Часть 34. Нежданный ответ

      Яги с Мидорией решили обустроить следующую стоянку примерно в полумиле к северу, у самого начала нехоженого маршрута. Они свалили несколько тюков справа от тропы, упиравшейся в заросший сфагнумом склон холма. Редколесье заканчивалось – за мшистым валом вновь поднимались высокие ели. В зеленовато-синей стене леса попадались и тепло-желтые, и ярко-оранжевые, и светло-коричневые вкрапления – это редкие лиственницы выглядывали из-за спин своих хвойных собратьев.       – Старожилы сказали, что прошлым летом, когда еще не было никаких новостей о золоте, тут был бревенчатый мост, – объяснил мужчина, показывая пальцем на дорогу, обрывающуюся истоптанным пятачком земли. – Но его смыло весенним половодьем.       Мидория кивнул. «Интересно, кто и зачем приезжал в этот дикий край, пока не было и слуху о золоте? – стало интересно ему. – Что заставляло этих людей трудиться, не покладая рук? Ведь им было еще сложнее, чем нам сейчас. Мы-то идем по проложенным ими тропам».       Присев на край тюка, чтобы перевести дух, юноша снял перчатки и уперся ладонями в жесткую, колючую мешковину. Несмотря на трудности, ему нравилось здесь, на Аляске. Дитя большого города, он каждый день поражался все новым и новым красотам и маленьким чудесам. Шум деревьев, гул реки, легкий перестук подсыхающих к концу лета стебельков среди мягкой травы, стелющейся вдоль дороги зеленым ковром – все это напоминало Изуку о детстве. О том времени, когда он буквально был ближе к земле благодаря своему маленькому росту, и не ленился наклоняться, чтобы получше разглядеть очередную букашку, или цветочек, или опавший лист. Когда боялся паучков и гонялся за кузнечиками. И ведь то детство прошло не где-то среди дикой природы, а в том же самом Сан-Франциско! В парках, садах, и за городом он наслаждался тем, что потом позабыл, что просто перестал замечать, чувствовать: запахами земли и опавших сосновых иголок, и солнечным, росистым ароматом простых одуванчиков. «Даже гуляя по городу, – подумал Мидория, – и смотря на то же самое, что и всегда, я видел намного больше!»       Что лежит на асфальте. Какого цвета пыль и вода в лужах. Как скапливается в ней светло-желтая пыльца по весне. Чем пахнут цветы в клумбах, и как часто шмели и пчелы пролетают по воздуху. Бабочки, и жуки, и воробьи, и синички среди тенистых кустов и на нижних ветках деревьев. Грибы-дождевики среди зарослей подорожника.       Он знал все. Какой след оставляют тонкие колеса автомобилей, сколько в них спиц, или как блестят колпаки – у машин поновее. Чем пахнут трамвайные рельсы. Каков на ощупь застывший цемент в стыках между кирпичами...       Все это он позабыл. Но теперь, на Чилкутской тропе, воспоминания возвращались к нему – сказывалась окружающая юношу новизна, и красота северной природы. Все его детские восторги, и каждодневные открытия, и живой интерес к миру пережили второе рождение. Изуку еще был слишком молод, чтобы расплакаться из-за этого – но ему в голову пришла необычная мысль: «Что, если сэр специально взял меня с собой, чтобы я вырос здесь? Не в смысле, что возмужал, а вырос бы – провел как можно больше времени в этом чудном мире? Что, если он сам жил так раньше? И все, чем я в нем восхищаюсь, можно... – Юноша прикрыл рот ладонью. – ...Можно в себе воспитать, оставаясь в таком состоянии как можно дольше?»       Мидория поднялся с тюка, натянул на руку бежевую перчатку. Пошевелил пальцами.       – Сэр, – сказал он, борясь с накатывающими слезами.       – Да, мальчик мой? – Яги посмотрел на него и широко улыбнулся.       – Спасибо, – пробормотал парень. – Спасибо вам.       – За что, юный Мидория?       – Просто. Просто – спасибо.

***

      Вернувшись в старый лагерь, мужчина и подросток прошли мимо деревянного домика с заваленной еловыми ветками крышей. Над распахнутой дверью прилаживали вывеску, на которой широкой, плоской кистью было написано: «POST», а ниже, помельче: «Чилкут – 8,5 – восток».       – Гляди-ка, мой мальчик. – Яги кивнул в сторону домика, и сердце его волнительно сжалось.       – Вижу! Интересно, отсюда можно написать маме?       – Почему бы и нет? – улыбнулся мужчина.       Под навесом из лапника, рядом с объемистыми мешками, стоял человек в серых брюках и тепло-оранжевом, как осенний лист, жилете поверх белой рубашки.       – Письма! Кто еще не заходил? Есть входящие письма! – объявлял он, заглядывая в помятый блокнот. – Мистер Джонсон! Есть тут такой?       Из собравшейся толпы путешественников донесся голос:       – Джонсон – это я!       – Получите, пожалуйста.       Мидория приостановился, с любопытством ожидая продолжения.       – Мистер О'Хара! – продолжил работник почты. – Здесь есть мистер О'Хара?       – Кажется, нет!       – Если будет, передайте, чтобы зашел! Для него входящее из Сиэтла.       Яги положил руку на плечо приемному сыну.       – Подождем нашей очереди? – не очень уверенно предложил он.       На лице Мидории отразилось понимание, и юноша сник.       – Да, сэр. – Голос у него дрогнул.       «Бедняга! – В груди у Яги похолодело. – Ты не переживай только!»       Фамилии получателей объявляли в алфавитном порядке – но ни на букву «М», ни на «Я» ничего не было. Зная, как часто японские имена и фамилии путаются местами, путешественники внимательно слушали и тогда, когда перечислялись получатели на «Т» – вполне вероятно было услышать среди них «Тошинори». Однако, и там для них писем не оказалось.       Яги кивнул в сторону палатки.       – Ну, мальчик мой, пойдем за грузом? – Помимо воли, в его голосе прозвучало какое-то облегчение.       – Ага. – Лицо у Мидории посветлело, но мужчина заметил, как его приемный сын отвел взгляд...       «Винит себя, – вздохнул Яги. – Винит за свою трусость, за нежелание вспоминать!» Ему стало грустно и тревожно за парня. Все-таки Изуку еще не до конца разобрался в своих чувствах. Все-таки он был еще только пятнадцатилетним подростком. И Яги невыносимо было даже подумать, как он переживал, как разрывался всего несколько дней назад! «Дать обещание одной девушке, и немедленно встретить другую, – покачал головой мужчина. – Жалеть, и влюбляться, и может быть, даже полюбить по-настоящему! Эх, мальчик мой! Ты еще, наверное, не понял, каким сильным тебе приходится быть. Как закаляется твое сердце...»       Подойдя к палатке, Яги подождал, когда Мидория с ним поравняется, и еще раз, неловко, коротко потрепал его по плечу.       – Мальчик мой...       – Сэр. – Юноша застыл, а его голос зазвенел от тревоги. – Урарака-чан...       Яги поискал взглядом девушку, чувствуя, как леденеет сердце. Урарака сидела на траве у своего саквояжика, превращенного в подставку для гнезда птички. Руками она обнимала колени. В кулачке была зажата смятая бумажка, или бумажки. Девушка сидела, устремив затуманенный слезами взор на западный берег, на сине-зеленые заросли, и каменные осыпи, и клочки облаков над вершинами. На ее побледневшем лице застыла такая тоска, такая грусть, что Яги впервые в жизни не смог ободряюще улыбнуться.       – Очако-чан, что случилось?! – Мидория уже был рядом, уже обнимал девушку, уткнувшись носом ей в плечо – а она даже не отреагировала. Только слезы полились по ее щекам, скапливаясь на подбородке.       Нужно было что-то сказать. Что-то сделать. Но Яги стоял, и смотрел, и в голове у него метались сумбурные мысли. Взгляд мужчины задержался на зажатых в руке Урараки листочках. Тревоги сегодняшнего утра все-таки оправдались. «А я так хотел, чтобы день был хорошим», – с грустью подумал Яги.       – Юная Урарака, это то, что я думаю? – тихо спросил он.       Девушка подняла на него глаза и тихонько кивнула. Затем крепко зажмурилась, сжала губы – и, уткнувшись в грудь Мидории, сдавленно зарыдала. Сердце Яги облилось кровью. Совладав наконец с собой, мужчина сделал шаг вперед и заключил обоих подростков в свои крепкие, отеческие объятия, закрывая, защищая их от всего мира.       – Очако-чан, что с тобой, почему ты плачешь? – все еще недоумевая, повторил Изуку.       – Письмо... – прорыдала девушка. – Письмо, Деку-кун...       Яги услышал, как его приемный сын с облегчением выдохнул.       – Я так испугался за тебя, Очако-чан. Я так за тебя испугался... Никогда больше так не пугай меня, слышишь?       Урарака горько всхлипнула.       – Письмо, Деку-кун, – повторила она.       – Ничего. Ничего, все в порядке. – Яги прижал обоих к своей груди, и какое-то время трое путешественников просто стояли, молчали и наслаждались тем удивительным, противоречащем логике чувством умиротворения, которое возникает в таких случаях: неважно, что случилось и что происходило вокруг, они были рядом, вместе, в объятиях друг друга, и страх, горечь, отчаяние отступали под напором живительного, родного, сердечного тепла.       Изуку шмыгнул носом и тоже заплакал. Урарака ухватилась за складки на его рубашке, прижалась щекой к его сердцу.       – Деку-кун, пожалуйста, прости меня, только прости! – прошептала она.       – За что, Урарака-чан?       – И вы, Яги-сан, меня тоже простите...       – Да за что?       Девушка судорожно вдохнула.       – Я не знала, что делать. Не знала, как лучше! Я не должна была... почему письма доставили мне? Я чуть не...       Хватаясь за рубашку парня, Урарака зарыдала:       – Я хотела их выбросить! Я хотела выбросить их в реку... Простите, пожалуйста, простите! Я думала, так будет лучше! Для Деку-куна и для меня! Я эгоистка... эгоистка... – Ее голос сорвался в слезное лепетание, в котором можно было разобрать только «прости» и «Деку-кун».       – Чш-ш, чш-ш, тише, тише, – попросил Яги. – Все хорошо, все нормально. Мы совсем не сердимся на тебя. Правда, Мидория?       – Конечно же! Что ты, Очако-чан!       – У... у-у ху-ху... – всхлипнула девушка. – Возьмите письма! Они для вас... Это ошибка! Я не понимаю, не понимаю, почему на них написано, что они для меня! Они для Деку-куна... Для Изуку...       Яги отпустил подростков из своих объятий и протянул руку за листочками. Урарака поспешно отдала ему письма.       – Я... я, наверное, пойду... – сказала она. – Пойду, умоюсь...       – Очако-чан! – Мидория уткнулся лбом ей в плечо.       – Все... все в порядке. – Девушка легонько отстранилась. – Это для вас. Я... мне нельзя... я уйду, правда!       Яги развернул бумажки и пробежался глазами по строчкам. Письмо на японском было подписано: «Ганма Асуи». Второй листок, с английским посланием, заканчивался на «Цую».       – Одно из них – для всех нас, – предположил мужчина. – Я не думаю, что тебе следовало бы уходить, юная Урарака. Дай-ка конверт.       Девушка вытащила из кармана скомканную бумагу, развернула ее и передала Яги.       – Тут и в самом деле написано «Мисс Очако Урарака», – сказал тот. – Все это может значить только одно: твой отец передал письмо, написанное Мидорией – и возможно, в ответе Ганмы есть что-то для каждого из нас. Давайте, я вам его прочитаю.       – Ну... – На лице Урараки отразилось смущение, а затем его осветила мимолетная радость – как лучик света в дождливый день. – Ладно... Давайте.       Яги вдохнул, поколебался мгновение, и начал читать текст на японском:       «Яги-сан, Мидория-кун! Здравствуйте!       Надеюсь, вы простите мне такую сентиментальность – с тех пор, как я остался жить на Аляске, мне так редко проходилось говорить на японском, а уж писать письма – тем более. Как только прошла новость, что на восьмой миле собираются открыть почтовое отделение, я сразу же ухватился за эту возможность и решил написать вам».       – Теперь понятно, как так получилось, – пробормотал Мидория. – Вот только мы ведь могли и разминуться с нашей почтой...       Яги кивнул и продолжил читать:       «Послание Мидории-куна нам принес ваш знакомый. Он пришел двадцать четвертого, во второй половине дня. Узнав, что это ваш друг, мы предложили ему остаться на ужин. Он рассказал нам, что случилось, и что вы очень сильно ему помогли. Что я могу сказать? Такими людьми, как вы, Яги-сан, Мидория-кун, и держится Юкон.       А вот с письмом вышла неудача. Видите ли, дело в том, что школ здесь нет, да и несподручно как-то... В общем, Цую читать не умеет.       Так что, Мидория-кун, твое послание пришлось озвучивать мне. Теперь Цую не отстает от меня и просит прочесть еще раз – каждую свободную минуту. Наверное, она скоро выучит его наизусть».       Остановившись, мужчина бросил выразительный взгляд на приемного сына. Тот готов был провалиться сквозь землю. Урарака тоже поджала губу и отвела взгляд. Яги возобновил чтение:       «Возможно, вам было бы интересно узнать, что творится у нас, в Дайи. Знаете, вам повезло пройти город в относительно свободное время. Сейчас (а это письмо я пишу двадцать седьмого) сюда прибыло столько людей, что на берегу буквально не протолкнуться. Лодку на воду спустить – целое приключение. Цены поднимаются. За переноску фунта груза уже берут сорок центов, а скоро, говорят, будет и все шестьдесят.       В отеле Бауэр места заняты на месяц вперед. На улицах толпы народу. Город расползается вширь, как рваный мешок! За складами строят новые дома.       А еще учтите, что с тропы не один только ваш друг вернулся! Настоящая толкотня – одни рвутся на север, другие на юг. Столько провалов! Ожидаемо, но оттого не менее удручающе».       – Мы действительно удачно прошли город, – добавил от себя Яги. – Задержись мы хоть на неделю, и сейчас нам было бы гораздо труднее. Давайте дальше... Юная Урарака, слушай внимательно!       «Ваш знакомый, кстати, нашел покупателя на свой груз, и сегодня с утра я довез его до парохода. Он отправился в Джуно, а оттуда, говорит, до Сиэтла, и дальше – в Висконсин.       Я не стал брать с него денег. Раз уж вы ему помогли, так и нам следует. Он попросил, если будем писать вам, передать от него следующее послание: его дочери, Очако Урараке – что он очень любит ее, и гордится ей, и ее не заслуживает; она самая лучшая и отважная. А вам, Яги-сан, Мидория-кун – что он не может выразить, как сильно он благодарен вам за все; он желает вам счастливого путешествия и удачи в ваших поисках».       Девушка прижала ладони к дрожащим губам. Яги между тем продолжил:       «К его пожеланиям присоединяюсь и я. Цую, кстати, попросила меня записать ее ответ Мидории. Прилагаю его на отдельном листочке. Там, разумеется, на английском, потому что диктовала она. От себя добавлю: никогда не слышал от нее таких слов. Как у нее только духу хватило».       Мидория коротко вздохнул, и на его глаза навернулись слезы. «Возможно, я поторопился, – с волнением отметил Яги. – Надо было дать прочесть парню самостоятельно! Ну, теперь ничего не поделаешь...» Он продолжил:       «Надеюсь, что мы еще свидимся когда-нибудь. Цую только об этом и думает. Самидаре, между прочим, тоже хочет кое-что передать – смотрите далее. Понятия не имею, что это значит. Он отказывается пояснять, но утверждает, что это для Мидории и что он поймет.       Ганма Асуи».       Мидория вытер глаза кулаком.       – Ну... и что же передает Самидаре? – хриплым голосом осведомился он.       Яги показал ему листок. Под подписью «Ганма Асуи» детской рукой было изображено что-то, похожее на бейсбольную биту.       – Ты действительно понимаешь, что это значит, мой мальчик? – осведомился мужчина.       Юноша шмыгнул носом. В глазах у него кипели слезы, но он не удержался от легкой улыбки.       – Да, сэр... Понимаю, – пробормотал он.       Яги кивнул и сложил письмо пополам.       – Ну, что же... – неловко протянул он. – Второе послание... для тебя, юный Мидория.       Урарака опустила голову.       – Я... Мне правда нужно умыться. – Ее голос был тихим и хрупким.       – Да, конечно. – Яги смущенно отступил на шаг. – Мидория, мы тебя... оставим на время, ладно?       Парнишка беспомощно уставился на мужчину. Сердце у Яги заныло от боли. Он хотел было сказать сыну что-нибудь ободряющее – но слов не нашлось. Все они казались ему избитыми, или неподходящими.       – Мой мальчик, – коротко, сдавленно бросил Яги. Хлопнул Мидорию по плечу и отошел в сторону. Следовало сделать что-то полезное. Перепаковать какой-нибудь тюк, или еще что.

***

      Мидория присел на чурбак у неразожженного костра и спрятал лицо в ладонях. Глубоко вздохнул. Утер слезы. «Здесь не попросишь сэра о помощи», – с горечью сказал себе он. Постарался вспомнить что-нибудь из советов Яги или Гран Торино, но мысли не шли. Прикусив губу, юноша просто начал читать:       «Изуку! Привет, привет! Это я, Цую. Твоя Цую».       Мидория отчаянно засопел. Ему показалось, что он слышит голос девушки – тихий, немножечко носовой, и такой лягушачий... Юноша закусил губу и продолжил:       «Изуку, это так удивительно – ведь я пишу тебе. На самом деле, конечно, за меня пишет папа, а я только говорю ему слова... Очень стесняюсь. Но так надо – я должна говорить тебе правду о том, что чувствую и что думаю. Ведь я люблю тебя, Изуку!       Я глупая. Ты же все это знаешь. Мне просто хочется повторить тебе эти слова. Пусть они помогут тебе улыбнуться, как ты улыбался мне. Изуку, я бы очень хотела, чтобы ты обрадовался так, как я обрадовалась твоему посланию...       Его доставил нам светловолосый человек с костылями. Он гостил у нас несколько дней, а потом отправился в Джуно. Столько рассказывал о тебе и мистере Яги. Вы помогли ему, да? Спасли ему жизнь – так он сказал. И сильно его поддержали.       Изуку, его дочь что, правда осталась с вами? Теперь вы будете путешествовать вместе? Как бы я хотела, чтобы ты рассказал мне о ней. Она добрая?       Мне так жаль, что я не смогла отправиться в дорогу с тобой! Я даже немножко завидую вашей новой спутнице. Изуку, в первые дни, после того как ты ушел, я всерьез думала о том, чтобы сбежать – и присоединиться к вам. Я не сделала бы этого, конечно. Не смогла бы. Тут мама и папа, и Самидаре, и Сацки – я не могу их оставить.       Но я так мечтаю снова увидеть тебя, Изуку! Я буду хранить твое письмо. Хочу выучиться читать, чтобы не пришлось спрашивать папу. Наверное, не получится. Скорее, просто запомню наконец, какие буквы что обозначают в твоем послании.       Когда папа впервые мне его прочитал, я так расплакалась. Очень радовалась, и в то же время грустила. Изуку, спасибо тебе за твои слова о любви... Я и так знала, но теперь у меня есть... как это сказать... Я уже выучила: L – O – V – E, да? Вот это обозначает «любовь» или «люблю». Сижу, смотрю на письмо, и знаю, что ты это написал про меня!       Изуку, мне так странно! Ты так далеко, и в то же время – совсем рядом. Ты написал, что вы были на второй миле пути. Когда до тебя дойдет это послание, должно быть, окажетесь уже на восьмой... Это же очень близко! Я могла бы... если было бы можно... могла бы навестить вас.       Теперь о том, что ты спрашивал. Пеммикан можно есть просто так, или добавлять в суп. Обязательно попробуй!       И я очень рада, что тебе понравились перчатки.       Изуку, боюсь, я уже слишком много надиктовала. Наверное, нужно заканчивать – а я не хочу. Мне так одиноко без тебя! Изуку, я смотрю вдаль, и знаю, что ты где-то там, и что я нужна... Я ведь засомневалась, Изуку! Когда ты ушел, я плакала, а на следующий день... Изуку, мне показалось – а вдруг это был сон? Вдруг я просто придумала тебя себе? Знаю, сама говорила: не нужно слов, ведь ты принимаешь мои чувства, и этого достаточно. Но когда ты ушел... я пожалела, что ничего не осталось, и что...       Теперь у меня есть письмо. Изуку, я знаю, ты далеко – но теперь у меня есть что-то, за что можно держаться и верить. Спасибо тебе за то, что ты был в моей жизни! Папа говорит, я разнюнилась...       Я люблю тебя. Очень-очень люблю. Пожалуйста, вспоминай обо мне.       Твоя Цую».       Мидория уронил письмо на землю и опустил руки. Грустное, покрытое дорожками высохших слез личико девушки всплыло в его памяти, как листик в замерзающем пруду. Его невеста, пусть и ненастоящая, никем не признанная. Его бедная, одинокая лягушечка. Его первая, самая первая, самая настоящая, наивная, искренняя влюбленность. «Неужели я брошу ее? – Сердце юноши заледенело. – Неужели оставлю?» Письмо напомнило ему обо всем, что он обещал. О пеммикане, так и оставшемся лежать на дне саквояжа. О перчатках, и кисточке августовского кипрея. «Где она? – Ему стало дурно. – Как я мог забыть?»       Юноша встал на ноги. Пошатнулся. «Что я вообще наделал?» – спросил себя он.