Шоколад

*** «Нужно непременно что-нибудь для неё подготовить». Одна мысль о ней неизменно вызывала у Шидо странный трепет где-то там, где, как он знал, должно было располагаться сердце. Этот трепет не походил ни на одно другое чувство, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться — ни на восторг от получения новой игрушки в детском саду; ни на смущение, накрывающее с головой, когда приходилось отвечать на уроке по теме, к которой совсем не готовился; ни на благодарность в собственный день рождения, когда многочисленные друзья один за другим подходили с самыми тёплыми пожеланиями. Но в этом трепете было что-то от каждого из этих чувств, и было что-то ещё — что-то неуловимое, неосязаемое, не имеющее ни формы, ни структуры, но очень и очень ощутимое. Наверное, Шидо уже тогда догадывался, в чём именно было дело. Не совсем дурак же, в конце концов. Но когда тебе всего четырнадцать лет, а мир едва-едва начинает открываться со всех сторон, окатывая тебя, будто беспощадной морской волной, такой гремучей смесью мыслей, эмоций и мечтаний, с которой не справился бы и самый стойкий человек на свете — в такое время даже то, что спустя годы покажется болезненно очевидным, признать очень и очень трудно. Всё-таки в детском саду всё было совсем не так. В детском саду всё, что от тебя требовалось — не ломать её игрушки, доедать невкусную рыбу из её обеда и изредка дарить ей цветы, тайком сорванные на клумбе у того же детского сада. И в начальной школе всё, хотя и было сложнее, тоже было совсем не так. Нужно было вдобавок ко всему перечисленному иногда провожать её до дома, помогать с домашним заданием и в обязательном порядке говорить комплименты и писать записки, которые она могла бы с гордостью демонстрировать подружкам. А сейчас... Может, дело было не в возрасте, а в ней? Да, наверное, это имело смысл. Её не нужно было провожать, потому что она жила по соседству; помощи с уроками она никогда не просила, а даже напротив — временами наставляла самого Шидо касательно правил решения квадратных уравнений; а от каждого случайно вырывавшегося комплимента чуть-чуть краснела, отмахивалась шутливо и смеялась так прелестно, что дух перехватывало... «Боже, почему я вообще об этом думаю? Мы же даже не...» Она казалась какой-то неземной, совершенно недостижимой — и при этом такой близкой и родной, словно никого ближе и роднее вовсе быть не могло. Восторг, смущение, благодарность — всё это смешивалось в голове в какую-то неразличимую, воздушно-тёплую кашу; и Шидо, уткнувшись горячим лбом в подушку и зажмурившись, тихо застонал. «Нужно непременно что-нибудь...» Вообще-то он уже подготовил. Шидо, может, и бывал рассеян, но точно не настолько, чтобы не позаботиться заранее о подарке; тем более для такой, как она. И хотя до Белого дня оставался ещё добрый месяц, красиво перевязанная сиреневой лентой белоснежная коробочка с флаконом фиалковых духов — тех самых, которые она любила, невообразимо нежных, шлейфом остающихся вокруг Шидо после каждого разговора с ней — уже лежала под кроватью, надёжно спрятанная от посторонних глаз, и регулярно перепроверялась самым строгим образом на предмет целостности. Впрочем, этого всё равно казалось мало, несмотря на огромный срок и не самую приятную цену. Может, ещё цветы? Шоколад? Да, этим лучше заняться ближе к сроку, но подумать заранее не помешает, да и денег бы скопить... — Шидо! К тебе гости! Материнский голос, умилённо-счастливый, донёсся с кухни, выдёргивая Шидо из пелены спутанных мыслей, которые сменяли одна другую, лопались, как мыльные пузыри, и крутились, точно кусочки головоломки-мозаики, что никак не могла составиться в цельную картину. Вздохнув, он сполз с кровати и побрёл на зов. «Гости?» Гостья. Когда он, ещё не дойдя до порога, учуял этот тонкий фиалковый аромат, а несколько мгновений спустя, как на острие выпущенной стрелы, напоролся взглядом на её скромную, но полную радости и предвкушения улыбку, бедное сердце ухнуло куда-то вниз, а голова снова наполнилась знакомыми мыльными пузырями. — Шидо. Это я! Она приветливо кивнула, рассыпая по плечам длинные тёмные волосы, и как-то стеснительно поёжилась, пряча руки за спиной. Шидо, не в силах сдержаться, широко улыбнулся ей в ответ, мысленно отсчитывая собственный участившийся пульс. — Привет! Я... Она не дала договорить: вдруг выпрямилась и как-то посерьёзнела, заглядывая ему в лицо ясными, светлыми глазами, а затем вытянула из-за спины небольшой красный мешочек, обитый бархатом, и с гордостью и каким-то странным азартом протянула его Шидо. Тот принял мешочек из её рук, растерянно застыв. — Вот. Это тебе. — Мне? — Ну да. Тебе. Она склонила голову набок и улыбнулась как-то снисходительно. Шидо, растерявшийся окончательно, потянул за золотую тесёмку, развязывая узелок, и заглянул внутрь мешочка. Внутри лежало с десяток шоколадных конфет в форме сердечка. — Я сама делала. Здорово получилось, правда? — она, явно довольная собой, подбоченилась, с нескрываемой радостью оглядывая замершую долговязую фигуру Шидо. — А ещё я помню, что ты сладкое не очень любишь, не переживай! Я добавила поменьше сахара, так что тебе точно понравится, я уверена. Попробуй, вот увидишь! Шидо поднял на неё потеплевший взгляд и улыбнулся ей с самому себе незнакомой нежностью. — Спасибо. А... чего ты? У меня же не день рождения. Улыбка пропала с её лица так резко, что Шидо даже испугался. Она взглянула на него непонимающе. — В смысле, «чего»? — Ну... Шидо снова растерялся, но прежде чем он успел как-то пояснить свою мысль, она, по-видимому, всё поняла. Омрачившееся удивлением было лицо снова засияло, и она вдруг расхохоталась — искренне и звонко. — Шидо, ты что, забыл? Ты в календарь заглядывал? — В календарь... В воскресенье заглядывал. Было одиннадцатое февраля. А сегодня среда, значит... — С Днём святого Валентина, Шидо. Она ещё несколько раз хихикнула, и всё в ней лучилось таким счастьем, что Шидо даже не сумел смутиться собственной неловкости. Он только рассмеялся в ответ, прижимая бархатный мешочек к груди. — Точно. Спасибо. — Да не за что. Ты, главное, попробуй. А сегодня... — она заправила выбившуюся прядь волос за ухо, — не хочешь сходить куда-нибудь вечером? Я слышала, в закусочной сегодня лимитированные молочные коктейли продают. Шидо заглянул ей в лицо — красивое, светлое и такое доброе, — и неожиданно беспорядочно, хаотично крутящиеся в голове кусочки пазла разом с щелчком встали на место так точно и ясно, словно стояли там и всегда, образуя одно-единственное простое и понятное слово — слово, заключающее в себе и восторг, и смущение, и благодарность, и множество всего, чему Шидо ещё не мог подобрать названия. — ...С радостью. — Тогда давай в пять. Зайдёшь за мной, ладно? — потянувшись вперёд, она коротко и непринуждённо, словно в этом не было ничего особенного, чмокнула Шидо в щёку и задорно махнула ему рукой на прощание. — Увидимся! Шидо проводил её долгим, прояснившимся взглядом, и лишь когда она скрылась за поворотом, снова опустил взгляд на алый мешочек. Сунул туда руку, выудив одну маленькую, тёмно-коричневую конфету, и, чуть повертев её в пальцах, положил в рот. Было сладко, но не слишком — прямо как она и сказала. Совсем не приторно, а скорее очень нежно. Неужели ты... «Она ведь... так и не призналась напрямую». И это было замечательно. Потому что теперь Шидо особенно захотелось сделать это первым. В Белый день или другой, раньше или позже, но... самому. Она из без того выразилась достаточно ясно.