20. Он улыбается

      Он улыбается.       Кажется, в нем, наконец-то, затеплились зачатки непривычного счастья.       Хочу всегда видеть его таким.       Мы сидим на берегу озера, и это ощущается как сон, иначе почему воздух настолько чист и свеж, легкий ветерок так нежно треплет мои волосы, а я не могу унять ширящийся в грудной клетке восторг? Я любуюсь Драко, примостившимся в мягкой траве рядом со мной. Драко, который только учится жить на свободе, потому что пребывание в заточении угнетало его настолько, что почти убило в нем живого чувствующего человека, почти уничтожило в нем личность.       Но вот он сидит передо мной, щуря глаза от ласкового солнца, в расстегнутой белой рубашке с подвернутыми рукавами и в магловских джинсах с заворотами — живой, настоящий, и его разгладившееся лицо, приобретшее здоровый цвет, даже расцвело трогательным румянцем.       Помню, с каким замешательством Драко смотрел на меня, когда я протянула ему новую магловскую одежду, но, естественно, ничего не сказал. В его взгляде читалось: «Ты уверена? Впрочем, это не самое странное в моей жизни, да и терять уже нечего».       Мне тяжело вспоминать тот день, когда я вызволила Драко из «солнца», но совсем не потому, что тем самым я нарушила свое обещание (что мне несвойственно), — это сущая мелочь. А потому что тот знаковый день перетряхнул мою нервную систему до основания. Мерлин, как я боялась не успеть! Как я боялась потерять его.       Мы с Гарри аппарировали в Министерство и без предупреждения и расшаркивания по этикету ворвались в кабинет министра. Нужно было видеть ошарашенное лицо секретарши, которая беспомощно застыла в дверном проеме, виновато смотря на начальника, пока тот находился в полнейшем недоумении.       Теперь мы с улыбкой вспоминаем тот инцидент, тем более, что он был не первым в списке наших с Гарри набегов на цитадели власти. Возможно, на пенсии мы будем травить анекдоты по этому поводу.       Кингсли, надо отдать ему должное, не вышвырнул нас в первую же секунду из своего кабинета, несмотря на такую дерзость. Спасибо нашим прошлым отношениям в рамках Ордена Феникса. Авторитет Гарри, конечно же, помог, хотя сам он тогда еще не до конца понимал, во что ввязался.       Я была в ударе, иначе это не назовешь. Потом чувство стыда догнало меня, но дело было уже сделано, и слава Мерлину. Находясь в состоянии аффекта, я высыпала на рабочий стол министра все свои доказательства, буквально выпотрошив сумку. Глаза Бруствера округлились, надо отметить, я еще не видела, чтобы он терял свою хваленую невозмутимость, но я смогла вывести его из равновесия и мотивировать выслушать меня, с порога заявив: «Это вопрос жизни и смерти!       Мой рассказ поверг его в шок, а вместе с ним и Гарри, который осел в кресло, все больше краснея и закипая по мере того, как я, захлебываясь словами, тараторила, выливая на их головы потоки информации, словно струи ледяной воды. В свое оправдание и в доказательство сказанного я затребовала омут памяти. И секретарь министра тут же внесла его, а следом в кабинет явился и срочно вызванный на ковер глава аврората.       Робардс оказался суровым и опытным блюстителем порядка, тертым калачом, схватывающим на лету любые вводные (чем-то он напоминает мне покойного Грюма). Глава аврората по приказу министра оперативно созвал спецотряд лучших своих бойцов для захвата преступников и освобождения пленников.       Кингсли одобрил немедленное проведение операции, а сам экстренно связался с магловским премьер-министром для получения дополнительной информации, поскольку дело попахивало большим масштабом, чем казалось на первый взгляд.       Я не могла сидеть, сложа руки. Конечно, я отправилась в Мунго вместе с аврорами вслед за Гарри, хотя он передал меня Рону, строго наказав тому следить за мной. Ничего не понимающий друг не мог удержать меня на месте, даже смерч не смог бы меня остановить. Мерлин, как я устала ждать и терпеть блядскую несправедливость! Мне пришлось обездвижить несчастного Рональда, чтобы не терять время на новые разъяснения. Конечно, он этого не забудет, и мне жутко неудобно перед ним, но извинения постфактум он все-таки принял.       Хвала дарам Смерти, я проникла в солнечное отделение в мантии-невидимке старины Певерелла, когда авроры были уже внутри. Честно говоря, я не доверяла им поимку ублюдков, которые могли скрыться в любой момент без шансов найти их после. Но Робардс сработал грамотно, четко и скрытно. Преступники не успели понять, что происходит. Никто не приходил к ним на порог с официальным ордером и обыском, никто не ждал, когда дверь откроют на стук. Авроры незаметно просочились в здание под дезиллюминационными и щитовыми чарами и напали точечно, обезвредив сектантов на рабочих местах. Те, естественно, всполошились из-за моей выходки и исчезновения и, судя по всему, собирались бежать, подчистив концы.       Я сама нашла ее. Паршивую актрису, чей смрад не могла прикрыть никакая магия. Я подкралась к Гиене сзади, оглушила и обездвижила ее, стянув веревками так, чтобы она, случайно-специально придушенная, потеряла сознание, но не умерла. Нет, эта сука должна была жить и дать показания, чтобы потом годами гнить в клетке, как и ее пленники.       Что до пленников, то я не знаю, как они смогут вернуться к прежней жизни, ибо после такого бесчеловечного издевательства и унижения, после того, как их низвергли до уровня адских мучеников, горящих в котлах, невозможно вновь стать полноценными членами общества. Однако, я верю, что после правильного лечения и реабилитации им станет лучше. Когда-нибудь станет…       Почему я сначала помчалась ловить лже-Мейзел и убедилась в том, что все виновные схвачены? Очевидно, потому что клокотавшие внутри злость, негодование и жажда мести охватили меня и превратили в карательное оружие.       Лишь увидев своими глазами лже-Славича, выводимого в наручниках из здания вместе с остальной его бандой, я взяла себя в руки, выдохнула и устремилась на зов сердца.       Гарри хотел увести меня оттуда, уговаривая, мол, власти сами разберутся с пострадавшими, а мне наверняка тоже нужна помощь и осмотр целителя, но я оттолкнула его. Я не слушала, внутри все разрывалось от ужаса при мысли, что я могла опоздать.       Я влетела в палату номер пятьдесят два на всех парах, будто за мной гнались демоны. Я задыхалась и давилась воздухом. По щекам текли слезы, и слова застряли в сжатом горле.       Драко был там.       Стоял у окна, где я его и оставила, словно не способный больше никогда сдвинуться с места.       Он обернулся и посмотрел на меня странным взглядом, будто не понимал, что это я. Не осознавал, что я пришла за ним, и все кончено. А я не могла сказать несколько нужных слов, держась за колющий бок.       Мы беспомощно пялились друг на друга, пока я не подошла к нему, чтобы он мог ощутить меня физически, поверить, что это правда.       — Я вернулась. За тобой.       Рука, протянутая к нему, дрожала, но я крепко обхватила его ладонь и прижала к груди, а потом поцеловала костяшки холодных пальцев.       — Грейнджер?!       Для меня по ощущениям прошла масса времени, случилось множество событий, мир перевернулся — я его перевернула. А Драко оставался на месте, и для него все было по-прежнему.       Он не верил мне, когда я сообщила ему новости, не верил, что все закончилось, когда я выводила его из палаты, обезвредив магический барьер.       Он не верил, когда мы покинули Мунго.       Он не верил, когда оказался в моей квартире в предместье Лондона.       Возможно, часть него до сих пор не верит в освобождение. Часть него все еще пребывает взаперти, в агонии, в обреченности. Эта часть вздрагивает от громких звуков и резких движений. Эту часть тянет остаться дома, в четырех стенах — в зоне комфорта привычного заключения, вместо того, чтобы выйти на улицу. На свежий воздух. К людям.       В первое время Драко был закрыт и подавлен, и иногда мне казалось, что я никогда не вытащу его из ментальной клетки. Он вышел из тюрьмы физически, но психологически продолжал находиться за решеткой.       Я действовала постепенно, чтобы не сломать его еще сильнее. Шаг за шагом мы учились жить заново, медленно пробивались сквозь скорлупу наружу, чтобы глотнуть кислорода. Мелкими глотками, дабы не отравиться свободой.       Драко не сразу согласился выходить из дома, он и к нему-то привыкал довольно долго, поскольку в моем жилище есть много магловских приборов и прочих вещей, привычных для меня с детства. Но не для чистокровного волшебника, да еще и Малфоя.       Драко было тяжело приспосабливаться к новому миру, к новой жизни, но его малфоевские навыки адаптации сыграли нам на руку.       Впрочем, адаптироваться к новому пришлось не только ему, но и всем нам.       Моя жизнь значительно изменилась, как и мое состояние. Но помощь Малфою вернула меня к былой Гермионе Грейнджер.       Только теперь я не девочка, желавшая спасти всех, — я женщина, спасшая себя и дорогого мне человека для нашей совместной жизни.       Мы не говорим об этом. Прямо.       Это случилось спонтанно, поскольку другого варианта я даже не рассматривала. Я просто привела Драко в свой дом, и он остался. Он нуждался во мне, а я в нем — в возможности помочь ему восстановиться. Хотя на самом деле причина лежала глубже.       Гарри и Рональд ожидаемо впали в ступор. Шок и негодование. Первый молчаливо выражал свой протест и неверие. Гарри догадался, что связывало нас с Драко, но не хотел спрашивать у меня прямолинейно, будто проблема не существует, пока ее не озвучили. Второй так и остался в неведении и отдалился от меня, не понимая моих мотивов. Рон откровенно критиковал мое «возмутительное поведение», не оправданное даже синдромом спасателя, и ждал, когда я одумаюсь. Но я не одумалась. Ни через месяц. Ни через три.       Мысли о том, что Драко Малфой — лишь очередной мой проект по типу Г.А.В.Н.Э., не покидали меня. Но, чем лучше ему становилось, тем больше я убеждалась в том, что он нужен и дорог мне совсем по другой причине. Не только потому, что я хочу помочь ему оправиться после того, как на нем пробовали неизвестные экспериментальные заклинания, которые причиняли ему лишь боль и частично повредили память, а «лечение» разрядами тока в мозг и уколы сомнительных препаратов значительно подорвали здоровье. «Очистка» была лишь бесконечной пыткой и дорогой в могилу в сырой земле. Драко до сих пор проходит восстановительную терапию и по моему совету ходит к министерскому проверенному целителю разума, которого поначалу серьезно опасался.       — Они часто говорили, что сотрут меня с лица земли, если не исправят, — вот что он сказал мне, когда в нем укрепилась вера в то, что за ним больше не придут, когда мы, наконец, вышли на откровенный разговор.       Ебаные психи.       Они сломали его и внушили ему, что он ничтожество, вообще не достойное жизни, не то чтобы человеческого отношения.       И я хочу помочь ему восстановить и расправить крылья не только для того, чтобы затем выпустить на волю, но и для того, чтобы летать теперь вместе. Конечно, при условии, что это желание взаимно.       И я вижу, что «да». В каждом его взгляде, прикосновении, в особых ухмылках, которые предназначены лишь мне одной, я вижу взаимность, и мое сердце ликует.       Чем здоровее становится Драко, тем крепче связь между нами.       Я знаю, что сделала для него уже довольно много, о чем он постоянно мне напоминает, но этого пока недостаточно для того, чтобы он чувствовал себя в полной безопасности, чувствовал себя полноценным.       Иногда он просыпается посреди ночи от кошмаров в холодном поту со сдавленным криком, и мне приходится напоминать ему, что все прошло, что он со мной, в моем доме, а не в солнечной дурке.       Никто за ним не придет, чтобы забрать его в подвал.       Никто больше не желает ему смерти.       Мы должны верить в это оба, чтобы наша жизнь перестала быть чередой провалов и попыток выбраться из очередной ямы.       И у нас получается. Шаг за шагом.       Не зря же я шантажировала министра ради достижения справедливости. Вернее, это трудно назвать шантажом. Я лишь намекнула, что знаю больше, чем следовало бы. Лишь упомянула Роланда Фирсонхея, лишь посетовала на то, что о нем ни разу не упоминалось в «Пророке», и это сработало. Кингсли согласился без лишних разбирательств подписать помилование Малфою, тем более, что у министра уже был большой опыт решения подобных вопросов в обход закона.       Я догадывалась, что, вероятно, пытаясь казаться лучше, чем есть, Бруствер не сам возглавлял Визенгамот во время открытых слушаний по делам Пожирателей, поскольку не имел на это права (и не собирался становиться посмешищем, как Фадж, нарушивший закон и возглавлявший Визенгамот в удобные для себя моменты), а назначил некоего Фирсонхея (правда, в реальности его не существует). Позже я выяснила, что такого волшебника нет, и очевидно Кингсли сам притворялся им, изменив внешность, чтобы оперативно покарать приближенных к Волан-де-Морту Пожирателей, которых он, как один из главных членов Ордена Феникса, знал в лицо. Законные слушания могли затянуться: пока найдутся свидетели, пока будет собрана доказательная база, пока, как это бывает, внезапно появятся смягчающие обстоятельства — новоиспеченный министр не мог позволить себе медлить и проявлять милосердие, ведь от него ждали решительных действий. И он оправдал ожидания.       Народ любил своего нового лидера за жесткость, справедливость и оперативность и не должен был знать того, что его рыльце в пушку. Скандал о незаконности его действий повредил бы репутации Бруствера, и он ожидаемо поступил как истинный слизеринец: уступил моим «скромным просьбам» в обмен на молчание. Ведь мы с ним «друзья» и боевые товарищи, а друзья хранят тайны друг друга. И нет, мне вовсе не зазорно осознавать, что я тоже поступила нечестно, добившись своей цели при помощи манипуляции — в конце концов это самый быстрый и простой вариант получить свое без крови и жертв.       Благодаря мне Драко обрел свободу и получил возмещение ущерба, что впрочем не вернет ему душевного спокойствия и не сделает его прежним, но зато позволит частично восстановить семью и статус.       Малфой-мэнор был возвращен Драко как единственному наследнику фамилии, и границы поместья наконец были открыты для Нарциссы, запертой внутри как в шкатулке. Она тоже получила помилование и избавилась от наложенных на нее заклинаний и запретов.       Миссис Малфой была истощена и морально, и физически — заточение значительно подточило ее здоровье и высосало все жизненные силы. Драко был шокирован и деморализован после первой встречи с ней: я еле смогла выспросить у него, как прошло их воссоединение. И от его рассказа о сломленной иссохшей женщине, с трудом узнавшей его, у меня защемило сердце.       Нарцисса была оставлена в полном одиночестве в собственном доме, что ранее долгое время являлся резиденцией вселенского зла и рассадником темной магии, посему ее психологическое состояние со временем стало практически невменяемым. Сотрудники Министерства, что приходили к ней раз в неделю для проверки и доставки скромного набора продуктов, видимо, не обращали внимания на то, что жена злостного Пожирателя сходит с ума и почти не ест, не желая больше жить.       Теперь Нарцисса находилась в Мунго, где за ней присматривали настоящие профессиональные целители.       После облавы в солнечном отделении оно было закрыто, а все сотрудники волшебной больницы — опрошены и проверены на связь с задержанными сектантами с помощью Веритасерума. Сообщников выявлено не было. Однако, оказалось, что Серена Миллер узнала тайну подмены и собиралась бежать из дурки. Она и была моим «другом», подкинувшим записку.       Сейчас она не работает в Мунго, а помогает бывшим пациентам злосчастной психушки устраиваться в жизни. Серена организовала благотворительный фонд, занимающийся делами пострадавших от лже-целителей и их «лечения».       Когда авроры схватили и вывели преступников, растерянные пациенты «солнца» высыпали во двор, не зная, куда податься. Я помню их пустые взгляды, кричащие о беспомощности.       Лишь мисс Марчбэнкс улыбалась, похлопав меня по плечу.       — Молодец, деточка, — похвалила она меня тогда, — ты смогла. Истинный Гриффиндор!       Я спросила ее, есть ли ей, куда пойти, но она лишь пожала плечами, поскольку, как оказалось, старушка отписала свое имущество этим шарлатанам при поступлении в отделение. Позже, благодаря моему прямому диалогу с Кингсли и стараниям мисс Миллер, пострадавшим вернули жилье, а нуждающимся в восстановлении назначили адекватную терапию.       Я до сих пор поддерживаю связь с Сереной и мисс Марчбэнкс, которая часто присылает мне вязанные вещи в цветах львиного факультета.       Я возвращаюсь из воспоминаний в настоящее и смотрю на Драко, что наслаждается природой. Для человека, который в первое время боялся выйти из комнаты, это огромное достижение. Он привыкает к свободе. Долго. Осторожно. Но с яростным желанием жить, и это растапливает мое сердце, закаленное многими печальными событиями.       Мы сидим молча, обнявшись, поскольку, как оказалось, нам не нужно много слов, чтобы понимать друг друга. Мы из тех, что говорят глазами, жестами, прикосновениями — на языке тела.       Он целует меня. Нежно. Трепетно, будто боится, что я исчезну или рассыплюсь. И я подыгрываю ему, потому что мне и самой до сих пор не верится, что мы больше не в угловой палате на третьем этаже.       Он целует меня. Страстно. Напористо. И я забываю обо всем, включая тот факт, что мы на озере в Индии, куда нас перенес порт-ключ, и пусть даже в безлюдном месте, на диком пляже, но все же мы не одни в этом мире.       Он целует меня, сажает к себе на колени, прижавшись торсом к моей спине, и мы так близки, что его родной запах и теплые руки накрывают меня уютным коконом, а шея затекает от того, насколько сильно я ее повернула, но я меняю положение, и расслабляюсь в объятиях Драко.       Его руки скользят по моим открытым плечам, по обнаженной коже в зоне декольте, забираются под лиф джинсового комбинезона на шнуровке, под которым нет белья, и я не сдерживаю кокетливый стон. Его ладонь смыкается на моей груди, захватывая ее полностью. И я откидываю голову ему на плечо, выгибаясь. Теплая земля еще никогда не была настолько удобным местом для спонтанной близости.       Драко ласкает мое тело, и каждое его движение — будто просьба о разрешении. Я лишь улыбаюсь, закатывая глаза от удовольствия, и одобряю его действия тихими стонами и чувственным «да» — вижу, как это влияет на него, как учащается его дыхание, как смелеют руки. Ощущаю, как гулко стучит его сердце под ребрами, как крепнет мужественность, как расслабляются мышцы, наливаясь силой. Предвижу, что вскоре Драко возьмет на себя инициативу, и я буду считать себя полноправной волшебницей. Ведь то, что происходит между нами, — истинная магия.       — Ты специально ходишь без лифчика, Грейнджер?       Хихикаю как маленькая негодница от его смелого вопроса-флирта, и на душе становится теплее. Наши нечастые, но глубокие и откровенные разговоры все дальше от забывающейся печали и все ближе к беззаботности.       — Не понимаю, о чем ты? Тебя что-то смущает?       — Да ну? Это не то чтобы смущает… Я видел, как на тебя смотрели индусы, — он цокает, подбирая слова, и я нахожу его растерянный, но светлый взгляд. — Я… черт, это странно… но я ревную.       — И что здесь странного? — в моей груди разливается блаженная нега.       — Раньше я никого не ревновал.       Боже! Это лучше любого признания.       — Рада, что открыла для тебя новые горизонты, — звонко смеюсь, ловя себя на том, что действительно испытываю безудержную радость, как в детстве, и млею под его изящными пальцами, которые так люблю.       — Ты открыла во мне много нового. Того, чего, мне казалось, во мне нет.       Ты тоже открыл во мне целую бездну чувств.       И теперь в этой бездне нас двое.       Спустя минуту мы оказываемся лежащими на примятой траве, щекочущей кожу, и Драко нависает надо мной, заставив почувствовать себя слабой, мягкой и уязвимой женщиной, чей мужчина уверенно ведет ее в жизненном танце.       Я испытываю восторг от того, что он сверху. И вижу, как чистый кайф, прыснувший в его кровь, затопляет и серые радужки, отчего те темнеют.       Он обхватывает мое лицо ладонями и целует меня в губы так, будто желает испить до дна и снова наполнить.       Он нетерпеливо стонет, освобождая себя и меня от одежды лишь частично, чтобы слиться в импульсивном порыве.       Мне нравится видеть его таким одержимым — охваченным всепоглощающей страстью, которая совершенно меняет его, превращая в нечто хрипло рычащее и порывисто, но в то же время нежно берущее то, что принадлежит ему по собственному желанию.       Мы сливаемся в единое целое, и границы реальности размываются — есть лишь этот неповторимый момент, который навсегда войдет в нашу историю.       Я хочу, чтобы он брал меня так каждый день.       — Ты моя! — рвано выдыхает Драко мне в волосы, и я дрожу от волны подступающего оргазма.       — Да, да, да… — задыхаюсь от избытка чувств и ощущений, яростно кричу внутри «я твоя» (так мы признаемся друг другу в любви), и в этот момент мне в крайней степени безразлично, как к нашему союзу отнесется послевоенная магическая Британия.       Скоро будет полгода, как мы живем вместе, но мы все еще скрываемся от всех во избежание ухудшения состояния Драко, который лишь недавно свыкся с ощущением себя свободным, а главное, нормальным человеком.       Он ложится рядом со мной на траву, и мы говорим. Разговоры после секса как исповедь.       — Я не прочь провести в твоей квартире вечность, однако… я хочу свой дом… и чтобы ты была рядом, но…       Его признание лучше предложения руки и сердца. Оно такое — наше… у нас с ним уже выработался свой стиль общения.       — Но?       — Я готов скрываться от всех, но захочешь ли ты?..       Я перекатываюсь на живот, чтобы смотреть в глаза Драко и умиляться его смятением в ожидании моего ответа.       — Мы не будем скрываться вечно. И рано или поздно им придется смириться с этим.       — Но твоя работа в Министерстве… — его брови хмурятся, а лицо мрачнеет, и я знаю, что эти проницательные серые глаза ищут во мне хотя бы намек на подтверждение тревожащих его сомнений.       — Это никак не связано.       Мои слова его не убеждают.       — Что если нас не примут?       — Мне плевать на это! — восклицаю я искренне, поскольку, после всего, что мы пережили, мне уже не страшно банальное осуждение общества.       Он улыбается.       Кажется, в нем, наконец-то, затеплились зачатки заслуженного счастья.       Хочу всегда видеть его таким.