Глава IX. Путь. Часть 57. Рассказ о Калифорнии

      Бакуго сидел у затушенного костра, упершись ладонями в колени и запрокинув голову к небу, и рассеянно слушал болтовню Сацки. От залитых водой углей еще поднимался ароматный еловый дым, а под золой до сих пор что-то сухо потрескивало. Юноша глубоко вздохнул. Здесь все было для него новым и непривычным – цвета, звуки, запахи. Как и Мидория, он рос в большом городе – но, в отличие от своего соседа, любившего парки, загородные поездки, да и вообще любые выходы на природу, Бакуго предпочитал звонкую брусчатку улиц. И теперь, прислушиваясь к своему окружению, парень со стыдом осознавал, что ему неуютно.       Не то что бы котлеты из лосося оказались невкусными – за пять ходок с грузом Бакуго так устал и оголодал, что согласился бы и на клубень сырой картошки... И не то что бы запахи, звуки и виды вокруг были ему неприятны. Пропитанные прозрачной смолой дрова, сгорая, источали чудесный, успокаивающий и одновременно придающий сил аромат. Лай собак, перекличка носильщиков и другие шумы разбитого на берегу лагеря вызывали неловкое любопытство. «Что я, маленький, что ли?» – возмущенно подумал юноша.       Но все-таки что-то не давало ему покоя. Поразмыслив, Бакуго пришел к неутешительному выводу: «Я чужой здесь». Он прикусил губу и уставился на свою новую знакомую, сидевшую справа. Цую рассеянно ковыряла вилкой кусочек лосося. «Вот она тут живет, – вздохнул юноша. – И ей даже мистер Айзава не скажет: мол, здесь так трудно, поезжай-ка на юг!» Ему вспомнились слова мужчины: «Она знает о сложностях местной жизни, и принимает их во внимание». Бакуго опустил голову. Как бы стыдно ему ни было, о предстоящих испытаниях действительно следовало разузнать больше. Оставаться беспомощным невеждой юноше не хотелось.       – Слышь, Цую! – пробормотал он.       Девушка повернулась к нему. О ее маловыразительном, но таком милом личике, на котором в последнее время подозрительно часто стал появляться румянец, о ее огромных, мечтательных глазах, устремляющих свой взгляд в осеннюю даль, Бакуго еще собирался подумать отдельно – ведь размышлять об этом просто так, между делом, он не хотел и не мог. Стоило ему только поймать ее взгляд, как сердце сжималось в странной, болезненной, мягкой неге, щеки начинало щипать... Нет, думать о Цую так же, как о других знакомых, Бакуго просто не мог.       «Обо всем по порядку», – напомнил он себе и спросил у девушки:       – Что такое Белая Лошадь?

***

      Цую с любопытством посмотрела на Бакуго. Она и сама бродила мыслями по зеленой Тайской долине – и за ее пределами, следуя ноющим от нежности и волнения сердцем по пути к Юкону. Туда, куда отправился ее Изуку. «Деку, – задумчиво повторила она прозвище, данное любимому ее новым знакомым. – Коротенькое и милое... Но обидное! «Болванчик»? – Девушка насупилась. – Никогда не назову тебя так, милый Мидория!..»       – Эй! – Голос Бакуго вывел ее из задумчивости.       – Да! Извини... – Цую улыбнулась ему уголками губ.       «В конце концов, я не знаю, за что он так с Изуку, – сказала она себе. – Надеюсь, они с ним не ссорились...»       – Белая Лошадь – это пороги, – объяснила девушка, отставляя в сторону пустую тарелку, – между озерами Марш и Лаберж. Это, разумеется, за Чилкутом. А почему ты?..       Бакуго отмахнулся и пробормотал, глядя в сторону:       – Мистер Айзава упоминал...       – Они очень опасные, – добавила Цую. – Некоторые по ним сплавляются – но большинство идет по суше.       Ей вспомнилось, как несколько месяцев назад они всей семьей шли мимо шумящего, пенящегося, как белоснежная грива, потока – о том, чтобы попытаться подняться вверх по порогам, не могло быть и речи. Смельчаки отваживались плыть вниз по течению, но лодки часто переворачивались, натыкались на скалы... Они же, со своими редкими пожитками, в компании двух малышей, никогда бы не пошли на такой риск. К тому же, тогда путь вел их против течения, к озерам и Чилкутскому перевалу, который с той стороны Берегового хребта выглядел вовсе не так, как из Тайской долины. Для путешественников, шедших сейчас на север, Чилкут был стеной, последней преградой на пути к далекому Юкону. Для семьи Цую, отправившейся на юг, перевал, наоборот, был ступенькой вниз – в теплый, мягкий прибрежный климат.       – Бакуго, – отважилась девушка, – а расскажи... про Калифорнию, ладно? Ты же жил в одном городе с Изуку.       – «Изуку»! – Подросток нахмурился.       – Он разрешил мне называть его по имени, – поспешно объяснила Цую.       Бакуго вскинул голову.       – Это еще что за новости? – поинтересовался он.       – Ну... да. – У Цую защипало щеки. – Вот так...       – Нет... я, вообще, не из-за этого... – Юноша поднялся на ноги. Громко вздохнул, видимо, сам не осознавая, каким встревоженным и обеспокоенным он выглядит. Отвернулся к заливу и коротко пнул ботинком песок. – Я хотел сказать: «Деку», – после недолгого молчания пробормотал парень. – «Деку», не «Изуку». Поняла?       – Поняла... – повторила Цую.       «Но говорить все равно буду: «Изуку»! – добавила она про себя и вся сжалась от нежности. – Милый, любимый Изуку!»       – Так ты расскажешь про Калифорнию? – напомнила девушка Бакуго. – Мне очень бы хотелось узнать.       – И мне тоже! – Сацки, все это время сидевшая на коленях у матери, соскочила на землю, подбежала к сестре и приготовилась слушать.

***

      Юноша начал свой рассказ – вначале немножко неловко, делая частые паузы и кусая губу, будто удерживая себя от того, чтобы вскочить и махнуть рукой: мол, да чего вы понимаете? Именно так Цую воспринимала движения его души, выражавшиеся то в блестящем, поспешно отводимом взгляде, то в изгибе бровей – и в том, как подросток задирал голову, как ерзал и не знал, куда деть руки... «А на подбородке у него ямочки», – отметила девушка и почувствовала, что снова краснеет – не из-за мыслей об Изуку, и не от страха, что Сацки сейчас ляпнет про их с Самидаре соображения о «колючем мальчике». Просто Цую наконец поняла, что она чувствует по отношению к своему новому знакомому. Это было не просто дружелюбие – и не элементарное любопытство. «Апельсин вызывал любопытство, – улыбнулась девушка. – А здесь совсем другое...» Она не знала, как назвать то, что освещало ей душу каждый раз, когда она глядела на Бакуго, и слушала его хриплую, рваную речь. Но Цую могла описать это.       Она закрыла глаза и попыталась представить себе то, о чем рассказывал парень: город, расположенный на полуострове, вытянувшемся к северу, как язык пламени. Пролив Золотые Ворота, словно стена дрожащего, раскаленного огнем воздуха, ограничивает его, трепеща на солнце миллионами бликов. На западе – бесконечный, нетронутый, выглаженный ветром песчаный пляж, последний край суши, за которым лишь только вода, вода – так далеко, что сколько не представляй, все равно окажется недостаточно. Теряющийся в утренней дымке Тихий океан. Повернуться к городу, прочь от шумящих волн – длинных, накатывающих валами и струящихся по сверкающему, как кристалл, песку! – и увидишь, что почти к самому берегу океана выходит парк, огромный, несколько километров от края до края. (Этого Цую не понимала. «Сажать деревья? – заморгала она, слушая, что говорит Бакуго. – Выкапывать пруды, выращивать кустарник?» Ей, выросшей в окружении необъятной, дикой природы, когда только выгляни за дверь дома – и увидишь Юконскую ширь, и далекие леса, и склоны северных гор – показалось очень странным, что где-то в загадочной Калифорнии люди тратят многие часы труда и целые годы ожиданий, чтобы создать какое-то неубедительное подобие всего того, что на Аляске доставалось даром...)       – Так вот, парк... – Голос юноши вернул Цую в созданный ее воображением город.       Длинный и узкий (относительно узкий – в масштабах города, пояснил Бакуго), словно клочок мха посреди каменной россыпи, этот парк носил то же название, что и пролив – «Золотые Ворота». К северу, югу и востоку располагались различные районы, названия которых отпечатывались в сознании девушки, как что-то недостижимо далекое, экзотическое. Вестерн-Аддишн с его канатными трамваями, со скрежетом и дребезгом поднимавшимися вверх по склонам холмов. Хейт-Эшбери и недавно открытый стадион для бейсбола. Чайна-таун, на окраинах которого располагалась одна из двух японских коммун. И, наконец, Саут-оф-Маркет, включавший в себя второй японский квартал.       – Мы живем там, – сказал Бакуго. – Я с Деку в одну школу ходил.       Слушая про все это – про крутые склоны, и вымощенные брусчаткой тротуары, и звонкие трамваи, пахнущие резиной, пылью и скрипучей, бордовой кожей сидений... и эвкалипты в «Золотых Воротах», и гравиевые дорожки, и пропитавшиеся солью причалы... – слушая про все это, Цую поняла наконец, кто для нее Бакуго и сколько он для нее значит.       «Ты оттуда», – подумала девушка, и ее сердце сжалось в мучительном, зовущем прочь с насиженного места, томлении. Прочь от всего знакомого и наскучившего... Прочь от всего, что вызывало слезы, заставляло тосковать и смотреть вдаль. Бакуго был ей напоминанием обо всем том, в чем она себя обирала, зарывшись носом в тощую подушку и мелко дрожа под одеялом. Обо всем том, с чем она прощалась бесконечными зимними ночами, чувствуя, как границы ее мира смыкаются вокруг, как рутинные обязанности встают на пути обледеневшими ветками. Обо всем том, чего девушка была лишена – не чьей-то жестокой волей, и даже не слепой силой природы, а просто обстоятельствами своего рождения.       Кацуки Бакуго был для нее окном в другой, странный, далекий мир. В мир, где слово «полукровка» звучит не как констатация невеселого факта, наподобие очевидного «зима длится с октября по май» – а как вызов; как стимул к действию; к возможности возразить – или гордо поднять голову и найти в этом... радость?.. Бакуго жил там, где круглый год светило солнце. Где возвышались бетонные здания во множество этажей. Где звенели под ногами гранитные плиты и сверкали золотые вывески с загадочными, притягательными словами, вроде «университет».       Юноша был для нее все равно, что те удивительные предметы, которые Цую видела на столе в кабинете администратора. О них хотелось узнать больше. Не забрать их с собой – потому что девушка знала: в ее жизни они были бы не нужны, ее жизнь проходила и проходит без них!.. Нет, Цую не хотелось забрать ни круглой стекляшки, ни металлических ножек с карандашом, ни разноцветных бумажек с зазубренными краями. Ей нужно было совершенно другое – и нужно было отчаянно, до слез, здесь и сейчас: приобщиться к той жизни, в которой эти предметы были обыкновенны. Стать частью того чудесного, странного, огромного мира, который она теряла, рыдая в подушку, кусая наволочку. Того мира, к которому, как бы они этого не отрицали перед самими собой, как бы этого не скрывали, но все же стремились и мама, и папа... Первая – в своем молчании, в своих взглядах, и коротких, но навсегда западающих в душу замечаниях: «А мне бы хотелось, чтобы Цую уехала...» Эти слова всегда сопровождались горестным вздохом. Ну, а отец... Девушка прикусила губу. Ганма так любил рассказывать им про Японию. Про порядки, пейзажи, города и деревни в этой стране на другом краю света, отделенной от них таким огромным пространством воды, волн, штормов, штилей и пены.       «Они бы тоже хотели... другого. Нового», – подумала Цую и бросила взгляд на Белл с малышами. Сацки сидела на коленях у матери, широко распахнув глазищи, и ловила каждое слово Бакуго с широкой, восторженной улыбкой. Самидаре все еще грелся, зарывшись ногами в песок. На его лице застыло недоверчивое, хмурое выражение – но Цую знала брата и видела: ему было все-таки интересно. А мама...       Сердце у девушки оледенело. Белл сидела, глядя на волны залива, рассеянно гладя Сацки по макушке. На лице женщины была такая тоска: брови чуть сдвинуты, в глазах слезы... Закушенная губа и глубокое, прерывистое дыхание. Цую уставилась на нее, не слушая больше, что там рассказывал Бакуго. «Мама... Мамочка!..» – только и могла, что подумать девушка. Поймав ее взгляд, Белл промокнула слезы рукавом и коротко кивнула. Губы женщины дрогнули в робкой улыбке – как будто она говорила: «Прости. Все в порядке!» Но Цую почувствовала: слова о Сан-Франциско не просто тронули ее – они ей сердце разбередили...

***

      Закончив обедать, Яги, Мидория и Урарака какое-то время тоже провели, сидя у догорающего костра и общаясь – в конце концов, большую часть дня путешественники проводили на тропе, так что каждая минута, проведенная за разговором, приобретала для них особую ценность. Мидория даже чувствовал себя виноватым: ведь у него всегда была возможность перекинуться парой слов с Яги – с каждым днем он все реже и реже отставал от приемного отца во время утомительных ходок, и отдыхать приучился столько же, сколько и он. Дни, когда перетаскивать груз приходилось в гнетущем одиночестве, пересекаясь с улыбчивым Яги только случайно, остались в прошлом. Но вот Урарака...       «Она же почти все время совсем одна в лагере! – вздохнул юноша. – Ей даже поговорить не с кем... Раньше хоть Эри ее отвлекала!» Ему вспомнилось, как Урарака радовалась, ворковала, улыбалась маленькой птичке. «Даже не всегда выходила встречать нас!» – Теперь эта мысль, которая всего несколько дней назад наполняла сердце Мидории горечью, грустью, чувством ненужности, бесполезности, вызывала лишь светлое сожаление. «Как же нам не хватает тебя, Эри!» – покачал головой Изуку.       На сегодняшнем привале они с Ураракой наговорились вдоволь. Подростки делились впечатлениями; девушка рассказывала ему о Приятном лагере, а Мидория в ответ вспоминал, что ему с Яги пришлось увидеть во время очередной ходки, с какими сложностями столкнуться... Когда запас мыслей о сегодняшнем этапе маршрута иссяк, пришло время планов на будущее.       – Как отдохнешь немного, пойдем, посмотрим на водопад! – предложила Урарака. – Тут есть свой водопад... Чуть выше того места, где набирают воду.       Мидория кивнул. Нагромождение валунов, о которое Тайя разбивалась шумящим потоком, он заприметил еще во время утреннего перехода, когда им с Яги впервые открылся вид на Приятный лагерь.       – А на обратном пути подойдем к вышке! – добавил юноша.

***

      Яги, сидя в сторонке, наблюдал за влюбленными с мягкой улыбкой. Зайчики даже не замечали, что, разговаривая после долгой, почти во все утро, разлуки, они сидят совсем рядом, держась за руки – то Урарака накроет ладони Изуку своими, то юноша переплетет с ней пальцы... Подростки не отрывали друг от друга сияющих взглядов, полных надежды, восторга и умиления.       – Вечером можно будет подняться на холм и посмотреть на огни лагеря!       – И снова послушать Тайю!       – Мы могли бы почитать еще «Торна»!       – Да и просто пройтись! Тут так много всего нового...       Мужчина вздохнул и покачал головой. «Завтра нас ждет новый этап пути, – подумал он. – Начало подъема». Яги бросил взгляд на склоны гор, поднимавшихся по обе стороны – ввысь, в холодное синее небо, к белым, как снег, облакам. Потом он снова посмотрел на подростков, и слабенькое, покусывающее, словно сквозняк, беспокойство немедленно улетучилось, уступив место сердечному теплу. С момента высадки на берег Тайского залива прошло уже пятнадцать дней – а от отъезда из Сан-Франциско и того больше. «И юная Урарака уже давно как покинула Эплтон, – подумал Яги. – Да, впереди нас ждут трудности... Но мы еще успеем встретить их – и справиться с ними!»       Ему вспомнилось, сколько всего подросткам пришлось пережить. «Мидория влюбился, пережил расставание с Цую... Влюбился снова, разобрался в своих чувствах... И все это время работал, и ни разу не жаловался!» – Сердце у мужчины сжалось от гордости за сына. «А юная Урарака столько переживала! В одиночку отважилась на опасное путешествие... Выхаживала милую птичку...» – Яги нахмурился. «Они столкнулись с медведем, спаслись от обвала... Несколько раз переправлялись через реку. И столько трудились...» Мужчина поднял голову. «Да, впереди нас ждет сложный этап путешествия. Но что толку напоминать им об этом? Пусть хоть немного расслабятся. Ведь именно этого нам и не хватает – простого общения. Простой жизни», – заключил Яги.

***

      Бакуго замолчал и закрыл глаза, слушая, как Сацки, захлебываясь от восторга, повторяет упомянутые им названия – по-своему, разумеется. «Смаркет!» «Хэшбери!»       Парень моргнул и посмотрел на Цую. Девушка сидела, глядя вдаль, сосредоточенно покусывая губу. «Старается запомнить, наверное», – решил Бакуго. Во время рассказа думать о чем-то другом было некогда – но неприятное чувство волнения, от которого было прохладно на сердце и шатко в коленях, не отпускало юношу. Сейчас же, когда он наконец замолчал, тревога разыгралась в полную силу.       «А ведь Деку... разрешил ей называть его по имени. – Бакуго не мог в это поверить. – Ну... ну, просто это действительно странно!.. Я... мог бы понять, если бы она была просто американкой, – лихорадочно соображал парень. – Мы не в Японии, в конце концов! Но ей?..» – Он уставился на Цую, чувствуя, как в уголках глаз что-то пощипывает...       Девушка была наполовину японкой. Бакуго понял это еще в самый первый момент, когда они только встретились. Теперь, разобравшись в своих ощущениях, юноша осознал, что произошло это даже до того, как Цую назвала ему свое имя. «...Которое, несомненно, ей выбрал отец, – отметил Бакуго. – Кстати, что-то его давно нет. На обед опаздывает».       «Неважно! – осадил себя он. – Не отвлекайся!.. – Закусив губу, подросток продолжил размышлять: – Представиться ей по-японски было моим первым инстинктом! И Деку наверняка сделал так же! С другой стороны, в этой семье все обращаются друг к другу по имени... И меня Цую сначала назвала «Кацуки»! Возможно, и с Деку то же самое?»       Бакуго снова вздохнул и поймал на себе обеспокоенный взгляд девушки. «Не смотри на меня, глупая лягушка!» – отчаянно вспыхнул он. Но в уголках его губ заиграла смущенная улыбка. Оказалось, Цую была не такой уж невыразительной – просто к ее мимике, малозаметной, мимолетной, как дыхание хрустального ветерка, нужно было привыкнуть.       «Нет, дело не в том, как она... – Юноша опустил глаза. – Цую сказала, что Деку разрешил ей. Разрешил! Деку!»       – Ты тоже можешь называть меня по имени! – выпалил он. – «Кацуки»! Поняла?