Заметка 2. Надежда и Вера.

В годы войны я так часто слышал песни. Это была мелодия жизни, незримый флаг победы, вечное пламя. Музыка – вещь странная.Солдаты поднимались с земли и шли в бой, а музыка разливалась вместе с кровью, ибо в крови же и текла. Ей кричали: «Мы живы! Мы не сдадимся!» Такой взгляд я принес в жизнь Чижа. Он первое время сторонился и отворачивал голову, но никогда не просил замолчать. Поэтому я пел всё, что слышал раньше. Это не важное событие в истории народа, но важный вечер, когда мой сосед впервые отозвался…

***

…В полумраке комнаты чужие черты лица казались острее обычного. Света керосиновой лампы не хватало, чтобы осветить каждый уголок помещения. А он все сидит за другим краем стола, сосредоточенно изучая новое письма. Мне почта не приходила вообще. И гробовая тишина. —У тебя есть что-то, на чем можно проиграть ту пластинку? - первым молчание прерываю я. —Что? —Пластинку, - вновь повторяю я. –Случайно нашел её среди твоего хлама. Она выглядит целой. Есть возможность послушать? Какое-то время Чиж молчит, глядя мне в лицо. Взгляд становится задумчивым, будто собеседник пробует на вкус выдвинутое предложение. А потом, все также не проронив ни слова,встаёт со своего места и куда-то уходит. Он вернулся через несколько минут. Поставил на стол старый граммофон, бережно сдул пыль, взял из моих рук пластинку...Впервые за долгое время здесь пролилась настоящая музыка. Граммофон отчаянно хрипел и потрескивал первое время, но потом смирился, заиграл совершенно новыми красками. Я слышал оркестр из скрипок, трубы, слышал легкого пианиста и жалобную песню флейты. Они плыли по нашей тесной комнате, унося куда-то за пределы стен. —Это что-то из классики, - пожалуй, никогда ранее так тихо, будто боясь спугнуть звук, вновь завожу разговор. —Может и из классики. —Ты умеешь танцевать? —Может и умею. —Станцуй, Чиж. Как умеешь, но станцуй. Сомнение, размышления. И мой собеседник снова поднимается со своего места. Слабые пятна света скользят по границам его фигуры, вычерчивая волшебный образ. Сначала были лишь пару шагов, будто ни в чем не заинтересованный танцор пытается вернуть себе пристрастие к самим танцам. А потом Чиж «полетел». Он кружился в такт музыке, с прикрытыми глазами переставлял ноги и совершал плавные повороты, сливаясь с мелодией. Руки его все время держали невидимое тело, танцующее с ним в паре. Но почему же я не увидел тогда в этих движениях беззаботной лёгкости? Этот парень отдавался музыке, а вместе с этим отдавал ей свое горе. Глядя на тень, вальсирующую вместе с этим загадочным человеком, я видел у неё крылья. У Чижа же этих крыльев не было. А если и были, то их давно связали за спиной, не давая раскрыть так долго, что проще всего было бы их отрубить вовсе, нежели давать надежду о полётах. И Чиж не летал, прикованный на всю жизнь к земле. —Ты никогда не говорил, что умеешь танцевать. — Разве ты спрашивал? - даже его голос становился частью музыки, пока одиночный вальс не прекратился. —Ты учился этому где-то? —Я любил. В этом простом "я любил" безмятежности больше, чем в прозе великих умов. А безмятежность и мечтательные вздохи тогда были почти вымыслом. —Ты любил. —Да. А она любила вальс. И я вальсировал с ней. С утра до вечера. —Вы с ней станцуете ещё? —Если встретимся в следующей жизни, то обязательно станцуем. Как человек может так сохранять голос и твёрдый шаг, когда на глазах блестят слёзы разлуки? В руках Чижа все чётче вырисовывается образ нежности и мягкой улыбки, стук каблучков и шелестящей юбки. Наверное, она была великолепна. Сделала ли эта "Она" Чижа тем, кого я знал именно в ту минуту? —Как её зовут? —Не помню. —А какая она? —Я не помню, мой дорогой друг. Я прощаюсь с ней в каждой ноте и всхлипе скрипки, но я совершенно не помню её. Не помню лица и голоса, любимого стихотворения, дороги к дому. Но она живет во мне. Мне нравятся танцы-чувства. В них есть что-то свое, что-то дикое и живое, если так вообще можно выразиться. Они прекрасны в парах, прекрасны сами со себе. Твёрдые шаги, плавные взмахи рук, уверенные взгляды, выгнутые спины, завитушки, вздымающиеся юбки и расстегнутые рубахи. В каждом движении свои эмоции.В них ведь целая жизнь, которую каждую секунду проживает только танцор. Я не люблю строгость и холод, отточенные и бездушные повороты, позы и позиции. В них нет того импульса, который отличает их от пустого искусства. Но мне так близки старые пластинки и стук каблуков на деревянном полу в абсолютном хаосе их мелодии и движений. Мне так жаль, что танцам не место на войне. С тоской смотрю на товарища: мы вместе понимаем, что на войне нет места спокойствию. В его войне не осталось веры. В моей войне не осталось надежды. Но мы сидим в тёмной комнате под ласковый хрип старого граммофона, пока один из нас кружится в чувствах, а другой остаётся немым зрителем. Мы забыли имена в вечной борьбе за жизнь. —И все же всё в этом мире временно. —Всё временно. Но пускай музыка будет вечна. —Пожалуй, пускай эта музыка будет вечна.