i. зеркала звенят и сверкают ярче.

Светлые пряди, выбеленные серебром и только выпавшим снегом, струятся сквозь его пальцы. Алине нравится, как он к ней прикасается: с благоговением и жадностью, вскармливаемой её же руками. — Смотря на тебя, — произносит Александр, вновь касаясь её волос; и голос его низок и тих, — мне не верится во все эти истории о жестокости Генерала Второй Армии. Он медлит. Пальцы соскальзывают к нагому плечу, и Александр сглатывает: поток проснувшейся силы будоражит его. Манит лучиком света к тенистой чаще. — Ты выглядишь как святая, — добавляет он. Знал бы милый Александр, в результате чего её волосы потеряли свой цвет. Алина расплывается в улыбке. Она должна получиться мягкой, а не хищной, не торжествующей, нет. Рано. Ошейник ещё не на чужой шее, не закольцовывает волю. Сила Александра Морозова — почти, но всё ещё не ей принадлежит. Скоро. Совсем скоро. Алина улыбается ему, позволяя себе полюбоваться на взрощенные своей же рукой плоды: немного дворцовой жизни, щепотка своего внимания и такая необходимая уверенность, помогающая поверить, что прожитые годы были лишь ступенью. Ведь святым нарекают самого Александра, молятся за его здравие и могущество. А ведь мальчишка выглядит как самый страшный грех: эти чернильные волосы, серые глаза и черты, ставшие слишком идеальными после того, как упрятанный свет вырвался на волю. Грех даже для той, что увязла в трясине нагороженной, сгустившейся смолой лжи. Эту паутину не расплести. А он так легко в неё попался, ведомый своими одиночеством и желаниями. Мальчишка. Алина прикипает взглядом к его чёрным, угольным ресницам, окаймляющим кварцевые колодцы глаз. Она ожидала, что найденный ею заклинатель Солнца окажется всего лишь потерянным ребёнком, чтобы с лёгкостью потянуть за поводок. Но Алина, наречённая темнейшим из титулов, чувствует в нём зарождающийся голод. До власти, до силы, до большего — до неё самой. Не потому ли он, до того будучи угловатым мальчишкой, так быстро обрёл в себе какой-то неясный самой Алине шарм могущества? И не потому ли ей было так легко соблазнить его? Чуть больше внимания, чуть больше кокетства и стыда в разговоре за когда-то сотворённое, конечно же, её далёкой предшественницей. Она умела выглядеть виноватой и расстроенной, и разочарованной, словно самой собой — за бессилие. И юный заклинатель света, в чьих жилах притаилось столь желанное Алиной солнце, поддался её чарам. Отрёкся от старой жизни, пусть и посылал в неё письма. Лишённые теплоты строчки, по словам Жени. Но он был привязан к своему прежнему дому. Пусть и не знает до сих пор, что деревня, в которой он рос, сожжена дотла; пусть не знает, что мать не получила ни единой весточки. Пусть. Алина вплетает пальцы в его волосы, позволяя ему раствориться в ощущении покоя, прилива сил. В их единении — в чём-то большем, нежели разделённая постель. — Моё имя давно проклинают. Или не произносят вовсе, потому что боятся, — говорит она тихо. — Но ты стал новой надеждой для всей страны. Для меня. Александр ловит её взгляд. Хмурится едва. — Я ждала тебя очень долго, — добавляет Алина, трётся носом о плечо с кошачьей ленцой, целует мелкую родинку под ключицей. И позволяет себя притянуть ближе. Она знает, на какие точки давить и как касаться, чтобы светлые глаза Александра стали аспидными, словно две бездны. Так похожие на её собственные — те, что внутри царапают железными когтями. И Алина прогибается мягко, подставляясь под его руки, которые трогают её жадно и с толикой неуверенности — неужели это всё его? В нём спит жадный монстр, чьё присутствие Алина чувствует затаенно, но мальчишка, её милый Александр проигрывает желанию остаться в её постели; проигрывает чувству нужности, отсутствию одиночества и её поцелуям, её обещаниям. — Олень так близко, — Алина шепчет ему в шею, прикрывает глаза. Так легко показать себя чуть более слабой, позволить ему поверить. — Мы с тобой изменим мир, — и пусть яд отравит его. Пусть будет влюблён неизлечимо. Александр переплетает их пальцы и целует запястье. Алина считает его веснушки — они становятся заметнее, когда свет просится наружу. И глаза светлеют; вокруг зрачков разливается серебро, ведь Александр всегда отвечает на её зов. — Мир действительно изменится, когда мы уничтожим Каньон, — он прикрывает глаза. Спи, мой незабвенный. Спи и не ведай, и не задумывайся о зыбком дне чужих мотивов. Алина целует его в губы. И засыпает следом, впервые за столько сотен лет чувствуя умиротворение от грядущего. Скоро.

***

Под утро ей снится чернота песков Неморя — его гнедое могущество, столь желанное, столь близкое. В полном штиле, разрываемом криками волькр, в их агонии Александр вонзает нож ей прямиком в сердце.