Скальпель

***

Скальпель самую малость дрожит в до побеления сжатых пальцах, погружаясь под кожу так легко, словно это — и не человеческое тело вовсе, а какое-нибудь растопленное масло. Чуть подтекающий от нагрева шматок, который нужно как можно скорее — пока не растаял совсем, не шлёпнулся на стол бесформенным белёсо-жёлтым пятном — уложить на стопку только что выпеченных панкейков. Вдох. Шидо кажется, что вот-вот — и его стошнит. Прямо здесь, прямо сейчас. Он сам не понимает, от чего больше — от отвращения к развалившейся перед ним на столе груде плоти и костей или от чудовищной, скручивающей внутренности тугим жгутом тревоги, выжирающей его до дна, до основания. Сердце рвётся туда — за двери, прочь из операционной; туда, где, бледная, изломанная, окружённая хлопочущими вокруг белоснежными халатами в багровую крапинку и истеричным мерцанием тревожных ламп, лежит она. Туда, где бок о бок друг с дружкой, вцепившись тонкими детскими пальцами в чёрную ручку набитого тряпьём рюкзака, который Шидо бы с удовольствием сжёг дотла, разметав пепел по ветру, лишь бы… Вдох. Туда, где лежат они. Но Шидо не шевелится, точно пригвозждённый к земле. Взгляд — остекленевший и неживой, будто кукольный — направлен в никуда; а руки, следуя отточенному за годы механизму, игнорируя бешеный стук сердца и подчиняясь обледеневшему, замороженному в осознании случившегося разуму, делают первый надрез. Вдох.

***

«Но я хочу сам!» «Ты ещё маленький, это опасно. Потерпи, родной. Папа справится без помощи, честное слово». «Но я хочу..!» «Держи. Только я буду вести твою руку, ладно?» Детские глаза, светлые и чистые, сияют таким неподдельным восторгом, такой решимостью, что Шидо не может сдержать улыбки. А вот она, явно обеспокоенная, не сразу спускает сына с колен и посылает мужу взволнованный взгляд. «Шидо, ты уверен? Ему всего четыре». «Ничего. Это же столовый нож, а панкейки мягкие. Пускай разрежет. Мы ведь аккуратно, правда?»

***

Вдох. — Кирисаки-сан, аккуратно, — тихий голос ассистента, полный переливающегося через край сочувствия, выдёргивает из солнечного воскресного утра обратно в холодную и серую операционную — как вонзившаяся крюком под рёбра удочка. Шидо незаметно вздрагивает; фокусирует рассеянный взгляд на неподвижном теле перед собой. Писк аппаратов вгрызается в оцепившую разум ледяную корку надоедливым, раздражающим буром. «…Раздражаешь». Руки делают всё сами с идеальной точностью, как заведённые. Присутствия Шидо здесь и не требуется. Пользуясь возможностью, он переводит взгляд с развороченной груди, залитой кровью и ослепительным светом операционных ламп, на лицо. Холодное и пустое, как восковая маска. Глупое, толстое и уродливое. С кровавым подтёком на лбу — должно быть, от удара в лобовое. Вдох. Сердце бьётся о рёбра, как обезумевшая птица; так больно, что дыхание перехватывает. Жгучая, ядовитая ненависть к этому человеку, к этому лицу, к этому… телу растекается по венам от покалывания на кончиках пальцев до кусачего огня глубоко в нутре. Трясущиеся руки, сжатые до скрипа зубы, беспомощно раздувающиеся лёгкие… На лице Шидо не вздрагивает ни один мускул. Это лицо — точно такая же восковая маска, пустая и невыразительная. Безжизненная. Вдох. Ненависти, какой бы жгучей она ни была, не под силу растопить скованное льдом тело, что размеренно, механически делает надрез за надрезом, следуя идеально отточенному алгоритму. Метаясь между отчаянно рвущимся туда сердцем и методичными движениями рук, она вскипает, раздувается пузырём — и сразу же оседает, не найдя для себя топлива. Но кое-что всё же подбирается к горлу, распаляясь под кожей невыносимым зудом. Раздражение. «Как же ты… мешаешься». Ассистент, словно не в силах смотреть на эту душераздирающую картину, отходит куда-то к столику с инструментами. Шидо буравит взглядом бело-красную человекоподобную массу перед собой, из последних сил держась, чтобы не швырнуть скальпель и щипцы в разверстую утробу и, расколов сковавшую его ледяную шкуру оцепенения и шока, броситься прочь от этой мерзости. К ним. «Вот бы ты уже сдох поскорее, а?» Вдох.

***

«Эй! А ну кыш отсюда!» Он смешно и неловко хмурит брови, явно подражая выражению отца. Шидо широко улыбается, не в силах сдержать тихий смешок, и ласково треплет склонившегося над скатертью сына по волосам. «Это из-за сиропа. Почуял сладкое, наверное, вот и прибежал». «Это мои панкейки!» — настаивает тот, явно намереваясь вступить с незваным гостем в жаркий спор. Шидо, выпустив ещё один растроганный смешок, всё же берёт дело в свои руки. Одно движение — и раздавленный трупик муравья летит прочь со скатерти; а Шидо с лёгкой брезгливостью отряхивает ладонь о футболку. Большой палец неприятно жжёт от прикосновения. «Вот и всё. Давай, кушай».

***

В тот момент, когда Шидо вдруг понимает, что единственное, что держит его в этой проклятой душной операционной, что сдавливает беспомощно рвущееся на волю сердце, не позволяя ему быть там, где он должен быть, с теми, с кем он должен быть — это уродливое, искорёженное туловище на столе; всё вдруг становится совершенно, кристально ясно. Словно на поверхность сковавшего его айсберга упал и преломился, рассыпавшись осколками отблесков на скальпеле, последний солнечный луч. «Как ты смеешь..?» Вдох. «Не попадайся под руку». Руки делают всё сами, но на этот раз Шидо внимательно следит за каждым их движением, не желая больше доверяться случаю. Сердце всё так же болезненно колотится в грудной клетке, но теперь его стук не безнадёжный, а торопливый. Перед глазами, в которых горит такая неподдельная досада и такая решимость, пляшут белые и красные блики. Выдох. И когда гулкий, буравящий мозг писк аппаратов вдруг заливается отчаянной визгливой трелью на одной ноте, что-то наконец вырывается на свободу из ледяных оков и, охваченное последней надеждой, бросается туда, где его уже слишком давно ждут.

***