5. Поттер или Уизли?

      Со следующего дня Гермиона начала собирать информацию. Было проблематично незаметно знакомиться с пациентами и опрашивать их, не привлекая внимания, поскольку миссис Мейзел зорко следила за всеми, а санитарка Миллер приглядывала за Гермионой, верно, не без распоряжения своей начальницы. Содержащиеся в отделении волшебники были нелюдимы и особо неразговорчивы с героиней войны, возможно, потому что она вылетела с местных собраний, вновь став нежелательным лицом, но уже не в рамках страны, а лишь отдельного учреждения.       После обеда, нарушив ее покой, в палату без стука ворвался малфоевский надзиратель и, несмотря на ее деланное возмущение, с нетерпеливым предвкушением стал рыться в ее вещах, желая уличить ее в краже. Конечно, Гермиона знала, что именно он ищет, и ее сердце тревожно трепыхалось в груди, но она не подавала вида. Пока он копался на полках ее прикроватной тумбочки и, приподняв матрас, прощупывал пространство между ним и каркасом кровати, она, сложив руки на груди, стояла у двери с видом поруганной чести.       — Мистер Грин, я вызову санитарку, — заявила она, чтобы сбить с его лица выражение полной уверенности в своей правоте, — не думаю, что, если инцидент дойдет до доктора Славича, его оставят без внимания.       — Никого ты не вызовешь, — бросил он, встряхивая покрывало, — тебе самой есть, что скрывать, так ведь?       Она фыркнула, изобразив крайнее раздражение, хотя он действительно нервировал ее больше, чем она ожидала.       Обыскав палату, благо прятать вещи здесь особо было негде, Томас уставился на нее с подозрением, словно пытаясь прочитать нужную ему информацию у нее на лбу.       — Если вы закончили, покиньте мою палату, мистер Грин, — выговорила Гермиона деловым тоном, — я должна готовиться ко сну...       — Я не мог потерять его, — пробубнил он растерянно. — Сраный выговор от начальства... Должно быть...       Он шагнул в ее сторону, и она напряглась. Когда Томас оказался перед ней, она уже открывала дверь, но он прикрыл ту, пресекая бегство, и навис над Гермионой, оставив между ними пугающе небольшое расстояние.       — Где он?       Ладони Грина прижались к ее бедрам в районе карманов, и она пискнула, потеряв дар речи. Он мазнул по ткани пижамных штанов руками и выругался, расширив глаза.       — Простите, мисс Грейнджер, — промямлил Грин сконфуженно, изменившись в лице. — Мерлиновы кальсоны… приношу вам свои извинения, мисс Грейнджер, я не хотел... Прошу вас, не доносите на меня руководству… мне конец, — взмолился он, вызвав у нее злорадство.       — Немедленно покиньте палату, и мы будем считать инцидент исчерпанным, — сказала она благосклонно, смакуя его панику, — и больше никогда не приближайтесь ко мне, иначе я доложу о вас прямиком в аврорат. Мой лучший друг Гарри Поттер...       При упоминании Избранного бедный санитар впал в отчаяние и несколько раз попросил у нее прощения, после чего как ошпаренный вылетел из палаты, а Гермиона так и осталась стоять с поднятыми в испуге руками.       Она выдохнула, как только поспешные шаги в коридоре стихли. Невольная улыбка растянула ее губы, и ладонь прижалась к груди, отчего ключ, спрятанный в подкладке бюстгальтера, вжался в мягкую плоть. Не зря Гермиона носила его с собой.

***

      С наступлением ночи она использовала ключ по назначению и снова застигла Малфоя сидящим на подоконнике в грустной задумчивости. На этот раз он не удивился ее визиту, но и энтузиазма, конечно же, не выказал. Он был погружен в собственные мысли и успешно игнорировал ее, пропуская ее слова мимо ушей, будто она была лишь назойливой мухой. Час или два они сидели в полной тишине, пока эта ситуация не начала казаться привычной, почти нормальной. То же самое повторилось и на следующий день, только при появлении Гермионы Малфой ходил по своей палате, словно загнанный зверь. Заметив ее, он остановился и забрался на кровать, бросая ей вызов. Как она теперь поступит? Ее не отпускало ощущение того, что это он ее изучает, он проверяет ее намерения и пытается понять мотивы, а вовсе не она тут является исследователем.       Гермиона забралась на подоконник, заняв его место, и какое-то время смотрела на улицу, представляя, что Малфой мог бы чувствовать, сидя тут, о чем думать. Когда она решила, что он уже уснул, и собралась уходить, Малфой подал голос. Тихий и призрачный. Словно эхо из прошлого.       Они говорили на отвлеченные темы, не глядя друг на друга, и ей не верилось, что это действительно происходит. Вспоминать школьные годы было опасно, еще опаснее говорить об общих знакомых, что были либо врагами одному из них, либо пострадали в войне между враждующими сторонами, к которым относились Гермиона и Малфой. Два лагеря. Два мира. Две противоположные идеологии.       Было так странно обсуждать технику последовательной трансфигурации или теорию Арчибальда Кельмана о единстве и бесконечности магической силы, что была оспорена многими уважаемыми волшебниками современности. Гермиона как человек с сильным критическим мышлением не верила в то, что невозможно было доказать, но Малфой убеждал ее, что многие вопросы всего лишь недостаточно изучены, и не следует отметать возможности. В какой-то момент ей показалось, что она вернулась в дискуссионный класс, где они со старостами и лучшими студентами Хогвартса проводили дебаты на важные спорные темы. Гермиона так увлеклась, что забылась, и, бросив взгляд на собеседника, опешила, рассмотрев его скрытое в тени лицо.       Они попрощались, испытывая обоюдную неловкость, и странно окрыленная и сбитая с толку Гермиона вернулась к себе и еще долго не могла заснуть, прокручивая в голове их беспрецедентную беседу. Она не могла не признать, что Малфой удивил ее неожиданными познаниями в тех областях, что казались ей недоступными для рядовых однокурсников. Драко Малфой точно не был типичным выпускником Хогвартса, он даже не закончил его.

***

      Гермиона не давала себе отчета в том, что проводит больничные дни по инерции, с нетерпением ожидая ночи, поскольку тогда все менялось. Она шла в палату номер пятьдесят два и попадала в параллельное измерение. Это состояние трудно было объяснить — ее непреодолимо влекло в конец коридора, где за дверью ее ждал самый непредсказуемый собеседник. Невозможно было предвидеть, как он поведет себя на этот раз.       Снова зайдя к Малфою после отбоя без стука, дабы не шуметь, она не обнаружила его в темной комнате. И испытала неожиданный страх, что больше его не увидит. Это новое неопределенное чувство пронизало ее и парализовало на несколько секунд, пока из ванной не послышался плеск воды. Гермиона выдохнула и подошла к двери, за которой явно находился ее ночной собеседник. Она остановилась в шаге от цели и сдержалась от того, чтобы импульсивно потянуться и повернуть ручку, — проверить, там ли он, все ли у него в порядке?       Черт, о чем я думаю?       Дверь скрипнула, и в проходе появился Малфой собственной персоной: обнаженный торс блестел от влаги после душа, на бедрах красовалось белое махровое полотенце, белоснежные волосы выглядели идеально, как после тщательной укладки. В первую секунду при виде нее он опешил, но мигом собрался и преобразился в лице: бровь изогнулась, уголок губ дернулся вверх, явив самодовольную ухмылку, глаза чуть сузились, впившись в Гермиону с цепким интересом.       — Пришла за мной подглядывать?       После короткого замешательства оттого, что ее почти застукали на месте преступления, она не сразу нашлась, что ответить.       — Я лишь…       — Да я понял, что ты жить без меня не можешь, Грейнджер, — сегодня он вел себя иначе: то ли душ взбодрил его, то ли Гермиона спровоцировала его на что-то, похожее на флирт?       — Малфой, я думала, ты пропал...       — Беспокоишься обо мне?       Она решила промолчать, чтобы не усугублять ситуацию, и еле сдержала смешок, закатив глаза.       Малфой уверенно прошел к кровати, повернулся к Гермионе спиной и остановился.       — Ну смотри, раз уж так хочешь.       Как ни в чем не бывало он сдернул с себя полотенце и швырнул его на постель, где лежала пижама. Худощавое, но жилистое вытянутое голое тело, призрачно бледное в тусклом свете луны. Аккуратные мужественные ягодицы. Спина, напоминающая треугольник: плечи казались широкими за счет узких талии и бедер. Длинные стройные ноги и руки. Гермиона не собиралась смотреть, но не могла оторвать глаз, хотя должна была.       — Нравится? — спросил он, повернув к ней лишь голову и поймав ее блестящий взгляд. Кажется, ему было в удовольствие красоваться перед ней голышом.       — Что? — ее щеки запекло, когда их взгляды встретились. Она потупила глаза в пол, вдруг поняв, что стоит и разглядывает его тело с открытым ртом.       — Нравится то, что ты видишь, Грейнджер?       — Я… нет… прости, я… — драккл, это ее невразумительное блеяние наверняка выглядело жалко. Она посмотрела на Малфоя с искренним раскаянием.       — Хватит мямлить. Раз пришла и пялишься на меня, не будем ходить вокруг да около… — рассуждал он, натягивая штаны, после чего повернулся к Гермионе, указав на койку, — иди сюда.       — Что? — она вспыхнула не хуже сухого хвороста в костре. — Я не совсем понимаю…       — Зачем ты снова пришла ко мне, Грейнджер? — он провел рукой вдоль своего тела сверху вниз с самодовольным видом. — Если за этим, ложись.       — Черт! — раздосадованно воскликнула она, не веря своим ушам. — Малфой, как ты мог подумать?.. — ее глаза расширились.       — Не строй из себя святую простоту, — он подмигнул ей, присев на кровать и похлопав ладонью рядом с собой. — Никто не узнает, Грейнджер. Это будет наш с тобой секрет, — его лицо светилось коварством, и она, наконец, увидела в нем прежнего гадкого Драко Малфоя.       — Ты!.. Ты такой!.. — Гермиона не могла подобрать слов, почти рыча из-за захлестнувшего ее негодования. — Ты просто мерзкий испорченный извращенец...       — Разве я предлагал тебе что-то извращенное? Мы еще не обсуждали, что ты любишь, — ухмыльнулся он почти лениво, возможно, даже немного грустно. — Я открыт к предложениям.       Гермиона импульсивно подлетела к его кровати, тяжело сглотнув от вида его голого торса, хотя для нее лицезрение мужского тела было не в новинку, ведь она месяцами скиталась вместе с Гарри и Рональдом, живя в общей палатке, но это ощущалось иначе.       — Уф, какой же ты гнусный, — она замычала от бессилия, густо покраснев. Щеки пекло от стыда и гнева, и это было невыносимо. Кажется, у нее поднялось давление и, возможно, даже температура. Голова слегка затуманилась, в то время как Малфой спокойно сидел и выжидающе смотрел на нее так, будто она ему давно задолжала.       — Не хлопнись в обморок, Грейнджер.       — Пошел ты, Малфой! — она резко развернулась, готовая бежать прочь от одной мысли о том, что он мог бы с ней сделать. Ее богатое воображение мигом нарисовало картинку-визуализацию, где Гермиона с криками отбивалась от хищного слизеринца. Как известно, бывших слизеринцев не бывает. Ей пришлось признаться себе, что она имела предубеждение против выпускников змеиного факультета, обоснованное, но все же спорное. Они настораживали ее (не хотелось бы говорить, что откровенно пугали) вопреки доводам разума.       — Стой, Грейнджер, — его тяжелый вздох походил на реакцию древнего старца на бестолковое поведение глупого юнца. — Ты правда подумала, что я это всерьез?.. — в его тихом тягучем голосе отчетливо слышалась насмешка, несмотря на то, что он по-прежнему звучал тускло.       Она остановилась, как вкопанная, и повернулась к нему, сузив глаза.       Малфой с беззаботным видом застегивал пижамную рубашку на груди, словно потеряв к Гермионе всякий интерес.       — У тебя раздутое самомнение, или ты все же боишься меня? — спросил он, но было не похоже, что ответ ему действительно необходим. Скорее, он делал вид, что и так знает.       — С какой стати? — новая волна возмущения смешалась с уязвленностью. Только Малфой мог оскорбить ее подобным изощренным способом — разыграть театральную сцену и показательно отказаться пачкаться о грязнокровку. Почему ее это вообще волновало? Он привел Гермиону в смятение трижды за короткое время.       — Можешь думать обо мне что угодно, Грейнджер, но ты в любом случае ошибаешься.       Это было похоже на вызов, обвинение и головоломку одновременно. Ее мозг окончательно взорвался, а под кожей кипел неоправданный гнев, который стремительно перетекал в нечто иное. Любопытство? Малфой подловил ее на крючок, черт знает как. Ей захотелось доказать ему что бы то ни было — она еще не была уверена в том, что именно, но уже готова была вступить в игру.       — Да ну? — забравшись на постель и сев по-турецки, она скрестила руки на груди, дабы хоть как-то скрыть эмоциональное бурление, которое он в ней запустил.       — Зачем ты пришла? — теперь по его подавленному тону стало ясно, что этот вопрос его волнует, хоть бледное вытянутое лицо и осталось показательно бесстрастным.       — Я уже говорила…       — Можешь оставить эту спасательную браваду для своих фанатов, — его недоверие обескураживало. Или это было предвзятое отношение? Издевка? Она не знала, как реагировать, ведь привыкла отвечать неприязнью на неприязнь. Однако теперь Малфой изменился: несмотря на его попытки держать марку, Гермиона чувствовала, что он уже не тот, кто безжалостно жалил ее «паршивой грязнокровкой» в школьные годы. Потрепанная малфоевская оболочка, казалось, содержала в себе лишь труху. При ближайшем рассмотрении он выглядел как всего лишь руины собственной былой жизни. От него веяло тоской, и в таком состоянии он вряд ли мог причинить ей вред.       Ощутив его состояние, Гермиона успокоилась. Ей стало даже стыдно за свою панику, возникшую на ровном месте. Мерлин, стоило ей вглядеться в его потухшие глаза, напомнившие осколки стекла от выбитых взрывом стрельчатых окон Хогвартса во время битвы, как страх отступил. Осталась лишь смутная тревога. Как ни странно, за Малфоя.       — Тебя не должно быть здесь, — произнесла Гермиона тихо, когда он отвел взгляд, поняв, что она прочла в нем слишком много.       — Как и тебя, — парировал он, видимо, по привычке. — Снова ничья.       — Прекрати, — уголки ее губ дернулись в грустной улыбке. Губы задрожали, а к глазам почему-то подкатывали слезы, хотя она думала, что выплакала все на могилах павших в битве за Хогвартс.       Малфой вальяжно устроился напротив, прислонившись к спинке кровати. Между ними оставалось расстояние в длину больничной койки, их тела не соприкасались, поскольку оба подобрали ноги, увеличивая расстояние, но это все равно ощущалось как интимная близость. А темнота, слабо разбавленная тусклым светом лунной ночи, проникающим сквозь окно, только усиливала ощущение.       — Если ты скажешь мне то, чего я знать не должен, — протянул он, снова провоцируя ее, — может быть, я сжалюсь и тоже отвечу на пару твоих вопросов.       — Как щедро, Малфой, — не удержалась она от шпильки и прикусила язык. — По рукам. Условие?       — Кто не отвечает, тот снимает предмет одежды.       — Ты издеваешься? На мне всего-то… — она запнулась, вновь ощутив жар под кожей на скулах.       — Опять повелась? — ухмыльнулся Малфой, но как-то беззлобно, непривычно. Иначе, чем раньше, в их школьные годы. И Гермиона поймала себя на мысли, что ему идет его фирменная ухмылка: уголок губ приподнят, бровь насмешливо изогнута с той же стороны, глаза из-под густых ресниц смотрят пронзительно, словно знают о ней все. Такая ухмылка была только у него одного.       На черта я думаю об этом?       Гермиона тряхнула головой.       — Предлагай сама, Грейнджер, — прозвучало крайне снисходительно.              А мог ли он говорить иначе?       Скорее всего, высокомерие и самодовольство были растворены в его чистой благородной крови. Эта мысль пронзила ее неожиданным озарением. Малфой получил свой эмоциональный багаж в наследство вместе с фамилией. Его мировоззрение и поведение были предопределены. Но Гермиона никогда всерьез не задумывалась об этом, предпочитая автоматически видеть врага в том, кто вел себя соответственно, кто противоречил ее ценностям. Может, и Малфой видел в ней лишь ту, кем она являлась в его мире? Помехой чистокровному господству. Его научили смотреть сквозь грязное стекло. Естественно, он видел только грязь.       — О чем задумалась?       Она взглянула на него другими глазами, словно запотевшие линзы ее очков протерли. Наверняка на ее лице отразилось какое-то новое выражение, поскольку Малфой насторожился.       — Что ты задумала, Грейнджер? Выглядишь подозрительно.       — Испугался? — наверно, можно было принять ее интонацию за попытку заигрывания. — Кто не отвечает, тот открывает штрафной секрет.       — Это нечестно! — его тихое возмущение прозвучало почти по-детски, зато он оживился. — Чем тебе не пытка сывороткой правды?       — Тебя проверяли?.. — выдала она, прежде чем успела обдумать свои слова.       — Мы уже начали? — моментальное охлаждение его тона задело ее. По неясной причине Гермионе хотелось поднять ему настроение, вернуть былой задор. Возможно, она элементарно не выдерживала настолько подавленного состояния Малфоя. Вероятно, узнав в нем себя?       — Да, это первый вопрос, — нашлась она.       Малфой как-то тяжело вздохнул, стараясь быть беззвучным, и еле заметно поморщился.       — Да, в гребаном аврорате, — опустив голову, он скрыл от нее и поникший взгляд. Голос стал глухим, словно воспоминания причиняли ему боль. — Они хотели выбить из меня все еще до слушаний.       Выбить?       Гермиона гордилась тем, что подмечала малейшие оттенки смыслов, анализируя лексику собеседника. Любое неосторожное слово могло дать больше сведений, чем хотел выдать человек.       Она должна быть осторожной. Малфой — минное поле, и, если Гермиона скажет что-то не то, тут же подорвется, и на этом их разговор закончится.       — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через…       — Грейнджер! — он поднял руку с раскрытой вертикально направленной ладонью, будто пытался закрыть Гермионе рот, хотя сидел слишком далеко от нее. — Давай не будем разводить сопли… Я прекрасно знаю, что всем вам не жаль…       Она уже было начала пылкую речь, чтобы возразить, но он угрожающе сжал пальцы в кулак на весу, демонстрируя свое право договорить, не будучи перебитым, и покачал головой.       — …и мне не жаль…       Гермиона поджала губы.       — Тогда это было вопросом выживания, — Малфой взглянул на нее испепеляющим взглядом, говорившим больше любых слов, и ее сердце невольно сжалось. — Я виноват, так что получаю то, что должно… вот и все.       — Малфой… — жалостливый шепот, подобный прикосновению руки поддержки.       — Моя очередь, — прочистив горло, хрипло провозгласил он. — Поттер или Уизли?       Гермиона напряглась всем телом, нахмурив брови. Неприятный холодок забрался под пижаму, покалывая кожу повсюду.       — Парни на Слизерине делали ставки, но так и не узнали итог, — мрачно объявил Малфой, смакуя каждое слово. — Так кто из них, Грейнджер?       Она открыла рот, глядя на него с горьким недоверием, и закрыла, опустив глаза, поскольку точно знала, что он имел в виду. Унизительно. Как она могла подумать, что Малфой будет вести честную игру и не воспользуется шансом поглумиться над ней? Это было бы немыслимо.       — Лучше ответь на этот вопрос, потому что штрафной будет позабористее, — мстительная нотка в его тоне больно уколола ее в самое ранимое место — наивную веру в людей, — это я тебе обещаю.       Малфой проверял ее? Спасует ли она или выстоит? Гермиона сама пришла к нему в поисках ответов, и он абсолютно в праве был потребовать взаимной откровенности. Любопытство сгубило кошку. Гермиона всегда любила ходить по краю и ради информации готова была пойти на немыслимые жертвы.       — Не мог бы ты уточнить… — с надеждой выдавила она, отчаянно краснея. — Что ты подразумеваешь?..       — Не строй из себя дурочку, тебе не идет, — сомнительный комплимент от Малфоя и грел, и раздражал одновременно. — Кто из них был твоим первым, Грейнджер?       Она не заметила, как начала нервно теребить пальцы, закусывая губу. Черт, Гермиона выдавала себя с головой. Воспоминания переполнили ее, беспощадно атакуя с бешеной скоростью. Недавнее прошлое воскресло и пронеслось перед глазами, вызвав горечь и неприятное жжение внутри.       После победы в войне мир не стал радужным и безопасным в одно мгновение. Встретив утро нового дня в свободной магической Британии, Гермиона обнаружила развалины на месте Хогвартса, трупы знакомых и друзей в Большом зале и испытала кромешный ужас потери. Словно протрезвев, она узрела масштабы бедствия, и скорбь обрушилась на нее каменной глыбой. Пока они прятались по лесам в поисках крестражей и воевали за свободу, важна была лишь конечная цель. Однако, стоило достичь ее, как стала очевидна баснословная цена. Потрясение от этого осознания могло бы задавить ее, но, как всегда, не было времени остановиться и прочувствовать. Гермионе с Гарри и Рональдом не суждено было почивать на лаврах. Не было громкого праздника в их честь. Не было всеобщего ликования. Не было блестящей победы.       Было бесконечное траурное молчание. Боль в каждом встречном взгляде. Сожаления о том, что не удалось спасти. Бесчисленные похороны. Восстановление Хогвартса. Хотя бы каменных стен, поскольку вернуть дух поверженной школы вряд ли когда-нибудь удастся. А уж восстановить психику участников битвы — и подавно.       Трио вынужденно сблизилось за время своей великой миссии, но после смерти Волан-де-Морта их дружба растрескалась по тем пропоротым борьбой ранам-линиям, которые испещрили ее вдоль и поперек. Гарри отдалился от них, замкнувшись в себе, и его можно было понять. Гермиона с Роном не находили себе места и чувствовали себя беспомощными из-за невозможности помочь другу.       В первое время все трое оставались в Хогвартсе, пытаясь внести посильный вклад в восстановительную работу, организованную Макгонагалл. Днем Гарри выполнял свою часть, будучи нелюдимым и немногословным, а вечерами пропадал, и Гермионе с Рональдом приходилось оставаться вдвоем. Преодолевая неудобство и дискомфорт, они сосредоточились друг на друге, словно так и должно было быть. Рон горевал по Фреду, и она как верная соратница старалась поддерживать его, как могла, хотя оба были истерзаны и разбиты. Ища опоры и успокоения друг в друге, они проводили ночи вместе, часами лежа в траурной тишине в спасительных объятиях, забываясь к рассвету. Их близость была, скорее, актом отчаяния, чем любви. Она казалась чем-то предопределенным и неизбежным, чем-то необходимым для заглушения боли. Это был первый раз для них обоих. Неуклюжий, некомфортный и ни разу не романтичный. Терпимый, как она про себя отметила, решив, что иначе и быть не могло в сложившихся условиях. Гермиона думала, что так же обескураживающе бывает у большинства молодых людей — вполне нормально для первого опыта. Дальше должно было стать лучше, но стало хуже. Неудобство между ними с Роном росло, а желание повторять попытки наладить интимные отношения падало. Тем более, что это казалось неуместным при том, что семья Уизли длительно находилась в глубоком трауре, а Гарри совсем отдалился от всех них.       В какой-то момент Гермиона сдалась, что-то внутри нее надломилось, и она вызвала Рональда на откровенный разговор и попыталась донести до него свою позицию мягко и щадяще. Они не могли быть вместе: это было противоестественно. В конце концов она поняла, что воспринимает его как родного человека. Брата. Друга. Родственника. Кого угодно, но любимого мужчину она в Роне не видела. Естественно, это был тяжелый удар для него. Он буркнул что-то невразумительное и надолго замкнулся в себе. Ей пришлось по крупицам восстанавливать их отношения, но вернуть былой уровень дружбы ей, конечно, не удалось.       — Грейнджер, ты там уснула?       Она молчала еще минуту, собираясь с силами, и, не поднимая глаз, шепнула, надеясь, что Малфой не расслышит:       — Рон.       — Блять! Нет! — разочарованно воскликнул он, словно она нанесла ему личную обиду. — Фу, только не Уизли! Фу, Грейнджер, я был о тебе лучшего мнения.       Удивившись его бурной реакции, Гермиона невольно взглянула на него, прижав холодные ладони к пылающим щекам, забыв, что полутемень в палате скрывает ее. Она видела лишь черты Малфоя и ловила проблески его эмоций, но цвета тонули в тенях. Он тряс головой и морщился, будто жевал кислый залежалый лимон.       — Поттер — уже задница, но хотя бы понятно. Спать с Избранным почетно, но с этим ушлепком Уизли — верх…       — Хватит, Малфой! — она повысила голос, изрядно охрипший и просевший, ее начало трясти.       — Пиздец, Грейнджер.       — Я ухожу, — она почувствовала себя до крайности уставшей и измученной, не способной элементарно встать с места. Часть ее с ужасом соглашалась с Малфоем: он был прав. Другая часть протестовала. А третья хотела сбежать от болезненного разговора.       Гермиона хотела сбежать от себя самой. Возможно, поэтому она пустилась в авантюру с Мунго. До этого момента она не задумывалась о своих мотивах. И теперь, сидя напротив Малфоя, дрожа от негодования, она осознала, что скрылась в стенах больницы от вороха нерешенных проблем, давящих на ее хрупкие плечи.       — Не смею задерживать, — он словно наказывал ее за правду.       — Но скажи мне, в свою очередь, — она мстительно подняла на него слезящиеся глаза, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Кто она? Твоя первая?       — Ни хера! Мы уже квиты, — возмутился он.       — Ничего подобного, — Гермиона включила свое несгибаемое упрямство и решила добиваться ответа до последнего. — Кто она или, может быть, он?       — Что за на?.. — Малфой захлебнулся эмоциями, поперхнулся и выпучил на нее глаза. — Ты совсем?.. — он беспомощно замахал руками, почти вызвав у нее жалость. Почти.       — Паркинсон?       — Проваливай, Грейнджер!       — Нотт?       — Я сказал, вали отсюда! — сиплый озлобленный выкрик вполне мог перерасти в рукоприкладство — от Малфоя волнами исходил гнев. Она не знала, чего от него ожидать, когда наконец-то растормошила его, хоть и очевидно жестоким способом.       — Забини? — Гермиона карикатурно изобразила шок.       — Ты нарываешься? — он вскочил с места, и она, как по команде, быстро слезла с постели, в мгновение ока оказавшись у двери.       Малфой остался стоять у кровати, тяжело дыша. Кажется, он не собирался гнаться за ней, лишь яростно сверлил взглядом.       — Только не говори, что это Крэбб или Гойл.       — Ну ты и сука!       Гермиона выскочила за дверь раньше, чем выругавшийся Малфой смог бы ее настичь. Она на цыпочках прокралась по коридору обратно к себе и только тогда, с облегчением прислонившись к холодной стене собственной палаты, с леденящим ужасом вспомнила, что Крэбб мертв. Сгорел заживо в Выручай-комнате.       Идиотка.