Инстинкт

«Скажи, тебе было страшно, когда Амане напала и сделала это с тобой? И зашивать раны самому себе, должно быть, было очень больно... Прости, если не хочешь говорить об этом :(» *** Боже мой. Конечно, было. Страх, по сути своей — не более чем резкий выброс в кровь гормонов. Расширенные зрачки, учащённое сердцебиение и дыхание, повышенное потоотделение, дрожь, ощущение сухости во рту — за всё это в ответе кортизол, адреналин и норадреналин, отпущенные перепуганным разумом на свободу. Всё чётко, ясно и научно. Всё понятно и легко объяснимо, и потому решаемо. Страх не делает тебя человеком; страх — просто признак того, что живой организм всё ещё живой. Ещё живой. Но когда тебя резко выдёргивает из сна внезапная острая боль, пронзающая горло; когда, только и успев распахнуть глаза и вздохнуть от неожиданности, видишь перед собой перекошенное неистовой яростью детское лицо, взгляд, сочащийся глубочайшей искренней ненавистью, слышишь переполненный гневом — в её мыслях наверняка праведным — вопль; когда рот наполняется металлическим, терпким вкусом собственной крови, а машинально прижатые к горлу руки оказываются перепачканы ею же, тёплой и вязкой, в темноте — будто чёрной; когда вместо слов и вопросов из лёгких вырывается только сдавленный хрип, а поток обрушивающихся ударов, нацеленных куда придётся — в лицо, в шею, в беспомощно выставленные вперёд в инстинктивной попытке защититься ладони, — всё не прекращается... Это страшно. И нет времени думать о том, почему — голову и тело захлёстывает первобытный ужас, древний инстинкт самосохранения, встаёт у руля, отодвинув все мысли на второй план. Кто знает — может быть, будь у Шидо в ту ночь время и возможность хоть немного подумать, хоть каплю опомниться и прийти в себя, он бы не сделал того, что сделал. Не поднял бы рук в дурацкой и не слишком успешной попытке спастись от безжалостно полосующего лезвия. Не дёрнулся бы с постели в сторону в этом животном желании сбежать от боли прочь. Не оттолкнул бы слабую и бессильную, но до краёв переполненную злобой девочку от себя прочь, на пол — поступок, за который себя до сих пор сложно простить. Может быть, если бы не этот проклятый инстинкт, если бы не бурлящие в венах глюкокортикоиды и катехоламины, Шидо бы сдался без боя и безропотно принял то, о чём столько времени мечтал на подкорке сознания. Пусть даже в такой грубой и болезненной форме. Пусть даже приправленное незаслуженной ненавистью. В остальном-то всё заслуженно, разве нет? Впрочем, уже потом, когда времени на осмысление оказалось предостаточно, вывод всё равно, как ни странно, остался тем же, к которому пришёл первичный инстинкт. И если бы у Шидо в ту ночь были время и возможность подумать, опомниться и прийти в себя основательно, он бы, пожалуй, всё равно сделал то, что сделал. Потому что умирать было нельзя, несмотря на эгоистичное, самодовольное желание. Потому что, кроме собственной жизни, на волоске висели и другие. Перережешь одну нить — оборвутся все; и даже если для одной это будет заслуженной карой, в чём виноваты другие? И всё равно, чёрт возьми... За собственный страх, каким бы естественным он ни был, стыдно. И жаль, что всё сложилось именно так. Стыдно и жаль, что Кашики-кун пришлось на это смотреть, и не просто смотреть — своими руками оттаскивать обезумевшую от ярости визжащую девочку от скорчившегося на полу бесполезного тела, истекающего кровью. Что Шиина-куна едва не погибла из-за того, что инстинкт был недостаточно эффективен. Что Мукухара-сан был вынужден несколько дней тащить на своих плечах вообще всё, пока от боли не перестало искрить в глазах, а дыхание не перестало быть пыткой. Что Амане... Что её вообще до этого довели. Ну а боль... Она явилась сразу, но раскрылась в полной мере только потом, когда страх уже схлынул и опасность миновала, когда сопротивляющуюся Амане утащили прочь, а Кашики-кун с истинно врачебным хладнокровием смахнула со лба капельку пота, соорудив из пропитанного кровью куска халата нехитрую повязку. Дальше... Дальше была бесконечная боль, искры перед глазами при каждом вдохе, перемежающиеся с темнотой, редко вспыхивающие полезные мысли и всепоглощающее чувство вины перед ними всеми. Перед теми, кому Шидо теперь — пока что — не мог помочь из-за этого бесполезного, слабого, чересчур хрупкого и мягкого тела, которое оказалось так легко вывести из строя парочкой детских ударов. Сколько времени прошло до момента, пока не удалось снова прийти в себя, пока разум не прояснился — Шидо не помнил. Говорили, что всего пара дней, но по напряжённым лицам товарищей и бледному, чуть живому — Шиины-кун казалось, что несоизмеримо больше. Боль осталась до сих пор, только немного приглушённая препаратами, чтобы не слишком мешала. Была она и тогда, когда, будучи уже в здравом уме, пришлось собственными изрезанными руками накладывать швы на особенно глубокие раны, сидя перед зеркалом. Никакой анестезии, кроме местной, разумеется — но это было ничуть не больнее, чем то, к чему Шидо успел привыкнуть за эти несколько дней. И уж конечно куда менее больно, чем оглядываться на сосредоточенное, холодное лицо Кашики-кун, добровольно вызвавшейся на подмогу в этом чудовищном занятии — почти детское, но такое серьёзное, что знакомое чувство вины каждый раз било с невыносимой силой, острее любого лезвия. Боль, по сути своей — тоже всего лишь реакция организма на раздражитель. Боль, как и страх, тоже не делает тебя человеком; боль — просто ещё один признак того, что живой организм всё ещё живой. Потому-то привыкнуть к ней было нетрудно, особенно с помощью препаратов. Нетрудно привыкнуть сдавленно морщиться каждый раз, прикасаясь к чему-то даже в перчатках; привыкнуть к высокому воротнику и ежедневным ночным перевязкам; к странному ощущению прошивающих кожу ниток. Бывали всё-таки в жизни вещи куда более неприятные и страшные, чем боль. А это — так. Пройдёт, как прошёл страх. Главное — всё ещё живой. И пока что даже не совсем бесполезный. *** «Да, было. Ну, как видите, я уцелел. И со швами тоже справился благодаря помощи Кашики-кун. Так что всё в порядке. Правда. Сейчас беспокоиться за меня нет причин».