ii. отраженье слабость мою не спрячет.

Как кропотливо плетущаяся паутина, реальность вырисовывается штрихами, затягиваемыми стёжками: куском стены, фианитовыми вставками в потолке, похожем на вырезанный из неба кусок; окнами, через которые лунный свет струится, как невесомая ткань сквозь пальцы, чтобы разлиться по каменным плитам серебрящимся озером, с сосудами вытекающих из него и заполняющих каждую трещину рек. Алина за свою долгую жизнь редко к чему прикипала не обременённым сантиментами сердцем, но собственные покои всегда казались и кажутся личной крепостью (бастионом одиночества, но об этом думать ни пристало, как и ковырять старые раны с любопытством ребёнка, коим ей никогда не быть), а потому обнаружить в этих стенах мальчишку ещё слаще; и сладость эта разливается во рту, словно некогда любимые ею корольки, терпкие и приторные. Александр сидит к ней спиной. То и дело мелькает хвост пера, пока он царапает им по бумаге. В каждом шорохе ей чудится столь лелеемая ею ярость; взращиваемая ненависть. Зачарованный инфернами свет ложится Александру на плечи по-матерински заботливо, прячется в складках белой рубашки, похожих на разрезы, на кратеры Неморя или грубые, неумелые росчерки угля на полотне. Алина замечает поднос на краю стола с остывшей, нехитрой снедью: чай покрылся плёнкой, не говоря уж о заветревшейся пшёнке и без того сухом копчёном мясе. Война никого не щадит, не награждает изысками, но Александр пренебрегает и этим: злость подкармливается им самим изнутри, словно жадное пламя, в которое он неустанно подкидывает сухие поленья. Алина чувствует в нём этот огонь. Он почти опаляет ей лицо, разгорается на кончиках ресниц. Она никогда не чувствовала себя такой живой. Но уверенность (или знание?), что ужин ему принесла Зоя, проходится железными когтями с обратной стороны кожи, в самих внутренностях разливаясь отравой, и ей сводит остовы челюсти. Яркая, сильная шквальная, равняющаяся на своего генерала, на наречённую темнейшим из имён, во всём, — можно ли винить Назяленскую за дрогнувшее сердце? Перо замирает. — Зря ты пришла. Напряжение зарождается в лопатках, выступающих скаловыми гранями; ползёт лавиной по мышцам, сухим, жилистым и твёрдым под ладонью — Алина помнит и приобретённую силу чужого тела, и то, как оно разгоралось от удовольствия. Все мужчины оставались и остаются предсказуемыми, управляемыми и раскрытыми, как книга. Помыкать ими легко, зная, в какой момент стоит взмахнуть ресницами и улыбнуться. Или позволить положить руку на бедро. Иногда и оного не требовалось: они покорялись ей, сдавались без борьбы, готовые и вручить свои мнимые королевства, и шкуру собственную продать. До тех пор, пока не ощущали весь гнёт чужой силы, подавляющей волю, требующей покорности. Не соверши она ошибку, мальчишка так и оставался бы при ней, подле ног, покорный, влюблённый. Готовый за неё жизнь отдать. Свою или десятки чужих — это особого значения для Алины не имеет. И всё же, даже она может ошибаться. Ошиблась. Александр чувствует её присутствие. Не оборачиваясь, не заслышав голоса, не ощутив прикосновения. Способный ученик. Но как он испугался и рассвирепел впервые! Сплошное загляденье из лопающегося пузырём самообладания и гаммы эмоций на лице. Перо мягко покачивается в пальцах. Задумчиво, в ожидании её хода. Шагов ни различить — только шкурой прочувствовать приближение, пока Алина выискивает глазами те изменения в комнате, которые подскажут, стремится ли её свет сохранить присутствие той, кого так яростно, так до горячки безумия ненавидит? По крайней мере, Александр точно хочет в это верить. Пальцы касаются спинки стула, замирая, как перед прыжком в пропасть; но не Алине волнительно; вечность в принципе ничто не волнует, кроме кромешного голода. Не по её коже разольётся серебро, когда она накроет прохладной ладонью чужой загривок. Не она задержит дыхание от призрачной ласки проходящихся вдоль роста волос пальцев. Хочется впиться ногтями, до алеющих полос, до отметин, которых никто не увидит. Алина ощущает злую необходимость оставить свой след. — Мало тебе поражений? — Александр откидывается на спинку стула, и жест странный: не отталкивающий, не притягивающий. — Ты правда считаешь, что эти потуги что-то изменят? Алина касается ошейника. Усилитель, знак принадлежности ей. Движению вторят сжимающиеся челюсти, проступая чётким абрисом и резкими углами. Алина ожидала, что мальчишка окажется ничем не выделяющимся. Пресным, замкнутым, лишённым годами своего дара. Не просчитала, не заметила, что чужие звери не попались в капканы, а оказались так же голодны, как её собственные. Юный заклинатель Солнца ощутил вкус власти. И ему понравилось. Он поднимается резко. Ножки стула скрипят по плитам. Алина не отступает и смотрит снизу так, как если бы мальчишка оказался перед ней на коленях. И не разобрать, чего бы ей хотелось больше: разбить ему губы или целовать их, наслаждаясь каждым прерывистым выдохом. — По крайней мере, я тоже оставил тебе напоминание о собственной слабости, — голос Александра понижается до шёпота, интимного, обещающего. Он прикасается к её ключице, надёжно укрытой плотной тканью. К трём полосам шрамов, оставленными волькрами. Тонкие, бледные, они совсем не похожи на то увечье, оставляемое клыками ничегоев. Алина знает, что чужое плечо саднит и отметки бугрятся чернотой. — Напоминание о твоей глупости и эгоизме, — голос Алины полон травящей елейности, пока Александр сжимает ей шею. Крепко, заставляя вдохнуть немногим резче. — Ты бросил людей на смерть. — А ты их туда отправила, — Александр рычит, нависая над ней, сжимая крепче пальцы. В самом деле мечтая выжать жизнь из неё? Алина смеётся, обнимает его за плечи, позволяя себя душить. Ведь только это ему и подвластно. — Ты убила мою мать, — добавляет Александр, и вот она — истинная боль. Она звенит в голове, разливается стеклом в глазах. Его боль кормит и одновременно лишает его контроля. Алина зарывается пальцами в его волосы. Её драгоценный, ей предназначенный. И хочется натравить на него всех тварей, всех сотворённых скверной детей, чтобы они всего его изметили. — Мне не жаль, — говорит она. — В нашем мире нет места слабости. Это мог бы сделать кто-то другой. Александр грубо встряхивает, руки её от себя откидывает. — Не лги мне, Дарклинг. Тебе хочется быть единственной для меня во всём, чтобы я как пёс сидел у твоих ног и ждал милости, пока ты будешь насыщать свою жажду власти. Только она ненасытна, а ты чудовищна, — он говорит с таким отвращением, что стоило бы испугаться: не осталось лишь одно выжженное и больное пепелище, где нет места привязанности? И тому чувству, которое саму вечность половинит? Но Алина знает: спустя пару ночей Александр заснёт на её коленях, с её рукой в волосах. Он будет цепляться за неё, как утопающий за свой последний шанс на спасение. Алина знает, что ни девчонка-шквальная, ни кто бы то ни было не сможет встать между ними. Потому что мальчишка в ней нуждается. Пусть злится, пусть ненавидит. Со временем всякое пламя ослабевает, гаснет, оставляя за собой одни стынущие угли. — Подобное притягивает подобное, — она дышит едва-едва, прикрывая веки. Даруя ему свою уязвимость, свою лживую покорность. — Ты такой же, как и я. И скоро все твои друзья, все твои обожатели это увидят. Александр, к своей чести, не отшатывается. Лишь отходит и отворачивается, как если бы ему было больно на неё смотреть. — Замолчи. И уходи. — Разве тебе не было хорошо со мной? Разве не это ты искал? Понимания, единения? — Алина потирает собственную шею, не чувствуя боли. Проснувшись за много лиг от дворца, она не обнаружит ни единого следа. Александр по комнате ходит, как раненый зверь. Ерошит собственные волосы. Дышит шумно и зло, и беспомощно. Алине кажется, что он вот-вот разломает ошейник. (только жажда ему не даст; жажда велит ему искать третий усилитель, жажда велит ему не отступать.) Алина смеётся над его бессилием. И обнимает со спины, когда Александр останавливается около стола, опирается о него руками. Натянутый, окаменевший всеми мышцами, когда Алина гладит его живот, его грудь и целует меж лопаток, трётся щекой. — Ты лишила меня сна. Разума тоже хочешь лишить? Алина вдыхает его запах. — Я лишу тебя всего, пока у тебя не останется ничего и никого, кроме меня. — Ты безумна, — он точно смежает веки, выдыхает шумно. — Пускай. — Я тебя остановлю. — Не клянись в том, что тебе неподвластно. Он накрывает её руки своей ладонью. Переломал бы ей пальцы? Переломал бы. И шею бы свернул, и разрезал пополам. И всю бы её изничтожил. В прошлый раз и говорить с ней не стал: швырнул разрезом, вытапливая её из своего сознания, пускай ранее к кровати прижимал и хотел задушить, пока Алина смеялась ему в губы и обхватывала ногами, требуя: ближе, ближе. Сводя его с ума. И ныне всё закончится так же. Алина всегда получает то, что хочет. — Скоро, мой любимый, — она шепчет в черноту разрезов-складок, собирая губами кроющийся под тканью жар. Пальцы поджимаются на чужой груди там, где бьётся это упрямое, сильное-слабое сердце. Она его себе заберёт вместе с властью, страной и могуществом света. — Скоро.