Заметка 1. Военное положение.

В тот день утро началось раньше, чем солнце показалось на линии горизонта. Если говорить откровенно, то тяжело определить, когда именно был рассвет: неба не было видно уже давно. На последнем рывке я переставлял ноги по мху, иногда падая и вставая, но продолжая плестись сквозь лес. Света сквозь деревья пробивалось так мало, что можно было бы закрыть глаза и не ощутить разницы. Только вывалившись из кустов, я вновь увидел небеса, слегка затянутые чёрными тучами. Они стали мне маяком и верой в ту тёмную ночь. С них началось моё проживание в совершенно другой жизни. Это было утро, когда я потерял своё имя.

***

  Сейчас, находясь вдали от тех мест, некоторые воспоминания кажутся мне выдумкой, бурной фантазией своего юного сознания. Не из-за их абсурдности, конечно же нет. Просто со временем собственное сознание начинает искажать и перерабатывать память, стремясь вытеснить весь ужас и боль. Я бы хотел помнить каждую минуту тех лет, будто живу в них и сейчас. Но что остается делать, если с каждым днем сизый туман времени всё сгущается в голове? Поэтому каждый отрывок – попытка уберечь тех, чьи лица стёрты с плёнок и фотографий. И я буду их помнить, пока могу. Я помню ночи. Они бывали суровыми, бывали на удивление нежны. Я помню, когда в холодной темноте за окном слышался взрыв. Он был довольно далеко, только вспышка света где-то за стеной леса и слабый дребезг окон. На самом деле не было никаких взрывов. На самом деле воздух вокруг не двигался от слова совсем, а звон стекла приходил ко мне исключительно в кошмарах. Но все равно в душе закрадывалось напряжение и невольно приходилось вслушиваться в каждый шорох этой тревожной темноты. Порой с диким ужасом я ждал рассвета, надеясь дожить хотя бы до восхода солнца. И не могу забыть пробирающий до костей холод, либо не позволяющий сомкнуть глаз, либо вынуждающий бороться с желанием заснуть навсегда. Ночи были разные. Война жила в каждой минуте. Я находился вдали от фронта и окопов, но знал, что сама Смерть никуда не исчезла.  Помню, как в темноте этой небольшой спальни послышались шаги, а потом зажглась старая, немного тусклая, но пригодная к использованию керосиновая лампа. Чиж держал её в своих хрупких на вид руках и всматривался в чернеющий проход от комнаты к комнате. Потом поставил единственный источник света на стол и повернулся ко мне. Эту картину даже время не смогло стереть из глубин памяти: лохматый, в ночной рубахе и наспех одетых штанах, скорее всего в разных протертых носках, у стола стоял хозяин дома. Еще юный, будто ребенок. Но глаза его источали столько горя от тяжести груза за спиной, что мне всякий раз становилось совестно. Разве могу я звать себя героем, когда герой (в те года мы даже не думали ими становиться) стоял напротив. Да и героем он тогда был лишь для меня. А глаза всё смотрели мне в душу, фигура растворялась в полумраке, а слова не сразу пробились сквозь пелену сна. —...Шаги.  Я молчу, все ещё всматриваясь в чужое лицо. Выступающие скулы, рано появившиеся местами морщинки, тёмные круги под глазами, тонкая линия губ, спадающие на лоб пряди... —...Снова.  Не слышу. Мой взгляд блуждает по комнате, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Силюсь разобрать речь, но пропускаю слова мимо ушей. —...Просыпайся.  Наконец сажусь на своей кровати. Хотя, это скорее лежанка, вытянутая из чулана. Только сейчас замечаю, что спросонья мой собеседник натянул мою обувь и теперь стоит в полном вооружении и ботинках, которые были ему слегка велики. Однако двигается он в них так уверено, что невольно думается: «Наверняка бывали ситуации куда хуже?» —Мне всё кажется, что будет осада. Третью ночь подряд слышу, будто кто-то ходит под окнами.  Только теперь сон сметает окончательно. И в лице Чижа я вижу колючую тревогу, а в темноте дверного проёма– пугающую опасность. Мы молчим, смотрим друг на друга, боясь даже пошевелиться.  Потом была тяжёлая ночь. Спали сменяя друг друга, как это обычно делают часовые. Не уверен, во что я вслушивался больше: в звуки за стенами дома, или же в дыхание Чижа. Он лежал в моих ботинках где-то совсем рядом, а я босыми ногами касался холодного пола, охраняя хрупкий сон. Мы оба ждали худшего. Не верили себе, не верили друг другу. Я почти уверен, что иногда Смерть дышала нам прямо в лицо.  Просидел так до самого рассвета. Никакой осады не было. Забегая наперед, хочу сказать, что враг не добрался до деревни за все время, что я прожил тут. Чувство опасности не покидает меня и по сей день. Общий враг сближает людей. Наши с Чижом судьбы пересеклись случайно: парень оказался хозяином дома, в котором я был вынужден поселиться. Он был моего возраста, а большего я и не знал. Порой по утрам я заставал его в моей шинели, колющего дрова и топящего печь. Чиж хозяйственным тоном приказывал носить ледяную воду с ручья, чистить тропинку во дворе. Порой я засыпал один в комнате, пока тот запирался в своей каморке до следующего утра, будучи занятым своей работой. Нежным ветром он танцевал перед окном, когда я вновь заводил очередную песню, которую слышал ещё на фронте.  И все же с тихой болью я смотрел, как беззаботный птенец стал тем, кого именуют Чижом. И, как не успев раскрыть крылья и отправиться в полет, теперь он ходит по земле. И как издевательски нас свела дорога. И как грубо пересеклись пути двух лишённых крыльев птиц.