Ненависть

*** — Нет! — вечернюю тишину тюремной камеры прорезал истошный, насколько это возможно для настолько ослабленного и измученного человека, протестующий вопль. Шидо болезненно поморщился: крик резанул по ушам и по сердцу острым лезвием, невольно разбередив отнюдь не приятные воспоминания о больничных днях. — Не подходите ко мне! — Сакурай-кун... — Уйдите! Не трогайте меня, не смейте! Даже удивительно, откуда в этом тщедушном, еле живом мальчишеском теле с торчащими острыми углами костями, осунувшимся, впалым лицом и тусклыми, но решительными глазами оставалось столько сил на крики и сопротивление. Не то чтобы хоть что-то из этого приносило плоды, нет — его усердные старания были напрасны, и никакой вопль, даже самый отчаянный, не мог остановить Шидо. Когда долго трудишься в медицинском учреждении или долго общаешься с детьми, волей-неволей учишься тому, как можно оставаться глухим даже к самым горьким мольбам. — ...Прости меня, Сакурай-кун. — Ненавижу Вас! Ненавижу!! — он извивался из последних сил, как дикий загнанный зверёк, пытаясь вырваться из твёрдой хватки — но он был слишком слаб. Ему, от природы хилому, вдобавок получившему вердикт «Виновен», связанному по рукам и ногам, да к тому же оголодавшему чуть ли не до беспамятства, нечего противопоставить взрослому человеку со полной свободой действий, пусть даже этот человек каждый вечер старательно накладывает перевязки на шею и безмолвно морщится от боли, каждый раз касаясь чего-нибудь пальцами. — Ну почему Вы это делаете?! Почему Вы так со мной поступаете, почему?! — Харука драл горло в крике, захлёбываясь в рыданиях без слёз. Шидо неприязненно поджал губы и, стиснув пальцы на его запястье, подтянул ближе к себе его руку — как бы он ни старался её вырвать, это было безуспешно. — Прости меня. — Не прощу! Никого из вас не прощу, никого!! Он же не простил Му-сан!!! — Сакурай-кун, не дёргайся, пожалуйста. — И Вы..! Каждый день! Оставьте меня в покое, хватит! — Харука... — Это Вы виноваты, что я ещё жив! Ненавижу Вас, поняли?! — он отчаянно зашипел не то от боли, не то от горя, попытался выдернуть руку в последний раз, но вовремя затянувшийся ремень на запястье не позволил этого сделать. Тогда он бессильно откинул голову с растрёпанными волосами на подушку и тяжело вздохнул. Шидо окинул сочувствующим взглядом тонкую вытянутую фигуру на твёрдой тюремной кровати и невесомо, как можно более бережно провёл кончиками пальцев по сгибу его локтя с тоненькой синей веной — отчасти для того, чтобы утешить, отчасти проверяя, насколько хорошо встала игла. Движение полупрозрачной жидкости в трубке было почти незаметным, так что нужно было провести здесь ещё около двадцати минут, чтобы вовремя снять капельницу. «Ненавижу». Такое больное, но в то же время такое привычное слово. Ещё несколько лет назад услышать подобное из уст ребёнка, которому пытаешься помочь, серьёзно бы его задело, даже если бы он сам не подал виду. А теперь... Это стало всего лишь частью обыденности. Рутиной. Проснуться с утра, сменить перевязки, позавтракать, почистить зубы, убедиться в том, что младшая половина Милграма с некоторыми исключениями всё ещё переполнена искренней, клокочущей ненавистью к тебе одному. «Ненавижу» вместо курса обезболивающих препаратов, только с прямо противоположным эффектом. — Кашики-кун недавно заказала себе одну книжку. Там что-то про китов, я пока не сильно расспрашивал. Хочешь, попрошу её зайти к тебе и почитать? — Уйдите, — кричать, похоже, не осталось сил. Сакурай-кун дышал тяжело и прерывисто, как выброшенная на берег рыба, шумно втягивая носом воздух. — Пока не могу. — ... — Сакурай-кун, прости меня. Это мой долг. Я не могу позволить тебе умереть. — Замолчите. — Хорошо. И они молчали. Каждый божий день один и тот же концерт, одна и та же программа — даже по несколько раз на дню. Парентеральное питание давалось Харуке тяжело — он не мог просто стиснуть зубы прямо перед ложкой, или выплюнуть то, что оказалось во рту, или искусственно вызвать рвоту, продолжая таким образом настаивать на своём решении. Харуку предавал собственный организм, безропотно принимая в кровь то, что Харука так отчаянно пытался в себя не пустить; и предавал сам Шидо, раз за разом игнорируя его так чётко и громко изъявленную волю — умереть в отместку за вердикт, выданный Му. Так что это «ненавижу» было более чем заслуженным. Шидо прекрасно это знал. И тем не менее... Каждый раз было немного больно это слышать. Надрывный мальчишеский голос, захлёбывающийся в отчаянии и мучениях, причиной которых являешься ты сам — не самая приятная мелодия для ушей. Но того, чего так отчаянно хотел обладатель этого голоса, Шидо допустить просто не мог. Лучше уж так, чем допустить, чтобы на глазах угасла ещё одна жизнь. На руках и так уже было достаточно крови, а бездействие добавило бы на белые на первый взгляд перчатки новое пятно. *** — Ненавижу тебя. В словах Каджиямы-куна отчаяния было куда меньше, хоть и хотелось думать, что то, что с ним случилось — результат именно нечеловеческого страха и отчаяния. Но пока что всё, что Шидо видел перед собой — глубокая, звериная ярость в единственном пляшущем зрачке, и ядовитая, презрительная улыбка человека, абсолютно уверенного в своей правоте; человека, смотрящего на корчащееся в грязи насекомое сверху вниз, а не снизу вверх в лицо тому, кто ещё недавно перебинтовывал ему раны и вкладывал в ладонь упаковку анальгетиков. — Ты, Шидо, просто отвратителен. Ты знаешь? Как ты до сих пор не понял, что всё, что ты делаешь — чудовищный грех? Вроде умный человек, а продолжаешь вытворять такое, — продолжал Фута выплёвывать слово за словом, без капли смущения, невозмутимо заглядывая в лицо Шидо. Тот в ответ молчал — не потому что было нечего сказать, а потому что, что бы он ни сказал, это всё равно пролетело бы мимо его ушей. Фута давно уже никого не слушал и слышал. — Лучше бы ты бросил это дело, я же кучу раз уже говорил, и присоединялся к нам. Наставница, конечно, на тебя зла, но я уверен, она рано или поздно тебя простит. Она очень милосердна, Шидо, очень! Посмотри на меня — меня она простила. Видишь, каким я теперь стал? Фута гордо подбоченился, словно его слова должны были закрепить некий лучезарный, исполненный религиозной красоты и стати образ, в каком он, по-видимому, себя рисовал в собственном уме. Шидо и впрямь оглядел его с головы до ног и горестно покачал головой, скрестив руки на груди. Да уж, вижу. До сих пор ходишь, чуть прихрамывая, и стараешься не делать резких движений, чтобы не чувствовать острой боли в рёбрах. Прячешь то, что осталось от искалеченного глаза, за нелепой повязкой, которая даже ничего ни от кого не скрывает. Натягиваешь на лицо полубезумную кривую улыбку, которая тебе самому наверняка кажется милосердной и праведной, и при любом удобном случае начинаешь сбивчиво бормотать какую-то неразбериху, которую ты называешь молитвами. Каким же ты теперь стал, Каджияма-кун? — Я всего лишь предложил анальгетик, Каджияма-кун. Я вижу, что тебе больно. Нет ничего плохого в том, чтобы... — Заткнись! — рявкнул тот с таким чёрным презрением, что Шидо действительно осёкся, прикусывая язык. В широко распахнутом глазу читалась отъявленная ненависть, щедро приправленная сдержанной болью и каким-то неясным животным страхом непонятно перед чем. — Сколько можно лезть туда, куда тебя не просят, а? — зашипел он почти по-змеиному, злобно стиснув оскаленные зубы, так что Шидо даже ненароком отпрянул. — Ты что, реально настолько безнадёжен?! Видимо, зря я вопреки всем увещеваниям наставницы до сих пор пытаюсь тебя как-нибудь спасти. Грешник — он и есть грешник. И ты, Шидо — худший из всех в этой тюрьме! Шидо оставалось только бессильно вздохнуть. Нет, в подобном потоке брани в свой адрес не было ничего нового, чего он до сих пор не слышал — от Футы это было более чем ожидаемо. Но было бы ложью сказать, что это совсем не трогало. — Я понял, Каджияма-кун. Больше предлагать не стану. Но если ты вдруг передумаешь... — Да как ты смеешь?! — взвизгнул Фута, отмахнувшись от Шидо с нескрываемым отвращением. — Я никогда не передумаю, ясно тебе?! Моя наставница, моя вера — это мой мир! А ты, ты, м-мерзкое животное... — задохнувшись на середине предложения, Фута яростно закашлялся, согнувшись пополам. Вместе с кашлем из его груди вырвался сдавленный стон — сказывались трещины в рёбрах, — и в уголке глаза блеснула слезинка. Брови Шидо метнулись вверх, он сам рефлекторно дёрнулся к Футе, вытянув руку — но тот остановил его резким жестом. — Н-не подходи ко мне, ты... Как же я тебя ненавижу, — последние его слова сочились таким неподдельным отвращением и гневом, что Шидо замер — и со вздохом отступил назад. — Я знаю, Каджияма-кун. Мне жаль. — Твоя жалость ничего не исправит. Сколько душ ты уже погубил и продолжаешь губить, м?! — Много, — но не так, как ты думаешь, хоть и недалеко от того. — И всё равно продолжаешь. — И буду продолжать. Я не могу бросить без помощи тех, кто в ней нуждается, Каджияма-кун. — Вот же непробиваемый... — тяжело выдохнув, Фута горделиво выпрямился и смерил Шидо ледяным взглядом, снова ядовито ему улыбнувшись. — Ну, тогда рано или поздно кара тебя настигнет. И не думай, что я попытаюсь помешать наставнице, когда она снова на это решится. Господь видит, я пытался тебя спасти, заблудшее ты создание. Я умываю руки. Ещё одно «ненавижу» в длинном списке, который пополнялся чуть ли не каждый день. Ещё один плевок в протянутую для помощи ладонь. Что ж, виноват сам — не нужно было изначально её протягивать. Прекрасно ведь знал, что из этого выйдет, но всё равно лелеял какую-то глупую надежду убедить его передумать. Да до сих пор лелеешь — иначе для кого припрятана эта упаковка с анальгетиком, к которой ты ни за что не прикоснёшься сам, как ты ни ныли шрамы на руках? Безнадёжный, как сказал Фута. Непробиваемый. Ненависть — вполне достойная награда за это. *** — Ты… Детский прищуренный взгляд, исполненный такого чистейшего отвращения, что от него перехватывает дух, врезался под кожу остриём хирургического скальпеля и распарывал насквозь. От этого захотелось согнуться пополам, точно от удара под дых — но вместо этого Шидо только улыбнулся со всей лаской и дружелюбием, на какие только был способен. Амане ни ласка, ни дружелюбие в этой улыбке явно не впечатлила, несмотря на искреннее старание Шидо. Она сейчас больше всего походила даже не на ребёнка, а на ощетинившегося, взбешенного зверька. Ни капли больше той детской невинности, того искреннего любопытства, той напускной серьёзности, за которой таилась тщательно спрятанная наивность — ничего из того, что Шидо с самого первого дня так отчаянно искал в ней и к чему неустанно продолжал взывать, как бы она ни противилась. Конечно, это было игрой без шанса на победу. Шидо проигрывал заранее и моментально всякий раз, как вообще попадался ей на глаза — речи не шло ни о каких возможностях, шансах или тем более удаче, нет. Чем больше он пытался, тем острее становилась её ненависть: демонстративная ледяная вежливость и разговоры только по мере нужды в первом этапе; громкие возмущения и ядовитые угрозы во втором; ну а потом... Потом то, что случилось в третьем. Взгляд Амане скользнул по белоснежным бинтам, обвивающим чужое горло ослепительными змеями, и очаровательное детское личико уродливо скривилось от ярости. Казалось, её саму вид результата собственных деяний раздражал даже больше, чем Шидо, когда тот глядел на себя в зеркало — ведь если он видел в нём безобразно слабого, беспомощного и потому бесполезного человека, то она наверняка видела своё грандиозное поражение, которое заключалось в том, что этот самый человек, стоящий перед ней, почему-то всё ещё дышал. — ...ненавижу, — процедила она сквозь зубы, пятясь от Шидо назад — не то надеясь сбежать, не то готовясь к броску. — Как ты вообще посмел..? — Амане, — Шидо нервно вздохнул; пальцы чуть дрогнули, но не выронили широкую фарфоровую тарелку, выставленную перед грудью, будто щит. — Тебя не было на ужине, и я подумал... — Убери от меня эту мерзость, — выдохнула девочка, мелко подрагивая от переполняющей её злобы; Шидо с болью отметил, насколько побелели её костяшки оттого, как сильно она сжимала кулаки, и с тревогой подумал о том, что так можно и ладошки поранить ногтями, как это было с Харукой. — Я не просила ничего мне приносить. И тем более чтобы ты..! Она, казалось, вот-вот задохнётся от ярости. Огромные детские глаза метали молнии. Странной формы шапочка съехала куда-то на висок, но она, казалось, этого не замечала. Шидо растерянно опустил взгляд на рагу в тарелке. Было не до конца ясно, кто из них двоих — собственно рагу или сам Шидо — больше заслужил столь яркой вспышки гнева; но что-то подсказывало, что главным виновником был именно Шидо. — Я всего лишь хотел, чтобы ты поела. В твоём возрасте голодать... — Не стану я есть эту дрянь! Голос Амане сорвался в практически писк. Раньше из соседней двери уже бы высунулась голова Каяно-куна, который со свойственным ему прямолинейным дружелюбием поинтересовался бы, что случилось; или с другой стороны — голова Мукухары-сана, который бы, может, попытался помочь Шидо в увещеваниях Амане. Сейчас ни тот, ни другой больше не были подмогой. Шидо был с ней один на один. Вообще-то ему не полагалось приближаться к Амане вообще и к восьмой камере в частности. Вообще-то они уже не раз проговаривали, что после случившегося — особенно глубокий шрам на горле неприятно заныл — Шидо следует сторониться её настолько, насколько вообще позволяют размеры и карта тюрьмы. И вообще-то Шидо с самого начала прекрасно знал, что мясное рагу — как и блинчики, или мороженое, или невероятно вкусные сэндвичи крок-мадам, приготовленные Шииной-кун, или чаванмуши, или ещё тысяча блюд, ради которых любой ребёнок душу продаст — не вызовет у Амане ничего, кроме обострившегося желания всё-таки довести дело с ним до конца. Но, несмотря на всё это, Шидо ничего не мог с собой поделать. Как бы он ни старался, у него просто не получалось ненавидеть её в ответ — как и Сакурай-куна, и Каджияму-куна, но её — особенно. Шидо просто не находил себе в сил прятаться от неё или отмахиваться и раз за разом обнаруживал себя где-то неподалёку от восьмой камеры, молчаливо приглядывающим за ней. Или на кухне — за очередной попыткой приготовить для неё те самые блинчики, которые она отвергала с таким же дивным упрямством, с каким Шидо продолжал их переделывать снова, и снова, и снова. Или просто... где-то рядом, вне поля её зрения, но настолько, чтобы присматривать. Больше всего хотелось впервые за все эти месяцы увидеть её настоящую, по-детски искреннюю улыбку. Но приходилось признать, что, пока она видит Шидо, единственное, на что способно её лицо — ненавидяще сдвинутые брови и стиснутые до скрипа зубы. Это рагу... Оно просто было таким вкусным, а Амане в очередной раз не явилась на ужин. Но другого исхода ожидать и не стоило. Игра была проиграна заранее — в очередной раз, — сколько бы Шидо ни продолжал пытаться. — ...Может, хотя бы попробуешь? — Убирайся, Кирисаки, — процедила она, сморщив нос с таким омерзением, будто увидела на полу мёртвого таракана. — Не желаю видеть ни тебя, ни это варево. — На кухне ещё осталось. Если так хочешь, я могу принести порцию без мяса... — Ты меня не понял? — она яростно дёрнула головой, будто сдерживая желание сплюнуть. — Я сказала, немедленно убирайся отсюда. Я тебя ненавижу. Ещё раз сюда явишься — я приведу волю Господа в исполнение незамедлительно, ясно тебе?! Дверь громыхнула от удара, захлопнувшись прямо перед носом Шидо. Горький смешок застрял в горле, так и не вырвавшись наружу. Аппетитный запах, поднимающийся от рагу вместе с паром, пробуждал в сознании смутные картины далёкого прошлого, полные солнечного света, детского смеха, нежных прикосновений, гордости за себя и спокойного счастья; и от этого почему-то захотелось разжать пальцы, позволив тарелке удариться об пол и разлететься на осколки, а самому — рухнуть на землю прямо здесь, рядом с ней, и закрыть лицо ладонями. Впрочем, Шидо быстро взял себя в руки. Это потребовало лишь одного тяжёлого вздоха. Пускай. Значит, останется на завтра. Ещё одна проваленная попытка — ничего. Потом можно будет попытаться снова и снова провалиться, снова услышать горячее «ненавижу» и снова проглотить его без малейшей обиды, как заслуженное, пускай и не по тем причинам, которые находили для себя те, кто его раз за разом выплёвывал. Но дело ведь не в причинах, а в самом факте, разве не так? Какое значение имеет причина, если результат в итоге один и тот же? Всё правильно. *** Уже чуть позже, когда злополучная тарелка была спрятана в холодильник, Шидо обессиленно упёрся спиной в стену курилки, бесцельно рассматривая потолок с сигаретой в зубах. Обычно было славно встретить здесь Мукухару-сана или Каяно-куна, но в последнее время эти встречи происходили реже. Оно и к лучшему — некому было отвлекать от размышлений. Сигаретный дым царапал горло; от него хотелось кашлять. Трудно было привыкнуть к курению даже спустя столько месяцев — но Шидо и здесь до сих пор продолжал пытаться. Видимо, такова была судьба — повторять одно и то же раз за разом, пока не получится, даже если это «получится» никогда не наступит. «Ненавижу...» «Ага. Я знаю».