8. Не нарывайся!

«Гермиона, ты упряма и вряд ли послушаешь, но я должен предупредить.

Будь осторожна. Это первое и главное, что хочу сказать. Странно слышать это от меня, да? (ха-ха)

И все же. Не нарывайся, прошу тебя. Не действуй одна. Я пришлю Рона, Джинни, приду сам. По одиночке — чтоб не вызывать подозрений. Передавай сообщения, но не лезь на рожон.

Помни, у тебя есть мы. Не рискуй (да, я ворчу как дед, но и ты так делала)! Если запахнет жареным, я сразу вытащу тебя оттуда. Кингсли на нашей стороне, а это целое Министерство. Аврорат за мной.

Кстати о нем.

Робардс скрытен, т.к. опытен — сохранить пост после войны с Пожирателями — это тебе не шутки. К слову, их он на дух не переносит, как и их семьи. Говорят, ненавидит люто, так что соваться к нему с вопросами о Малфое, как лезть в пасть дракона. Но я рискнул. И он был подозрительно немногословен. Сказал лишь, что это секретная информация (у него нет полномочий). Касается Визенгамота, а Аврорат — лишь посредник — поставщик подозреваемых. Отослал меня в архив, а там ничего нет. Но он обещал взять это дело в разработку, когда появится «твердая почва».

Не переживай, все будет хорошо. Это совсем не твоя забота — разбираться с качеством лечения в Мунго. Надеюсь, вскоре ты позволишь мне забрать тебя оттуда? Ты свое отвоевала, Гермиона.

P.S. Конечно же, сладости и твой любимый фисташковый круассан от Рона. Он очень беспокоится о тебе. Мы все.

Мальчик-которого-ты-спасла,

навеки твой должник, Гарри.»

      Письмо было наполнено теплом, но не полезной информацией. Гарри, ее милый Гарри, был так умилительно добр в своей наивной простоте, считая, что мир преобразился, и теперь им открыты все двери. Однако Гермиона знала, что авроры не могут заявиться в Мунго без веского повода, а между строк она прочла, что собственно и не хотят. С ней еще не случилось ничего столь незаконного, чтобы можно было подать заявление. Без основания они не имеют права проводить обыск, тем более, допрашивать персонал — они даже не знают, что искать. Ей нужны были какие-то улики, зацепки, хотя бы воспоминания, которые можно будет предъявить в качестве доказательств.       Она аккуратно развернула мерцающую серо-бурую мантию-невидимку и, закутавшись в нее, посмотрела вниз — тело исчезло. Верный Гарри был, как прежде, верен своему слову. Приятное предвкушение от предстоящего риска забурлило в крови адреналином.

***

      Следующую неделю Гермиона посвятила осторожному неспешному исследованию солнечной дурки на предмет выявления пятен на солнце. В свободное время она, скрывшись под мантией невидимости, крадучись обходила этажи и открытые помещения в поисках любых зацепок и прислушивалась к разговорам пациентов и персонала. Первое, что удалось выяснить, — отделение стерильно, как и положено быть больнице. Во всех смыслах. Нигде не встречалось ничего подозрительного. Доступные помещения были чисты, выглядели типично и не вызывали вопросов. Персонал вышколен и строг. Пациенты заняты собственными потребностями. И, на первый взгляд, все было в порядке. Но не будь она Гермионой Грейнджер, если не докопается до истины. Поэтому дежурство у кабинета доктора Славича стало одним из пунктов ее распорядка дня.       Посетители или подчиненные захаживали к руководителю отделения довольно редко, в основном управление велось через заместителя Мейзел, которая посещала кабинет как минимум раз в день. Гермиона не смогла бы сказать точнее, поскольку не имела возможности обеспечить постоянное наблюдение за объектом. Ей не хватало помощника для слежки. Просочиться в обитель Славича удалось лишь раз, и то ей пришлось подговорить мисс Марчбэнкс постучаться к нему и обратиться с сущим пустяком, чтобы выманить наружу. Гризельда без лишних расспросов согласилась участвовать в авантюре и, сославшись на присутствие призрака своего бывшего возлюбленного в отделении, попыталась вывести доктора в коридор, но он, сохраняя хладнокровие, вызвал миссис Мейзел. Та с видом адского цербера отчитала старушку и собиралась выпроводить вон, но Марчбэнкс артистично хлопнулась в обморок, забившись на полу в конвульсиях. В суматохе с участием еще двух санитаров Гермиона скользнула в кабинет и притаилась в углу, почти не дыша. Проблема была в том, что Славич так и не сдвинулся с места, молчаливо восседая за своим столом, будто на древнем заколдованном троне, что нельзя было покинуть ни в коем случае.       Гермионе пришлось ждать часа два, притворяясь предметом интерьера, пока Симус не устроил в назначенный момент шум за дверью по ее просьбе, тогда Славич наконец вышел, оставив проход открытым, и она юркнула в коридор. Добралась до своей палаты и отдышалась, вдоволь глотая воздух ртом, поскольку старалась прикинуться бездыханным трупом при докторе. Она ни черта не добилась, но не могла пропустить ужин, дабы не вызывать подозрений.       Слежка за Мейзел так же ничего по существу не давала. Присцилла не сидела на месте, согласно графику передвигаясь по отделению, контролируя его работу, будто то были ее личные владения — королевские угодья. Она проводила свои абсурдные собрания, третируя пациентов, и дрессировала персонал, придерживаясь при этом образа святой — строгой, но справедливой сестры милосердия. И, черт возьми, смотрелась в нем органично. Крайне сдержанная, подавляющая лишь взглядом — без лишних слов. Только однажды Гермионе удалось расслышать, как заместитель руководителя натаскивала санитарку Миллер следить за своей подопечной внимательнее.       — Девчонка слишком умна и любопытна. Лезет не в свое дело, — отчеканила она, умело сдерживая неприязнь и возмущение. — Не оставляй ее без присмотра.       — Я делаю все, что в моих силах, — жалобно ответила Серена, виновато опустив голову.       Мейзел прожгла ее уничижительным взглядом и отослала прочь.       К счастью, юной Миллер больше нравилось пить чай и сплетничать со своей закадычной подругой — смешливой санитаркой Кларксон, поэтому Гермиона имела некоторую свободу передвижений.       Когда на первом этаже за лабиринтом коридоров обнаружилась металлическая с виду непробиваемая дверь, ведущая в подвал, стало ясно, что, если тут что-то и скрывали, то оно находилось именно там. Под замком, а скорее всего, под мощными запирающими чарами.

***

      Гермиона даже представить себе не могла, что устроит в стенах солнечного отделения подпольный книжный клуб в составе двух человек. И вторым будет Драко Малфой. Тот, с кем она не собиралась находиться в непосредственной близости никогда в жизни. Но теперь находилась каждую ночь. По собственной воле.       День за днем они все больше узнавали друг друга, находя новые точки соприкосновения. Малфой подхватил эстафету театрального чтения: они выразительно декламировали сказки по очереди, а потом сошлись на том, что стоит читать по ролям, склонившись над книгой вдвоем и соприкасаясь плечами, что вызывало у обоих непрошеное волнение и мурашки по коже. Между ними привычно зависал волшебный светоч, придавая действу романтический флер, и Гермиона никак не могла избавиться от мысли, что совершает нечто неуместное, развлекая Малфоя и получая удовольствие от их тайных, неоправданно интимных встреч. Однако отказаться от этого было выше ее сил. Он оказался занимательным и остроумным собеседником, чье мнение ей было действительно интересно, а в ее случае это редкость. Практически бесценный дар небес. Поэтому вскоре они перешли на сборник произведений Джека Лондона, одного из любимейших ее писателей. И Малфой, надо отдать ему должное, не отказался изучить магловскую литературу.       С ним было крайне увлекательно обсуждать идеи и смыслы, заложенные в очередной истории, критиковать нелогичное или слишком отвратительное поведение персонажей и искать сюжетные огрехи и удачные повороты. В главном они сходились, а в частностях дискутировали, наслаждаясь процессом. Ей было интересно общаться с Малфоем. На равных. Не просто общаться, а вести полемику, приводить аргументы, не скатываясь в ссору. Спорить, соглашаться. Высказывать мнения и выявлять общее и различное. При том, что она могла на многое открыть ему глаза, а он мог показать ей иную точку зрения. Еще ни с кем у нее не было подобного контакта. Это был интеллектуальный экстаз.       Гарри и Рон доверяли ей в интеллектуальных вопросах и слепо соглашались, спорили лишь по бытовой части, но опять же в итоге переваливали ответственность на нее. Она составляла графики дежурств и разрабатывала планы операций, она принимала решения, касающиеся их выживания. Гарри был идейным лидером — их сердцем — движущей силой, а она была мозговым центром. Поттер указывал путь, Грейнджер корректировала маршрут. Уизли был их фундаментом, на котором все трое держались. Без него они чувствовали себя обездоленными и лишенными опоры. Это ощущение не поддавалось объяснению, но Рон был неотъемлемой частью их команды, скрепляющим клеем.       В Хогвартсе она не могла обсудить с друзьями даже домашнее задание, вместо этого ей приходилось делать его за троих — так им было плевать на учебу. Малфой же очевидно учился самостоятельно, и давалось ему это по всей видимости легко. Поскольку из его речей становилось ясно, что он обладает знаниями примерно на том же уровне, что и она.       Ее разум, ее эмоции, ее тело оживали рядом с ним. То, что должно было происходить с ней от близости с Роном, теперь происходило наедине с Малфоем — внутри нее против воли все бурлило и искрилось, запуская естественные процессы организма, те природные механизмы, что вступают в силу во время инстинктивного влечения к представителю противоположного пола, которого так называемое нутро выбрало как объект вожделения.       Гермиону пугало это состояние, которое она могла сравнить лишь с варкой сложного зелья. Сначала вода закипала в чугунном котле на медленном огне, потом при добавлении нужных ингредиентов постепенно меняла цвет и консистенцию, давая активную реакцию и превращаясь в жидкость с особыми свойствами. С ней происходило то же самое. Малфой влиял на нее как искусный зельевар: он интуитивно регулировал силу огня, незаметно доводя ее до кипения, а, подбрасывая ей свои острые фразочки и фирменные ухмылки, совсем не оставлял ей шанса не превратиться в вязкое варево.       Гермиона бы многое отдала, чтобы увидеть, каким преподавателем по зельеварению он мог бы стать. Этот предмет очевидно был создан для Драко Малфоя.

***

      В конце недели Гарри навестил ее снова, принеся книги, которые она заказала Джинни, полностью вжившись в роль ее старшего брата, хотя по внутренним ощущением он был ей младшим братишкой, который иногда перенимал на себя поведение отца. Гермиона любовно приглаживала его растрепавшиеся черные пряди, отчего он сдержанно нукал, пытаясь увернуться, но в итоге все же позволил ей навести на своей голове некое подобие порядка, что было сложно сделать, учитывая то, что его шевелюра была столь же непокорна, как и ее собственная.       Гермиона беззаботно болтала, изображая из себя легкомысленную особу, и улыбалась, чувствуя себя, как дома, рядом с лучшим другом. Ее вынужденное одиночество в четырех стенах навевало тоску, и ей не хватало компании и ощущения опоры.       Гарри пытливо рассматривал ее и хмуро отмечал мельчайшие изменения в ее внешности и состоянии, молча поджимая губы и передавая в говорящем взгляде желание немедленно увести ее из «солнца». Он написал ей новое письмо, а она с признательностью забрала его, кивнула и спрятала в карман, сжав широкую поттеровскую ладонь с шершавыми пальцами от многолетних полетов на метле. Прикосновение к затвердевшим подушечкам почему-то дарило ей спокойствие.       — С тобой что-то происходит? — его тихий вопрос больше звучал как утверждение, подталкивающее к откровениям.       — С чего ты взял? — она смущенно улыбнулась проницательности друга и приподняла брови. — О чем ты?       — Гермиона, ты не допытываешь меня расспросами, не поучаешь, — Гарри усмехнулся, подперев подбородок ладонью, и выжидающе уставился на нее, — витаешь где-то... Что с тобой? — прошептал тише последнюю фразу.       — Ну... — она пожала плечами, развернув ладони веером, показывая свое полное недоумение, стараясь не выдать того, что он буквально прижал ее к стенке, ведь ей было, что скрывать. — Все это... влияет на меня.       Гарри наклонил голову вперед, приблизив лицо вплотную к ее, и с расстановкой проговорил:       — К этому причастны ушлые хорьки?       Ее сердце бухнуло вниз.

***

      Что-то было не так. Она поняла это еще до того, как прикрыла за собой дверь палаты. Малфой, как обычно, сидел и ждал ее, прислонившись к спинке кровати, но голова его была запрокинута, и на Гермиону он не отреагировал.       Она взволнованно подошла к нему и, обхватив его бледное, покрытое красными пятнами лицо с незажившим синяком, внимательно вгляделась в него. Кажется, Малфой был без сознания. Или не в себе? Его кожа обжигала жаром, словно оболочка была набита тлеющими углями. Гермиона аккуратно раскрыла его веки пальцами. Глаза закатились. От ее прикосновений он хрипло застонал, откидываясь назад. Паника охватила ее, сжав грудную клетку тисками.       — Малфой! Что с тобой? — слабо тряхнув его за плечи, она осторожно прислонила его обратно спиной и слегка шлепнула ладонью по щеке, отчего он зашипел. — Малфой! Ты слышишь меня?       Стоило ей выпустить его, как он завалился набок, и она жалобно всхлипнула, не зная, что делать. Если она позовет сейчас на помощь, то раскроет себя, а ему, скорее всего, не помогут. Гермиона была уверена, что, даже если Малфой будет умирать завтра посреди столовой, к нему вряд ли кто-то подойдет. Если только, чтобы добить.       Малфоя лихорадило. Изучай она целительство, то лучше бы разбиралась в симптомах различных болезней и проявлениях критического состояния, но магическая медицина никогда не была ее приоритетом. Перед походом за крестражами с Гарри и Роном Гермиона проштудировала справочник по оказанию первой помощи волшебнику, надеясь, что этого будет достаточно, и каким-то чудесным образом они выжили. Но тут он ей не поможет.       Она вытянула Малфоя на кровати, чтобы его горячее тело приняло прямое положение, и быстро расстегнула на нем пижамную рубашку, поскольку он как будто задыхался. Увидев его грудную клетку, на которой расцвели две небольшие, но жутко выглядевшие гематомы, она сама начала судорожно глотать ртом воздух.       — Черт! Черт! Малфой, — собственный надтреснутый голос испугал ее, — что тут с тобой творится?       — Убери ее! — слабо прохрипел он, моргая и пытаясь открыть глаза. — Он дернул конечностями и, тяжело прерывисто дыша, потянулся правой рукой к левой, чтобы рывком задрать на ней рукав. — Убери! — заскулил сдавленно, царапая изломанными ногтями выцветшую темную метку в виде выползающей из черепа змеи на предплечье. Из его покрасневших глаз катились слезы, тело дрожало, а на бледной располосованной коже стремительно проявлялись бордовые разводы.       — Прекрати, Малфой, — взмолилась она отчаянно, отдернув его руку от метки и удерживая, хотя сил сопротивляться у него особо и не было. Он пребывал в полубессознательном состоянии, борясь с невидимым врагом, который прожигал его токсичным огнем изнутри.       — Все из-за нее... Уничтожь ее, прошу... — Малфой силился встать или вырвать правую руку, но агония, охватившая его тело, не отпускала.       Гермиона сидела рядом с ним на краю кровати, беспомощно сжимая его ладонь в своей, по ее лицу беззвучно катились горькие слезы, и ей вновь пришлось ощутить себя абсолютно бесполезной и никчемной, как бывало в те моменты, когда она не могла ничем помочь друзьям, хотя должна была. Ведь должна была? Кто, если не она?       Пальцы левой руки Малфоя сжались в кулак, который дергался вместе со всем его корпусом, сотрясавшимся от судорог. Глаза закрылись, и из уголка его перекошенного рта потекла слюна. Каждую секунду ей казалось, что он вот-вот умрет, и сжатое в нервном напряжении собственное тело ощущалось камнем, идущим ко дну. Она уже мысленно попрощалась с Малфоем, вспомнив всех святых, которых знала, и зарыдав в голос, когда все резко прекратилось.       По виду он успокоился и лежал неподвижно, веки слабо трепетали, свистящее дыхание медленно шло на убыль, кулак разжался. Гермиона выпустила его руку и приложила ладонь ко лбу, покрытому испариной. Он горел.       — Малфой, тебе нужно охладиться, — она говорила вслух, чтобы не терять связь с реальностью. Речь держала ее на плаву, создавая иллюзию диалога. Ведь, если они разговаривают, значит, все в порядке? Пусть даже он не отвечает. — Ты слышишь меня?       Он затих и не подавал признаков жизни. Но пульс бился.       Не находя себе места, она сходила в ванную, смочила махровое полотенце холодной водой, максимально выкрутив вентиль, и обернула голову Малфоя, покрыв лоб полностью. Ей казалось, что, если она не будет действовать, то потеряет его. И ужас сковал ее сердце.       Она ничего не могла для него сделать. И это разрушало ее до основания — для Гермионы Грейнджер не было худшего наказания.       Пришлось ждать и караулить у его постели, воспринимая каждую бесконечную минуту как изощренную пытку.       Кажется, за окном начало светать, когда Малфой еле слышно протяжно заныл и что-то забормотал в полудреме, ворочая головой из стороны в сторону. Гермиона, лежавшая рядом с ним, почти уснувшая в потоке разморившего ее жара от его тела, расслышала лишь повторявшееся «нет» и «уберите руки».       Малфой повернулся лицом к ней, разлепив слезящиеся глаза, и, сфокусировавшись, нахмурился, пытаясь осмыслить происходящее.       — Грейнджер, — протолкнул он сквозь пересохшее горло и поморщился, будто ее фамилия прошлась наждаком по его слизистой. — Не позволяй им! — приказ, смешанный с мольбой.       — Что не позволять? — прошептала она, ощущая, как в собственном горле застрял ком, а во рту собралась противная жижа. Гермиона с трудом сглотнула и скривилась. — Кто? И что с тобой делает?       То, что в этот момент они лежали в непосредственной близости, почти касаясь друг друга, смотря глаза в глаза, а между их лицами оставалось расстояние в одну ладонь, странно не имело значения. Малфой, щурясь, разглядывал ее, словно видел впервые. Он, видимо, все еще не пришел в себя до конца, но точно ее узнал.       — Не позволяй… — повторил он невнятно и снизил тон. — Они хотят сделать меня дебилом и импотентом, — и прикрыл рот, сжав губы, будто боялся, что сболтнул лишнего.       — Малфой, пожалуйста, расскажи мне…       Он покачал головой и отвернулся от нее, уставившись потерянным взглядом в потолок.       — Мне конец.       Возможно, это было сказано уже не ей, его опасение вовсе никому не предназначалось, и уж Гермиона точно не должна была его услышать.       Теперь она ясно поняла, что он не собирается посвящать ее в свои проблемы. Из стыда ли или из страха, причина, и веская, несомненно была, но, на его взгляд, ее это никак не касалось.       — Тебе лучше уйти, — выдавил он холодно, с отвращением стаскивая со лба наверняка давно нагревшееся полотенце, и с болезненным стоном попытался приподняться, но снова повалился на спину, испустив раздраженный рык. — Проваливай, Грейнджер.       Вот тот Малфой, которого она запомнила, — тот, что никогда не впустил бы в свое пространство Гермиону Грейнджер. Но здесь, в палате номер пятьдесят два, она узнала другого Малфоя. Более открытого, хрупкого и прозрачного, как горный хрусталь. Хотя, может, то было лишь игрой от скуки в вынужденном заточении. Однако она бы руку отдала на отсечение, доказывая, что видела его настоящего.       — Давай помогу, — повинуясь порыву, она принялась подпирать его спину руками, но он обессиленно оттолкнул ее, что, впрочем, не принесло пользы, поскольку весь его удрученный вид кричал о потребности в ее поддержке.       — Не нужна мне твоя гребаная помощь, — прошипел он, вновь напомнив ей израненного загнанного зверя. Казалось, само слово «помощь» болезненно обжигает его язык, сам ее естественный человеческий порыв унижает его.       Поддерживая его, Гермиона все же помогла ему встать на ноги и проводила до ванной, стараясь по возможности сохранять молчание, чтобы не быть проклятой его испепеляющим взглядом. Войдя в небольшую облицованную светлой плиткой комнату, она оставила Малфоя перед раковиной и открыла холодную воду над небольшой чугунной ванной, заткнув слив.       — Можешь идти, — прозвучало, как команда, отданная безликому домашнему эльфу. Это ранило ее, но она понимала, что ему, вероятно, настолько плохо, что он включил защитное отчуждение. Привычную враждебность к ней.       — Драко, — его имя ощущалось чужеродно, но так правильно в этот момент, что, когда он, пораженный услышанным, обернулся к ней с расширенными глазами, она изобразила жалкое подобие улыбки. — Тебе нужно принять ванну. Охладиться. Ты весь горишь...       — Ты же не собираешься подсматривать за мной? — оперевшись на раковину одной рукой, второй он достал зубную щетку. — Грейнджер, я серьезно опасаюсь твоей озабоченности, — ухмылка на измученном землистом лице показалась ей неуместной.       — Я подожду снаружи, если что нужно... — она нерешительно отступила к выходу, а он провожал ее таким взглядом, будто вовсе не верил в ее существование. — Зови.       — Не жди, что я снова выйду к тебе голым, — неуверенным движением Малфой запахнул на себе пижаму так, будто Гермиона собиралась покуситься на его честь, и шутка показалась ей прогорклой.       Обняв себя руками, она невидящим взглядом уставилась в окно, ожидая выхода Малфоя и страдая от смутной тревоги. Под утро в палате было прохладно, но не так, чтобы мерзнуть, однако по коже ползли кусачие ледяные мурашки, забираясь под пижаму, проникая во все укромные уголки ее тела. Она остывала и начинала дрожать, но не могла сдвинуться с места, пораженная тем, чему стала невольным свидетелем. Мысли кружились в голове, заворачиваясь в воронку торнадо и заставляя округлившиеся глаза остекленеть. Обрывки мыслей не выстраивались в четкую схему, а проносились мимо, бередя ее сердце, но не давая шанса принять успокаивающее решение.       Малфой не хотел, чтобы его спасали. Считал ли он, что заслужил все это, или вынужден был терпеть мучения по какой-то загадочной причине, но то было его выбором. Почему она вмешивалась? Почему, черт возьми, ее внутренняя гриффиндорка билась в истерике от мысли, что с ним поступали несправедливо? Это же Драко Малфой — тот придурок, что терроризировал ее в школе.       Нет, это уже не он. Это кто-то больше, глубже, реалистичнее.       Не устоявшийся в голове образ школьного негодяя, которого она в действительности толком не знала, а живой человек, который немо взывал к ней... И, сверх того, он нужен был ей самой как трос, удерживающий ее над пропастью.       Она не заметила, как он оказался рядом, бесшумно подойдя сзади.       — Смотри, я в порядке... я помылся, — она вздрогнула от его мурашечного шепота над своим ухом и резко обернулась, задев его лицо копной волос. — Ты довольна, Грейнджер?       Малфой стоял перед ней в своей мятной пижаме почти вплотную, возвышаясь на целую голову, и источал запах дешевого туалетного мыла и чего-то мужественно-притягательного, отчего хотелось прикрыть глаза и вдохнуть аромат полной грудью, что она невольно и сделала. Неосознанно протянула навстречу ему ладонь, наткнувшись на плоский твердый живот, и непонимающе вперилась в него вопросительным взглядом.       — Теперь ты оставишь меня в покое? — словно не замечая ее порыва, проговорил он глухо, при этом не отходя от нее и не делая попыток прекратить нечто, творящееся в узком пространстве между ними. Они будто оказались внутри пузыря, в котором время остановилось, а воздух загустел, превратившись в патоку.       — Нет, — выдохнула она, шагнув еще ближе, и нашла его руку, переплетая с ним пальцы. От прикосновения их ударило током, по коже рассыпались разряды, и Малфой, по чьему телу прошла дрожь, нехотя отнял кисть. Он стоял в нерешительности, будто размышляя: притянуть Гермиону к себе или оттолкнуть.       Она лишила его выбора, скользнув второй рукой по поникшему плечу, мягко обнимая.       — Не трогай меня, Грейнджер! — склонив голову, предупредил он ее почти жалобно, словно это могло стать последней каплей перед взрывом.       — Но почему?       Они были так близко друг к другу, невесомо соприкасаясь телами, и говорили настолько тихо, что, скорее, чувствовали смысл слов, чем слышали сами фразы.       — Это Уизли донашивает одежду за братьями. Мне не нужны обноски, тем более, после него.       Что-то внутри нее треснуло и раскрошилось, она могла поклясться, что слышит тихий хруст стекла. Рот приоткрылся, воздух застрял в легких, и Гермиона ощутила, как проваливается, но в действительности все еще стояла на ногах, почти прильнув к Малфою. Они подпирали друг друга в этом странном изнуряющем падении в пропасть.       — Ты неотесанный чурбан, Драко Малфой! — собравшись, выпалила она, стараясь выглядеть грозной, и уперлась ладонями в его твердую грудь.       — Это не новость, — не без привычного злорадства ответил он, закрываясь от нее ментальной стеной. — Так зачем тебе это?       — Если б я знала.       Прекрати испытывать меня на прочность, черт бы тебя побрал!              Зачем ты вспоминаешь Рона? Зачем так бесишься из-за него? Возможно, это не только желание уязвить меня?       Несколько минут они не двигались, и Малфой походил на статую, нагретую на солнце, так он был горяч, когда Гермиона бережно притянула его к себе, обвив руками шею. Он слабо трепыхнулся, изобразив жалкую попытку отстраниться, и ворчливо выругался.       — Заткнись, Малфой, — она лишь крепче обняла его, встав на носочки, и прижалась щекой к его плечу. — Просто помолчи. Нам обоим это нужно.       Поначалу его поднятые в порыве оттолкнуть руки застыли в воздухе, потом медленно опустились по швам, и в конце концов теплые ладони нерешительно прижались к ее спине. Еле ощутимо. Словно готовые отдернуться в любой момент, но все же. Некоторое время спустя она почувствовала, как он расслабляется в ее объятиях и его скованные мышцы обмякают. Малфой задышал ровнее, свободнее — как никогда прежде. Гермиона отпустила напряжение, растворяясь в близости, и ощутила кожей упавшую каплю. Трудно было себе представить, что Драко Малфой когда-нибудь будет плакать на ее плече. Нет, не плакать, это всего лишь одна слеза — намек на его человечность.       Значит, Малфой еще не потерян для общества, для жизни, для нее… Она сделала вид, что ничего не заметила. Стояла молча, тяжело сглатывая вязкую слюну, не зная, как помочь ему. Помочь себе. Та же боль плескалась и в ней — наполняла до краев. Именно в тот момент Гермиона ощутила общность с Драко, их связь. Это пугало и одновременно вселяло надежду. Это вызывало вопросы и это же давало ответы. Слишком много для одного человека.       Прикрыв глаза, она украдкой вдыхала его запах, ставший для нее чем-то вроде якоря, он заземлял и давал ей чувство безопасности. Аромат Драко Малфоя был колючим, резким, но вязким и тягучим, смягчающим ее собственные острые углы. Раньше она не испытывала подобного. Тепло его тела, вовсе не хладнокровного, проникало в ее поры, заполняло каждую клетку, волнуя и запечатывая внутри эту спасительную тишину, в которой они оба обрели равновесие.       — Ты уйдешь, а я останусь, — его отрезвляющие слова донеслись словно издалека, заставив ее очнуться. — Не стоит начинать… не нужно всего этого, Грейнджер.