Теперь

Ровными, малоуправляемыми шагами Бард покидает сборище безжизненного света и кукольных улыбок. Он позволяет себе один раз оглянуться на свой старый город. Что теперь стало с ним... Скорее, дальше, дальше от этой страшной бездны, где тот, кого он считал самым близким и честным другом, успел отключить в людях что-то очень важное. Надо найти этого человека, вместе спасти каждую заблокированную душу, вернуть Полис в то прекрасное русло единства и высоких стремлений, где тот когда-то пребывал. Бард улыбается, смаргивая мутнеющие картинки, вспоминает встреченного на площади юнца - без сомнения, их сына, - с такими же, как у всех, тусклыми, но по-человечески сверкнувшими глазами. Да, люди в Полисе остались людьми, теми же нежными, мудрыми и беззащитными, все самые светлые качества остались в них, глубоко, но они бьются, а значит, никто не потерян.  Вскрикнувшая подбитым птенцом тоска совсем растаяла, оставив лишь чуть побаливающее основание, когда Бард вспомнил о других, неустанно блестящих самым тёплым огоньком глазах - глазах дочери, что с любовью ждёт его всего в нескольких километрах отсюда.                       ***  В Полисе наступает ночь, полная  ностальгически блуждающих фар, догорающих окон ледяных домов, по-уютному зовущих лучей ресторанов и караоке, фонарей, предательски не греющих и без того никогда не мёрзнущих горожан. А здесь, на пустошах, не бывает светло по ночам. Всё вокруг теряет линии, остаются силуэты. Полутораметровый костёр бросает мягкие и тревожные блики на носы спящих, усиливая тени. Вопреки тяжёлому облаку тепла, Изгои дрожат под редкими одеялами от ветра и свежести. Из-за бесприютного бора доносятся визгливые трели мутированной цикады, в такт которым подмигивают холодные звёзды.  Вдруг Бард, затаив дыхание, теряет там, среди сосен эту ночную мелодию. Её заглушает другой звук, самый страшный на свете, за которым погас бы и грохот ядерных орудий. Старательно, долго, умело, из последних сил сдерживаемый, выплеснувшийся тише вздоха.  Плач.  Всхлип дочери.  Положив голову на широкое бревно, отвернувшись в сторону леса, она судорожно сжимается, подавляя второй, а слёзы медленно извиваются на скулах. Спутанные локоны прилипают ко лбу и щекам, тонкие жилки под кожей запястий до боли натянуты, как пятая и шестая гитарные струны. Неслышно поднявшись, Бард кладёт руки на её напряжённую спину. Он не знает, не может понять, чем утешить Музу, и от этого внутри что-то мелко рвётся и воет. Дочка напрягает, сдвигает плечи, вырывая их из-под родных ладоней. Ни спрятаться на время от родительской любви, ни доверить своё отчаяние настолько внимательному к ней человеку она не может, а сил попросить оставить её просто нет. Она тихонько мотает головой, надеясь, что Бард поймёт, и тут у неё вырывается ещё один всхлип. Ослеплённый болевой вспышкой, он с силой прижимает девушку к себе. Она снова мотает, но зарывается влажной щекой в пропахшую сухими травами куртку.  В этот момент где-то слева и за спиной раздаются шорохи, и сонные лица, появляясь из темноты, подавив недоумение, начинают задавать мягкие грубоватые вопросы, шептать разные ласковые и не очень фразы утешения. Когда, спустя минуту или две, к названной сестре подбирается Бродяга и, сменив раздражение на непривычную искреннюю жалость, протягивает руку, чтобы отвести с ресниц спутавшийся локон, Муза сбрасывает оцепенение и, прошипев что-то неправдоподобное, выворачивается из объятий и пумой несётся за чернеющие деревья.  Изгои, решив оставить её в покое, давно вернулись под свои одеяла. Персей сполз спиной к бревну, вздохнув, задумался и, не закрывая глаз, задремал под треск костра, блуждая взглядом в его стройных языках. Но Бард не может слышать этого милого треска, не может видеть нежно тлеющих брёвен - в ушах раздирающе звенит самый тихий на свете плач. Вдруг она нуждается в помощи? А если ей что-то угрожает, ей, такой беззащитной, такой чуткой и хрупкой?.. Стараясь не наступать на хрусткие ветки, он почти бегом, сминая края тропинки, направляется в лес. Совсем рядом, прислонившись к стволу, не боясь ничьих ушей, рыдает его дочь. Не произнося ни слова, Бард опять обнимает её, отрывисто гладит по голове. Но Муза уже не прижимается к нему, а отстраняется и, едва не переходя на визг, шепчет:  - Папа, я прошу тебя! Дай мне наконец побыть одной!.. Прости!  И скрывается среди теней.  Слепо опираясь о какое-то дерево, Бард ещё долго стоит, не осмеливаясь взглянуть на смятые её сапогами кустарники. Он чувствует её щемящую, безликую боль, до сих пор слышит уже хрипящие всхлипы. Он презирает себя за то, что взбудоражил её, ещё больше раздразнил рану.  Когда, не видя ни тропинки, ни бревна, он возвращается в лагерь, он ощущает где-то сбоку, у самого воротника замораживающее дыхание Бродяги.  - Ну... что она?  Хватает сил отрицательно покачать головой.  - Конечно... расскажет она тебе, - он не по-доброму вдруг фыркает.  "Мне точно больше не расскажет," - подумалось Барду.  Перед глазами теряет очертания костёр, расплываются в жгучие пятна оставшиеся на земле листья.