19. Она ушла

      Она ушла.       Это конец.       Больше я ее не увижу.       Она обещала спасти меня, словно ангел-хранитель, который ниспослан на землю охранять меня от бед, но даже героиня войны и подруга Избранного не всесильна. Ее свет слепит, он разгоняет тьму вокруг, но даже огненные лучи золотого солнца не способны добраться до самых темных уголков моей души и согреть их.       Она была моим наваждением, моим призом за добрые поступки в прошлой жизни, поскольку в этой я Ее не заслужил.       Она спустилась ко мне с небес, чтобы показать, что есть другой мир, там, на воздушных невесомых облаках, куда попадают только те, кто пожертвовал собой, чтобы на бренной земле наступил мир и покой хотя бы на краткий миг. Но я не из тех. Возможно, в следующей жизни я смогу возродиться ростком и расцвету пышным цветом на радость окружающим, но после смерти я определенно провалюсь в геенну огненную, в которой буду гореть до тех пор, пока все мои грехи не испепелятся миллиарды раз.       Мне не выбраться из замкнутого круга.       Я обречен на унылое прозябание в этой проклятой палате, которая стала моим домом и моей тюрьмой.       Я заслужил это. Разве тот, кто помогал мерзкому убийце распространять свою власть на весь волшебный мир, достоин искупления и второго шанса?       Я не могу...       Не могу себя простить.       Легче забыться.       Легче провалиться в свою собственную внутреннюю бездну и дрейфовать в бесконечном море боли, пока она не поглотит меня совсем.       Мне не выбраться.       Она протянула мне руку помощи, но у меня уже нет сил уцепиться за нее и пробиваться сквозь многослойные оковы к спасению. К свету.       Адское пламя поглощает меня.       Стоит закрыть глаза, как боль затопляет меня полностью. Тошнота, жжение в груди, спазм в животе. Внутренности словно скручивает и завязывает двойным узлом, и мне хочется истерически кричать, пока не охрипну и не потеряю голос. Но я больше не могу кричать. Они убили меня. Выжгли во мне все живое до основания.       Они не успокоятся, пока не заберут мою душу, как дементоры, но, видит Мерлин, те более милосердны — не заставляют каждую минуту ощущать страх и ужас того, что жизнь вытекает сквозь пальцы по капле, а я ничего не могу с этим сделать.       В голове — густой туман. Он ширится и разрастается. Кажется, утро в моих буднях больше не наступает. Всегда сумерки. Всегда спасительная полутемень.       Яркий свет слепит, он раздражает меня, ибо слишком полон жизни и восторга, которых я теперь лишен.       Она была чрезмерно сияющей, Ее сияние ослепляло меня, бередило мне душу, резко дергало вверх, лишая привычной опоры. Так комфортно идти ко дну, постепенно захлебываясь, но стоит кому-то тронуть тебя, как ты неожиданно понимаешь, что приближаешься к смерти, и начинаешь паниковать и тревожится. А обратного пути уже нет.       Она мешала мне.       Не давала погрязнуть в топком болоте.       Она разбудила меня: я чувствовал, как сложенные за спиной, поникшие крылья, которые почти атрофировались за ненадобностью, затрепыхались. При каждом Ее появлении мои жалкие слабые крылья дрожали, со скрипом отряхивались и разворачивались, готовые к полету.       Она была моим небом.       И я парил.       Летел низко, над темным бездонным омутом, над которым Она меня возносила, лишь касаясь его поверхности, не способный оторваться от него и воспарить.       Каждый раз, когда Она приходила ко мне, освещая своим присутствием мою палату, вставало истинное солнце, и начинался новый день. Именно тогда. И мне становилось легче дышать. Словно пружина внутри разжималась. Словно я просыпался от бесконечного кошмара.       Она заполнила мои мысли, мои чувства, мои будни. Вернее, ночи.       Были лишь ночи.       К черту дни — терпеть их не могу.       Она что-то говорила. Важное, необходимое, слишком личное. Все теряется в тумане, и я не могу восстановить в памяти слова…       Ее лицо — единственное, отпечатанное на подкорке, — горит ярким пятном, но будто меркнет со временем.       Кажется, я теряю мелкие детали, помню лишь размытые впечатления, сумасшедшие эмоции, которые затопляли меня рядом с Ней. Помню, что тонул в Ее глазах — пронзительных, но добрых, теплых, доверчивых. Помню, как Ее прикосновения обжигали и оставляли на моем теле пылающие следы, которые хотелось сохранить навечно.       Если отсюда нет выхода, а его нет, то я хотел бы провести всю свою жизнь с Ней прямо на этом гребаном подоконнике перед зарешеченным окном, где мы сидели вдвоем.       Но Ее больше нет рядом.       Когда Она уходила, я стоял как оглушенный. Земля ушла из-под ног, потолок осыпался мне на голову, все вокруг с жутким треском разрушалось, и куски каменных стен придавливали мое сердце, а я стоял под завалами и ничего не чувствовал.       Ничего.       Кажется, по щекам струились слезы. Кажется, грудная клетка треснула, и все ее содержимое, рассыпавшись на осколки, градом обрушилось к моим ногам. Грохот от этого оглушил меня, и воздух перестал поступать в легкие. Я умирал и больше ничего не чувствовал.       Ничего.       Она ушла, а я просто позволил ей сделать это.       Она была единственным неравнодушным человеком, который находился рядом со мной с момента заточения в Мунго. Единственной, кому до меня было дело.       Единственной, кто заставлял меня улыбаться и ощущать себя живым, а я просто отпустил ее.       Разжал руку, и Она полетела в пропасть.       Но так лучше.       У Нее сильные крылья. Она расправит их и взмоет ввысь, выше облаков. В свой светлый мир, где мне нет места.       Я знаю, что, сбежав из этого ада, Она уже не вернется. Никогда.       Я не хочу, чтобы Она вернулась и пострадала из-за меня.       Пусть уходит.       И пусть оставит все, что было между нами, лишь в памяти.       В Ее жизни будет еще много светлых моментов, увлекательных историй и людей, которые будут беззаветно ее любить. Которые сделают ее счастливой.       Но это буду не я.       Что-то во мне безвозвратно сломано и не подлежит восстановлению. Я чувствую… Я лишь пустая оболочка. Я лишь грязь. Я ничтожество, недостойное жизни среди нормальных волшебников. Жизни с Ней.       Я стираюсь с лица земли, и это правильно.       Я — лишь тень. А память — тлен.       Но Она должна помнить о нас. Хотя бы Она…       Пожалуйста, не забывай меня.       Даже когда меня не станет и планета на миг остановится, перестав вертеться вокруг своей оси, я хочу, чтобы Она помнила обо мне. О палате для двоих, в которой каждую ночь вставало наше личное лучезарное солнце.       Я стою у окна, хотя дрожь прошибает мое тело, а ноги подкашиваются, и боль снова сковывает.       Держу в руке веточку сушеного вереска. Хрупкого и наполовину осыпавшегося. Того самого, с полей Хогвартса.       Это все, что осталось мне от Нее. Все, что будет служить мне подтверждением того, что это был не сон, что Она была настоящей, что Она была моей в краткие моменты наших тайных встреч, а я принадлежал Ей. И этого уже не изменишь. Этого у меня никто не отнимет.       Мы случились в этом мире, где подобное невозможно.       Мы столкнулись и сцепились крючками, чтобы, разлетаясь в разные стороны, ненароком вырвать куски сердец друг у друга.       Мы случились как чудо.       Как вереск, цветущий каждый раз, как в последний. Ведь жизнь коротка, особенно, у произрастающего в суровом климате цветка, напитанного редкими солнечными лучами и закаленного пронизывающими северными ветрами. Он проживает каждый миг, как последний, чтобы, не успев познать вкус жизни, завянуть, засохнуть и осыпаться.       Мы с Ней — лишь сухой вереск, что был закладкой в ее книге. Хрупкий и эфемерный — стоит сильнее сжать его пальцами или потрясти, и он рассыпется. И я держу его осторожно, боясь дышать. Не хочу потерять... Он все еще пахнет… Летом. Свободой. Солнцем — настоящим, а не этой драккловой дырой, в которой я гнию.       Мы с Ней — лишь воспоминание, которое стирается, но оставляет глубокий след на сердце.       Она уходит навсегда прямо сейчас, а я стою у единственного окна, желая выпрыгнуть из него, лишь бы Она осталась.       Умоляю про себя: «Ну же, обернись, в последний раз».       Но Она все удаляется прочь с чертовым Поттером, который держит ее за руку так, будто Она принадлежит ему, и лишь он имеет на Нее право.       «Она моя!», — кричу я внутри себя раненым зверем, но меня никто не слышит, даже глухие стены все больше сужающейся и давящей со всех сторон палаты.       И вдруг Она встает как вкопанная. Оборачивается, и ее глаза ловят мой застывший взгляд. В этот момент Она становится видимой, но я видел Ее свет все это время. Я видел Ее свечение сердцем, а не глазами, ибо глаза слепы.       Она дарует мне последний — воздушный поцелуй на прощание и свои искренние слезы, наплевав на Поттера. И в этот миг Она так прекрасна, что затмила бы тысячи солнц и все известные светила. Она так бесконечно ценна и значима, что затмевает собой весь мир, и я вижу лишь Ее и такой же крик — в Ее выразительных глазах.       Мы кричим друг другу, и лишь мы сами слышим эхо, разлетающееся по улицам Лондона и растворяющееся в утренней дымке.       Поттер дергает Ее за плечо, отнимает у меня, нагло ворует последние крупицы нежности, предназначенные лишь мне.       Она ушла.       Это конец.       Больше я ее не увижу.