться мелочами, то впитывала бы в себя свежесть и созерцала незамысловатый вид, но сквозь металлическую сеть задний двор, выходящий на пустынную серую магловскую улицу с мусорными баками, выглядел уныло. И ощущение тюремного заточения усиливалось. Очевидно в Азкабане узникам было в сотню раз хуже, и большее наказание заключалось в том, что они постоянно пребывали в гнетущем состоянии из-за влияния дементоров. В «солнечной дурке» должно было быть намного легче. Однако Гермиону не покидало чувство давящих стен и постоянного неусыпного надзора. Возможно, у нее развивалась паранойя?       Как с этим справляется Малфой? Если его никуда не выпускают целыми днями, неделями, месяцами? Неужели он выбрал влачить это жалкое существование вместо заключения в Азкабан? Хотя вряд ли ему позволено было выбирать...       Она была почти уверена в том, что Драко отделается максимум домашним арестом или каким-то воспитательным наказанием вроде запрета на работу в Министерстве или обязанности пожертвовать значительную сумму на благотворительность. Гермиона лично выступала в его защиту в Визенгамоте, как и Гарри, но итога слушаний им так и не сообщили. Официальная пресса молчала. Казалось, что дела Пожирателей, особенно, Малфоев, не особо хотели афишировать, о пойманных и арестованных преступниках сообщалось кратко и поверхностно. Гермиона подозревала, что новое правительство желает скорее перевернуть эту темную страницу истории волшебного мира. И она сама хотела бы того же.       Доктор Славич оставил ее в покое, и это было ей на руку, но больше настораживало, чем успокаивало. Поскольку Миллер начала давать ей дополнительное «успокоительное» зелье и странные серые таблетки, якобы назначенные доктором Славичем без всякого предварительного обследования. Ее явно пытались обезвредить. Гермионе приходилось проводить в уборной больше времени, чтобы вытрясти из себя эту дрянь, а таблетки она научилась прятать за щекой. Это напоминало ей детство: когда мать уговаривала ее принять противное лекарство, но маленькая упрямая Гермиона не хотела и притворялась.       Жизнь в состоянии постоянной борьбы с невидимым врагом приучила ее быть подозрительной и готовой к неожиданностям. Именно поэтому у нее развилась повышенная тревожность — ей казалось, что опасность может поджидать на каждом шагу.

***

      Обед в столовой преподнес Гермионе сюрприз в виде смущенно улыбавшегося Финнигана, склонившегося над ее столом, чтобы обратиться с просьбой «можно ли присесть рядом». Она невольно расцвела в улыбке, увидев знакомое лицо, — человека, который был неотъемлемой частью ее, хоть и сложного и опасного, но все же счастливого детства. Он сел напротив, и ей захотелось задать ему множество крутящихся в голове вопросов, начав со смехотворного: «А как там на воле?». Будто провела в заточении долгие годы. Откровенно говоря, она себя так и ощущала, не получая прессы и хоть каких-либо новостей извне, не общаясь с друзьями. По правилам псих-отделения письма пациентам не доставлялись за редким исключением. Посещения разрешались только с ведома мистера Славича. Поначалу опешив от таких ограничений, со временем Гермиона привыкла, поняв, что это часть политики учреждения, которая была направлена на полную изоляцию пациентов от внешнего мира. Вот только зачем?       Симус смотрел на нее с особым чувством, что бывает только при встрече старых добрых приятелей, и, громко чавкая, болтал без умолку, поражаясь местной обстановке и критикуя больничную стряпню. Гермиона снова ощутила себя маленькой школьницей в огромном, полном мрачных тайн Хогвартсе — перенеслась в светлое прошлое, в те времена, когда больше всего ее интересовала свобода эльфов и вязание для них забавных бесформенных шапок. Она глупо улыбалась, предаваясь ностальгии, когда Финниган, вертя головой по сторонам, остановил взгляд на дальнем конце столовой и замер.       — Какого хрена тут Малфой? — выпалил он настолько громко и сердито, что на них начали оборачиваться со всех сторон. — Это что за нахер?.. Гермиона?.. — Симус метнул на нее возмущенный взгляд, будто она была в в ответе за все происходящее.       — Не знаю, — она машинально пожала плечами, правда не представляя, что ему ответить, и насторожилась из-за его бурной реакции. Ей нужно было предвидеть это — вспыльчивость Гриффиндора в Симусе умножалась троекратно.       — То есть, я здесь... и ты здесь, — Финниган растерянно ткнул в ее сторону вилкой, — и этот сучий потрох, мать его! — на последней фразе его голос загремел на всю столовую.       — Симус, пожалуйста, не нарушай дисциплину, — зашептала Гермиона умоляющим тоном, уповая на его разумность, — пациенты очень ранимы и могут... как-то болезненно отреагировать.       — Да мне насрать, Гермиона! Какого лысого гоблина в приюте для жертв Пожирателей, — от этих слов по ее загривку забегали мурашки, — пригрелся один из них? Я на хрен не понимаю чего-то? — Финниган вскочил с места, задев стол и поднос, вызвав грохот и волнение среди сидящих вокруг наблюдателей. Его дикие глаза обшаривали присутствующих в поиске ответа или поддержки.       Гермиона перевела встревоженный взгляд на Малфоя и встретилась с его хмурым предупреждающим взглядом, говорившим о том, что он не удивлен и не хочет неприятностей. Он медленно встал, наверняка не доев обед, и молча направился к выходу, а приставленный к нему бессменный санитар Грин последовал за ним конвоем.       К ужасу Гермионы Симус, раздувая ноздри от гнева, зашагал за ними. Она, не раздумывая, встала из-за стола, наблюдая за развитием событий.       — Эй, ты! — сердито выкрикнул Финниган.       Драко словно запнулся, но не остановился и не ускорил шаг, смотря прямо перед собой.       — Я к тебе обращаюсь, шавка лордовская, — настигнув Малфоя, Симус налетел на него как таран, оттолкнув к стене.       Пациенты всполошились. Послышались охи и перешептывания, однако вмешиваться явно никто не собирался. Миссис Мейзел стояла недалеко, у входа, с безучастным видом. Гермиона не верила своим глазам. Импульсивно бросившись на выручку Малфою, она не думала, как это будет выглядеть со стороны, — у нее просто не было выбора.       — Прекратите, — пока она добежала до них, Финниган успел впечатать кулак в лицо Малфоя, рыча подобно гриффиндорскому символу. Драко не повалился на пол от силы удара — устоял и, сплюнув под ноги, утер рот тыльной стороной ладони. Отвернулся, тихо выругавшись, но на физический выпад не ответил.       Симус порывался продолжить драку, вернее, избиение Малфоя, но Гермиона встала между ними, преграждая ему путь. С праздным любопытством наблюдавший за этим надзиратель лишь криво усмехнулся, что заметно уязвило ее, и она стрельнула в него убийственным взглядом.       — Довольно! — весомо сказала Гермиона типичным строгим грейнджерским тоном, не подразумевавшим пререканий, тогда Финниган отступил на шаг, вспыхнув и сузив глаза, глядя на нее как на предательницу.       — Да ну нахер, — пробурчал он обиженно, — приперся сюда как дурак, а ты... к дракклу все это... — его осуждающий взгляд причинил ей боль, и, сглотнув, она опустила голову, испытав чувство вины.       Симус, спотыкаясь, покинул столовую, а Малфоя грубо ткнул в спину санитар Грин, вынуждая без траты его драгоценного времени шагать на выход.       Гермиона осталась одна — на всеобщее обозрение — мечтая, чтобы свидетели этого инцидента тут же получили массовый Обливиэйт. Жаль, что ее волшебная палочка пылилась где-то в закромах у доктора Славича.

***

      Было довольно странно посещать бассейн в месте, меньше всего похожем на курорт. Гермиона поправила лямку раздельного голубого купальника, который все же на всякий случай сунула в сумку, собираясь в Мунго, и прошла в просторное помещение, ощутив кожей повышенную влажность. В углу она обнаружила старика мистера Роббинса в инвалидном кресле, что вечно бормотал себе под нос что-то наподобие «я устал, я очень устал». Она скользнула по нему сочувственным взглядом и прошла к небольшому бассейну глубиной не более полутора метров, никак не ожидая наткнуться на Симуса в темных плавках, сидящего на краю, свесив ноги в прозрачную воду. Больше здесь никого не оказалось. Наверняка дежурный санитар временно зачем-то вышел.       Гермиона кашлянула, тактично сообщив о своем присутствии, и получила в ответ недовольное выражение лица Финнигана. Осторожно подошла и, оставив между ними дистанцию в полметра, тоже присела на бортик и погрузила ступни в бассейн, чье дно и стенки были выложены лазурной плиткой. Симус выглядел так, будто про себя покрывал ее трехэтажным матом, но не хотел, чтобы его в этом уличили.       — Если пришла читать мне нотации... — Симус старался не рассматривать ее, впервые увидев в настолько откровенном виде, и стеснительно потупился. — Не надо, — он сжал кулак, которым попотчевал Малфоя, и кисло глянул на него, поморщившись.       — Симус, я всего лишь хочу, чтобы это осталось в прошлом, — печально проговорила она, мысленно оборачивая его в плед своего сочувствия, поскольку знала его трагичную историю.       — Это? — болезненно прозвучало на тон выше — слишком громко для почти пустого помещения. — Это мой папа, которого они убили! Это моя мама, которая до сих пор плачет по ночам... а я ни хрена не могу... Вот что это!       — Прости... я знаю. Мне так жаль, — она робко протянула руку в его сторону, не решаясь придвинуться ближе.       — Ты ни хера не знаешь, Гермиона, — отрезал он, уставившись на нее так, что во рту загорчило. — Твои родители живы.       — Но как будто и нет, — призналась она, сама того не ожидая, поскольку ранее о ее тайне знали лишь Гарри и Рон. Симус недоуменно нахмурил брови. — Я стерла им память, чтобы... — она беспомощно взмахнула руками. — Спасти... И теперь у них нет дочери.       Он ошарашенно открыл рот и сразу не нашелся, что ответить.       — О... чтоб меня… я не знал.       — Я не распространяюсь об этом.       Между ними воцарилось натянутое молчание, которое спустя несколько минут сдавленным голосом нарушил Финниган:       — Я не могу спать, меня преследуют всякие галлюцинации… но я не псих, — он помедлил, нервно жуя губы. — Я ведь пришел из-за тебя... думал, раз ты тут, то мне помогут... а ты, прокляни меня Моргана, защищаешь Малфоя.       Она сокрушенно покачала головой и тяжело вздохнула, ощущая болезненное давление в грудной клетке.       — Зря ты пришел сюда, Симус.

***

      Малфой даже не взглянул на нее со своего обычного места, когда она тихо вошла в его палату. Она поежилась, ощутив волнами исходившую от него неприязнь. Подошла к нему, стараясь ступать бесшумно, чтобы не злить еще больше, и остановилась на обычном безопасном расстоянии в пару метров, не решаясь сесть на подоконник.       — О манерах ты явно не слышала, — выговорил он желчно, уставившись в окно. — Не слышала, что невежливо вламываться к людям вот так без приглашения? Каждый гребаный день.       — Я… — Гермиона устало прислонилась спиной к стене, сцепив руки спереди.       Что она могла сказать в свое оправдание?       — Хотела узнать, как ты.       — Как я? — он наконец повернулся к ней, показав лицо, наполовину заплывшее бордово-желтоватым синяком. — Как видишь, чудесно, — его рука подлетела к подбородку, и выпрямленная ладонь выгнулась, словно подпирая его, а брови саркастично изогнулись. — Довольна, Грейнджер?       — Нет, — она поджала губы, испытав чувство вины, будто сама его ударила.       — Почему же, м? Это же твои дружки разукрасили меня, — протянул он насмешливо с отчетливо слышной обвинительной ноткой. — Плохой Малфой получил по заслугам, ты должна быть рада.       — Не неси чепухи. Я считаю, что Симус не прав, но понимаю его… — она задумалась, стоит ли обсуждать это с Малфоем. — Как ты выразился, «твои дружки» убили его отца, и он…       — Они мне не дружки, ясно? — огрызнулся Малфой, сверля ее горько-злым взглядом, от которого в горле застрял ком. — Это поганые мрази. Не причисляй меня к ним, поняла?       Гермиона впервые увидела, буквально нутром ощутила, ненависть Малфоя к темной стороне. В первую минуту ей показалось, что комната покачнулась от того, что ее привычный мир начал растрескиваться.       — Я не ждал другого отношения от вас, праведных святош, — подавленно объявил он. — Уходи, если думаешь, что я такой же, как…       …мой отец? Пожиратели Смерти? Волан-де-Морт?       Гермиона затаила дыхание, ожидая, что Малфой договорит, но он опять отвернулся от нее.       — Я не уйду. Не думаю, что ты похож… — она начала уверенно, но запнулась, не желая произносить вслух слов, несущих боль и разрушение даже от одного их звучания. — На них. Ты — это ты. Наши вынужденные поступки не определяют нас, Малфой, ведь мы способны переосмыслить их, выбрать иной путь…       — Мне не нужна твоя долбаная философия, оставь меня.       Почему он отталкивал ее каждый раз, когда она подбиралась к нему хотя бы на микроскопический шаг ближе? Как еж, испуганно выпускающий иглы при малейшем намеке на опасность. Малфой скрывался от нее за колючей проволокой собственных слов.       Однако, находясь рядом с ним, она каким-то непостижимым образом чувствовала себя на своем месте. С ним было чрезвычайно сложно, и он был отражением ее собственной глубинной боли, но в то же время ей становилось легче от попыток помочь ему преодолеть это нечто, разрывающее их изнутри. Гермиона не смогла бы объяснить эту странную взаимозависимость.       — Прости, что напомнила тебе тогда про Крэбба, — она постаралась плавно забраться на подоконник, но изящество явно не было ее сильной стороной. — Я не хотела бередить…       — Грейнджер, блять, — прошипел он так, будто месяцами корпел, создавая нечто прекрасное и монументальное, а она все испортила.       — Прости… — кажется, ее чертова жизнь превратилась в череду бесконечных извинений и сожалений. Отчаяние сковало грудную клетку, а под ребрами чувствовалась лишь бездонная пустота.       — Проехали, — и все же он не смотрел на нее, что ощущалось как обидное наказание.       — Ты обратился за помощью? Попросил Томаса вызвать целителя?       — Откуда ты знаешь его имя? — дождалась, его голова дернулась, и их глаза встретились. В его взгляде читалось жгучее подозрение. — Это он дал тебе ключ?       — Вряд ли он отдал бы его добровольно, — она невольно растянула губы в сдавленной улыбке.       — Так что ты сделала? Только не говори, что применила насилие?       Гермиона фыркнула, не сдержав смешка.       — Схитрила.       — Так ты слизеринка, Грейнджер? — он неожиданно оживился, что вызвало у нее приятное тепло в животе. — И как?..       — Все, отстань, Малфой, забудь.       — Что ты сделала? — не унимался он, даже подавшись вперед, к ней.       — У меня есть свои приемчики, — откуда-то из глубины прорвалось самодовольство.       Малфой хмыкнул и, опустив подбородок и приподняв брови, уставился на нее с наигранным неверием, граничащим с вызовом. Игриво? Шутливо? Почти по-приятельски. Непривычно.       — Можно тебя осмотреть? — ляпнула она, чтобы сбросить странное напряжение, и соскользнула с подоконника, протянув к Малфою ладонь.       — Что ты?..       Она склонилась над ним, вглядываясь в синяк на острой скуле, бережно коснулась подбородка, поворачивая припухшее с одной стороны лицо к себе, и Малфой нервно дернулся. По его телу прошла еле заметная дрожь, и он оттолкнул ее руку.       — Какого тролля… не трогай меня… ты даже близко не целитель.       — А там… твое тело… — она неопределенно поводила ладонью в воздухе над его грудной клеткой. — Он не бил тебя ниже?       — Если хочешь опять увидеть меня голым, так и скажи, Грейнджер, — ухмыльнулся Малфой, очевидно довольный своим остроумием. — Не нужно разыгрывать спектакль.       — Да ну тебя, — щеки сильно запекло, и она отвернулась, отступая в безопасную зону комфорта.       — Ну не зря же ты повадилась в мою палату, как лиса в курятник.       Черт, она, не сдержавшись, захихикала, как самая настоящая малолетняя дурочка от шутки взрослого крутого парня. Пришлось зажать рот ладонью.       Малфою явно нравилось ее смущать, но вскоре появившаяся было между ними легкость куда-то пропала, и он помрачнел и сник.       — Мне не нужны неприятности. Это твое заступничество, ночные визиты… Не надо привлекать ко мне внимания, ясно? — наполовину угрожающе, наполовину просительно высказал он. — Оставь меня в покое… дай уже спокойно сдохнуть в этой драккловой дыре. Мне хватает того, что со мной делают они, а тут еще ты…       — Кто они? — всполошилась Гермиона: сердце гулко застучало в груди, нервное напряжение сковало конечности. — Что они с тобой делают, Малфой?       — Неважно, — отмахнулся он. — Просто держи своего гриффиндорского кобеля на привязи. И сама…       — Не нужно, Малфой.       — Что не нужно?       — Не строй новую стену там, где остались одни развалины.       Он состроил презрительную гримасу, но вышло неубедительно.       Почему ей так важно было добиться от него положительной реакции? Будто от этого зависела ее жизнь. Гермиона могла бы завтра встать с утра и как ни в чем не бывало уйти из «солнца», чтобы забыть об этом сюрреалистическом кошмаре. Забыть о Малфое. О них всех. И заняться в конце концов своими нерешенными вопросами. Но тогда она не была бы собой.       — Что ты знаешь обо мне? — он вырвал ее из раздумий. — Ты когда-нибудь видела, как пытают маглов? Ты прошла пытки, но ты не была с другой стороны — не пытала сама, — от его слов Гермиона вся болезненно сжалась, ощущая пульсирующие покалывания в руке, на которой почти зажили ядовитые порезы, оставленные отравленным клинком Беллатрисы Лестрейндж. Ради исцеления пришлось проходить долгую терапию очищающей магией. — Иногда мне казалось, что это хуже… Я не хотел… но ни за что не поменялся бы с жертвами местами… — остекленевшие глаза Малфоя больше ничего не видели, он унесся в те воспоминания, жуткие и темные, что заставили его сникнуть и побледнеть сильнее прежнего. — Я заслужил все это…       — Послушай меня, все это в прошлом, — она импульсивно взяла его за руку, подавшись вперед, не думая, что творит. — Никто не заслуживает подобного.       Малфой взглянул на нее, словно видел впервые, и растерянно опустил взгляд на их соединенные руки. Она думала, что он вырвет ладонь из ее бережной хватки, но этого не произошло.       — Перестань делать вид, что тебе есть до меня дело, — произнес он с какой-то обреченностью.       Она чуть сильнее сжала пальцы, протестуя. Кожу стремительно покрывали мурашки, от места соприкосновения разливалось тепло, несмотря на то, что его рука была безжизненно холодной, будто память о былом ужасе промораживала его до костей.       Гермиона долго держала его за руку, пока не ощутила дискомфорт от того, что переходит незримые границы, хотя Малфой не пытался прервать контакт. Он лишь молча пялился на подоконник между ними.       — У тебя есть книги? — наконец спросил он глухо.       — Да, я взяла с собой несколько.       — Если не трудно, принеси мне хотя бы одну… пожалуйста, — его шепот казался призрачным.       Слышать от Малфоя «пожалуйста» в свой адрес было сродни чуду. Гермиона не знала, как реагировать. Она кивнула, но он не посмотрел на нее в этот момент.       — Хорошо. Завтра.       Что это сейчас было? Нормальное человеческое общение?       Сидеть напротив друг друга и играть в гляделки было непривычно. Когда Малфой выпустил ее ладонь, то поднял на нее нечитаемый взгляд. Так он на Гермиону еще никогда не смотрел. И было в этом что-то завораживающее. Серые глаза влажно блестели, и чем дольше она неотрывно вглядывалась в них, тем глубже увязала в этих бездонных омутах, серебрившихся лишь на поверхности — в глубине таилась темнота, словно покрытая прозрачным стеклом. Не выдержав накала, Гермиона скользнула взглядом ниже, рассматривая прямой аристократический нос, заостренный подбородок, следом перешла на невероятно рельефные скулы, избегая области глаз, и, позволив себе шалость, мысленно погладила чуть взъерошенные белые пряди.       Малфой больше не походил на прилизанного маменькиного сынка, обласканного заботой и избалованного отцовскими деньгами и привилегиями. Он, скорее, выглядел как сирота. Как путник, оторванный от дома и затерянный в суровой пустыне жизни. Их глаза вновь встретились, и, возможно, Драко прочел ее мысли на бесхитростном лице, потому что неодобрительно качнул головой, на мгновение поджав челюсть.       Она поняла его без слов, отчего ее внутренности словно скрутились в тугой жгут.       Зачем тебе это, Гермиона? Ну зачем?