Часть 35. Деку

      Яги вернулся к палатке после небольшой прогулки по лагерю и нашел Мидорию сидящим на одном из тюков. У ног юноши лежал открытый саквояж. Трава шуршала, задевая его облезлые стенки и оббитые уголки. К земле клонились сухие колосья. Сам Изуку тоже напоминал такой колос – согнутый, бессильный, с поникшими плечами и блестящим от слез взглядом. В руке парень держал веточку кипрея. Ее черешок уже застыл и из темно-зеленого превратился в оливковый. Цветы скукожились, лепестки стали полупрозрачными и хрупкими, как оберточная бумага. Казалось, подуй ветер сильнее – и они разлетятся в прохладном воздухе, будут кружиться и падать, мешаться с бурыми листьями и прелой хвоей.       – Мальчик мой, – позвал парня Яги.       Мидория поднял на него взгляд, полный стыда и отчаяния. Мужчина запнулся и остановился в нескольких шагах от приемного сына. «Что мне делать? Что ему сказать?» – мысленно спросил себя он. Яги вдруг представилось, как юноша улыбается – искренне, открыто, мечтательно. Как пытается подражать ему в его оптимизме. «Приободрись, не хмурься, Мидория!» – подумал мужчина. Но для этого нужно было подавать пример самому! Пересилив волнение, Яги посмотрел в глаза Изуку и растянул губы в ободряющей улыбке.       – Ну, что ты, расстроился? – спросил он, делая шаг вперед и кладя руку на плечо парня.       – Сэр... – Мидория тщетно боролся со слезами.       – Все хорошо, – неловко попытался успокоить его Яги.       Юноша горько вздохнул, прижал кисточку сухого кипрея к груди и зажмурился. Покачал головой. Его кадык судорожно дернулся, и Мидория беззвучно заплакал.       – Ну, ну, – охрипшим голосом попросил мужчина. – Не надо...       – Как... – глотая слезы, пробормотал Изуку. – Сэр, как...       – Что? – не понял Яги.       Парень опустил голову.       – Как я могу доверять самому себе? – Голос едва слушался его. – Сэр, как?.. – Мидория открыл глаза и посмотрел на отца мутным взглядом. – Я делаю что-то... думаю, что знаю, как поступать... думаю, что я хоть на что-то в этой жизни способен!.. – Задохнувшись, юноша прижал ладонь к губам и зарыдал.       – Мальчик мой... – потрясенно шепнул Яги. – Эй, ну ты что?       – А потом выясняется... что я ничего не... – заикаясь, продолжил Мидория. – Что я только... – Его голос сломался. – Только мальчишка! Ничего не умею и не понимаю!       – Ну, ну, иди сюда... – Мужчина обнял юношу – тихо, осторожно, чтобы не повредить хрупкую кисточку кипрея, зажатую в его кулаке.       – Сэр, я ни на что не годен! – выпалил Мидория, уткнувшись лбом ему в плечо. – Простите меня!.. Пожалуйста, простите! Я подвел вас, подвел!       – Перестань, не говори так. Ты не сделал ничего плохого. Совсем ничего.       – Я обманул Цую! Я обещал ей, что буду... что вернусь... что не оставлю ее! И не смог. Сэр, что мне делать? Я люблю Урараку-чан... Я люблю ее, и без нее уже жизни не вижу!.. А Цую пишет... и ждет меня! Она не может без меня, сэр, как я без Очако!       «Что делать? – повторил Яги вслед за ним. – Не знаю...» Покрепче сжав Мидорию в своих объятьях, он прошептал единственное, в чем был уверен:       – Мальчик мой, ты не негодный. Ты не обманщик. Ты мой сын. Я люблю тебя, как родного, слышишь? Ты и есть родной! Я горжусь тобой. Ты не слабый, не глупый. Успокойся. Успокойся, пожалуйста. Все будет хорошо. Все будет нормально.       – Сэр! – Юноша прижался к его груди. – Не... – Он шмыгнул носом, осмысливая услышанное, и вдруг затих.       Яги положил руку на лоб Мидории – тот был горячим, как в лихорадке. Мужчина легонько, как парикмахер, приподнял парню голову и заглянул в покрасневшие от слез глаза. В них плескалось недоверие – и едва-едва теплилась робкая, совершенно мальчишеская радость. Все равно что малыш, прослышавший о нежданном подарке. «Не может быть, – как будто хотел сказать Мидория. – Это... правда?»       – Сэр...       – Я всегда думал о тебе, как о сыне. – Голос у Яги стал, словно наждак. – Прости, что... не решался сказать этого раньше. Я просто боялся – сам не знаю, чего. И, прошу, не кори себя, Мидория. Ты ведь был искренен с Цую?       Юноша кивнул, ослепнув от слез.       – Тогда в чем ты винишь себя? В том, что вырос? Что изменился?       – Мне так жаль ее, сэр...       – Перестань называть меня так. Пожалуйста. Мы семья. Ты же не говоришь Инко «мэм»?       – Я всегда...       – Знаю. Знаю, – тихо сказал Яги.       Мидория всхлипнул.       – Мне страшно, – пробормотал он. – Если я чувствовал к Цую... а потом перестал... Как я могу быть уверен?.. Как я вообще хоть в чем-нибудь могу быть уверен?!       Мужчина вздохнул и положил ладонь ему на затылок.       – Это называется кризис, – мягко пояснил он Мидории. – Когда кажется, что все рухнуло, и ничего больше не будет по-прежнему. И ты чувствуешь, будто настал конец света. – Яги понял, что и сам сейчас расплачется. Он закрыл глаза и прошептал: – Оставайся сильным, мальчик мой.       – Не могу... – отчаянно всхлипнул юноша.       – Я не сказал тебе «не рыдай».       – Еще как говорили!       Мужчина улыбнулся сквозь слезы.       – Я был неправ. Плачь, если плачется. Только расскажи, почему. Проговори, что чувствуешь.       Мидория сглотнул и забормотал, сбиваясь, шмыгая носом, икая от горя:       – Цую написала, что не может без меня. Что хотела сбежать вслед за нами. Она сказала, что будет хранить мое письмо – это единственное, что у нее осталось! Она даже думала, не приснилась ли ей наша встреча! Как мне теперь жить, зная, что она ждет меня... ждет напрасно?       Яги понимающе кивнул, погладил сына по макушке, сжал его в крепких объятиях.       – Ты справишься. Я знаю, ты справишься. У тебя все получится. Только оставайся собой, хорошо? Оставайся сильным. Ты сможешь. Урарака не зря тебя так называет.       – «Деку»? – переспросил парень.       – Да. – Яги посмотрел ему в глаза. – Я верю в тебя. И ты поверь.       Юноша опустил голову и промямлил:       – Я постараюсь...

***

      Урарака подкралась к палатке и осторожно выглянула из-за парусинового угла, выискивая взглядом своих спутников. Глаза у нее все еще щипало от слез, но холодная речная вода уже сделала свое дело – девушка чувствовала себя посвежевшей и легкой, как пушинка одуванчика. Отчаянно стараясь ничего не подслушать, она позвала:       – Деку-кун! – И вышла к костру.       Яги с Мидорией сидели на деревянных чурбаках, о чем-то разговаривая. Лицо у юноши было красным, заплаканным. Сердце Урараки сжалось от сочувствия. «Бедненький! – вздохнула она. – Как же я понимаю тебя!» Нахмурив бровки и поджав губы, девушка подошла поближе. Завидев ее, Яги положил руку на плечо сыну и резюмировал:       – В общем, мальчик мой, я считаю, что ты слишком многое берешь на себя. Уверен, Цую найдет свое счастье. Просто не пиши ей пока больше – не надо. Только бередить раны... Дай ей время, дай шанс вырасти – помнишь, мы с тобой обсуждали?       – Да, конечно. – Мидория покосился на Урараку и покраснел, как свекла. – Спасибо, я понял... А... Очако-чан!       «Ой!» – вспыхнула девушка.       – Я тут подумала, пора готовить обед! – с напускным воодушевлением пробормотала она. – Скажите: что будете?       – Да... что ты захочешь, Очако... Урарака-чан! – Юноша отчаянно почесал затылок.       – Овощной суп, – помог ему Яги. – У нас много сушеных овощей.       Девушка с радостью ухватилась за эту возможность.       – Разумеется! Хотя, я и свежих, наверное, смогла бы найти... Наверняка у кого-нибудь в лагере есть с запасом! – Она неуверенно улыбнулась. – Пойду тогда! Готовить! И птичку кормить надо. Деку-кун, ты не мог бы... А, нет, вам же еще работать! Простите! Я сама все сделаю. Не обращайте внимания.       Урарака прикусила губу, кивнула своим спутникам и поспешно ретировалась. «Ну я и трусиха!» – укорила она себя, прячась за палаткой. Вздохнув, девушка отправилась поить сахарной водой свою пернатую питомицу. Колибри сидела в своем ватном гнездышке, с любопытством поглядывая на Урараку.       – Ну, что, моя милая Эри? – пробормотала девушка, наполняя блюдце подкрашенной водой с сахаром. – Как думаешь, может, все же останешься?       Птичка погрузила клювик в тарелку. Урарака легонько погладила ее по голове пальцем и подняла лицо к прохладно-голубому небу – оно напоминало ей морскую воду в ветреный день. Облака плыли, словно прибрежная пена.       Девушка вздохнула и закрыла глаза. «Очако, ты обещала! – напомнила она самой себе. – Что бы ни случилось и кого бы Деку-кун не выбрал – я буду любить его! Мне все равно, все равно! Главное, чтобы он был счастлив». Слезы навернулись на ее глаза, но она запретила себе плакать. «Только бы знать, что он счастлив... Ничего больше не надо!» – твердила себе Урарака, но в груди у нее было колко. «Эгоистка!» – сжала губы она. Но чувства были сильнее разума.       Ей представилось, как Мидория обнимает ее и целует в лоб. Губы у юноши такие мягкие и горячие. Его пальцы ласково касаются ее волос. Заправляют пряди за уши. Девушка гладит его плечи. Приподнимает голову и чмокает в подбородок. «Я люблю тебя», – шепчет она. Что может быть проще? Всего три слова. Самые главные и самые нужные. Мидория легонько касается губами кончика ее носа. «И я тебя люблю», – отвечает он тихо-тихо...       Урарака посмотрела на свою питомицу и спросила:       – А ты что думаешь про Деку-куна, милая, маленькая?       Птичка недоуменно уставилась на нее своими блестящими, умными глазками, и забавно подвигала перьями на голове. Они у нее могли и лежать ровно, плотно прилегая друг к другу, как блестящие, переливающиеся чешуйки – и топорщиться, все равно что миниатюрная карнавальная маска.       – Без комментариев, да? – грустно улыбнулась Урарака.       Колибри зажужжала крылышками, забралась на край гнезда. Девушка протянула ей палец, и птичка приникла к нему бочком головы – как будто щечкой.       – Милая моя Эри... – Урарака накрыла питомицу ладонью. – Ты только не улетай, хорошо? Побудь с нами немножко.       Губы девушки дрогнули. То же самое ей хотелось сказать и Мидории. «Не покидай меня! – взмолилась она. – Я люблю тебя, я тебя полюбила! Как же мне теперь без тебя?»       Урарака взяла Эри на руки. Птичка была совсем невесомой – буквально пушинка. Девушка чувствовала, как часто она дышит. Хрупкая, как мыльный пузырь. Такими же хрупкими Урараке казались и ее отношения с юношей. Одно неверное движение, один лишний взгляд – и все рассеется... У девушки заныло сердце. «Ну почему? – в очередной раз спросила она себя. – Почему не я? Почему какая-то Цую?» Ее охватило новое, незнакомое чувство. Несмотря на утверждения парня о какой-то особой, «не американской» красоте своей суженой, та представлялась Урараке высокой, смуглой покорительницей сердец, с мягкими губами, идеальными, миндалевидными глазами и длиннющей копной сверкающих черных волос, развевающихся по ветру плавными волнами.       Девушка поднесла сложенные чашечкой ладони к губам и прошептала, обращаясь к колибри:       – Ревную...

***

      Мидория взвалил на плечи очередной тюк и отправился вслед за отцом к новому лагерю. Письма письмами, а совершать ходки с грузом было необходимо, если они хотели добраться до Чилкута в установленное ими же время. Сзади должны были напирать волны новоприбывших – пока что этого давления не чувствовалось, но, судя по отчетам Ганмы, в Дайи уже началось форменное столпотворение. Нужно было спешить, и времени отлынивать просто не было.       Юноша шел по тропе, не глядя по сторонам. Широкие наплечные ремни уже привычно держали ему осанку. «Еще пара недель, – подумал Мидория, – и у меня навсегда будет идеальная выправка». Он попытался улыбнуться, но в глазах защипало. Письмо Цую все никак не шло из головы парня. Спутанные, сумбурные мысли одолевали его. На сердце было жарко и тесно, а ноги леденели от волнения.       «Что же я наделал, что натворил? – казнил себя юноша. – Как мне теперь? Что делать?» Советы Яги были разумными: не заставлять себя писать ответное послание, раз рука не поднимается. Верить в себя. Держаться. И ждать – все должно стать нормально.       «Чего ты хочешь, мальчишка-Мидория?» – раздался у него в голове голос Гран Торино. Вздохнув, парень вспомнил свой смущенный ответ: «Хочу, чтобы не было этой боли!» Сердце у него и вправду болело от сочувствия. Воспоминания продолжали вертеться в сознании. «Ты, что, хочешь стать героем, который спасет вся и всех?» – «А что в этом плохого?» – «Так ведь это любовь, мальчишка-Мидория!» – «Вы правы. Так я не помогу никому...»       Юноша горько вздохнул. «Я хочу лишь, чтобы Цую была счастлива, – подумал он. – Чтобы Очако-чан была счастлива!» Голос Гран Торино снова зазвучал у него в голове: «Просто помни, что ты можешь сделать счастливой только одну. Но это не значит...»       «А что, если значит?» – шмыгнул носом Мидория. Ему вспомнился разговор с Яги. «Представь себе человека, который пытается согреться у крошечного костра, и его гасят прямо у него перед носом», – сказал ему приемный отец. Юноше представилась Цую. Представилось, как она стоит на коленях в снегу. Юбка запорошена снегом. Снег повсюду – холодный, тяжелый, слежавшийся. Он засыпан обломками веточек, черными, хрупкими, ломкими, и пустыми, старыми шишками. Кусочки сосновой коры, крупинки сажи... Девушка тянет руки к едва теплящемуся костерку.       Воспоминание о ее неуклюжих, лягушачьих ладонях наполнило Мидорию горечью. Он продолжил представлять...       Огонек совсем маленький, но его достаточно, чтобы Цую не замерзла зимней ночью. Она робко улыбается и шепчет: «Спасибо, что ты есть в моей жизни!»       «Я обещал ей», – мысленно застонал юноша.       Становится холоднее, завывает метель. И костерок медленно гаснет! Пламя танцует у обугленных дров и вдруг иссякает. Золу тут же заносит ледяной крошкой – мелкой, сухой, отнимающей последнее тепло. Цую обнимает себя за плечи, горбится, и закрывает глаза – одна, беспомощная, нелюбимая.       «У нее есть семья! – попытался напомнить себе Мидория. – Отец, мать, брат и сестра! Они ей помогут. Они не оставят...» Но ему вдруг подумалось: «А как же я? Если Очако-чан вдруг оставила бы меня – разве смог бы я радоваться прежней жизни в Сан-Франциско, как раньше? Разве смог бы просто продолжать идти по тропе?»       Внезапно его словно ударило молнией. «А как же Очако-чан? – вздрогнул юноша. – Если бы я оставил ее...»       – Что же делать? Что же мне делать? – отчаянно пробормотал он вслух.       Яги, шедший впереди, запнулся, но ничего не сказал. Мидория выдохнул с благодарностью. «Как хорошо, что хоть сэр понимает... – подумал он, и тут же вспомнил: – Он же просил не называть его «сэр»! Но... как мне тогда к нему обращаться?»       Путешественники добрались до новой стоянки, сложили груз в пирамиду и отправились в обратный путь. Ноги у Мидории болели от каждодневной работы, спину ломило – но сейчас усталость отступила на второй план. Краем глаза парень видел, как приемный отец пару раз косился на него, пока они шли обратно – наверное, интересовался, не хочет ли он поговорить. Изуку был рад, что Яги поступал так предусмотрительно: когда находишься в таком волнении, в таком спутанном, лихорадочном состоянии, даже самый простой вопрос может вызвать настоящий взрыв рыданий.       Юноша шел, глядя под ноги невидящим взором. В его голове метались отрывочные мысли. «Счастье» – «долг» – «обещание» – «достоинство» – «любовь» – «влюбленность» – «боль» – «подснежник» – «Очако-чан»... На сердце у Мидории была настоящая буря, с яростными, грозящими все поглотить волнами отчаяния, белоснежными пенными гребнями надежды, кипящими тучами и солнечными просветами.       «Я не знаю, что делать, – признался себе парень. – Но я не сдамся! Я смогу!»