Часть 56. Особый обед

      Подойдя к лагерю семьи Асуи, Бакуго остановился, с ужасом понимая, что у него трясутся поджилки. «Трус! – мысленно выкрикнул юноша. – А ну, соберись!» Последние несколько шагов он сделал на подгибающихся ногах. «Это от усталости...» – попробовал убедить себя парень. Обогнув кострище, Бакуго наконец увидел Цую и малышей.       Девушка, очевидно, больше не заботившаяся о сохранности своего пыльно-серого платья, лежала на песке, подпирая подбородок ладонями. Перед ней сидел Самидаре, и с выражением крайней задумчивости передвигал какие-то камешки, разложенные внутри квадрата из палочек. Цую тоже изредка отнимала руку от подбородка и прикасалась к гальке – но мальчишка почти сразу же делал множество ходов, забирая «фигуры» с «доски». На спину Цую взгромоздилась Сацки. Она была занята тем, что, самозабвенно болтая, вплетала в шевелюру сестры веточки с маленькими, еще зелеными листьями, не забывая при этом поглядывать на игру – и даже периодически протягивая ручку, чтобы сделать ход. Самидаре отчаянно отмахивался от нее, защищая тщательно подобранные по цвету камешки.       – Не трогай!       – А ты туда ходи...       – Сацки, пожалуйста, не надо. Давай, ты лучше за меня сделаешь ход, – сказала Цую.       Девочка радостно перекатила один из камешков на другой край «доски».       – Так нельзя... – вздохнул Самидаре.       Но Сацки, уже вернувшаяся было к заплетанию волос Цую, бросила взгляд в сторону и увидела Бакуго.       – Колючий мальчик вернулся! – выпалила она и спряталась за сестринское плечо.       Юноша весь окаменел. «Не знаю, чего я ожидал, – пронеслось у него в голове, – но все не по плану!..» Он совсем забыл про детей, и никак не думал застать Цую во время игры с ними. «Как ей не стыдно вообще – такой детсадовской чепухой заниматься?» – смутился Бакуго. Сам он всегда избегал разговаривать с маленькими, не зная, как себя с ними вести. Обычно все заканчивалось тем, что юноша их пугал, и ребята в слезах разбегались. Поэтому вид Цую, так спокойно сидевшей с маленькими братом и сестрой, вызвал в сердце Бакуго бурю эмоций. Он уставился на своих новых знакомых, совершенно потерянный.       Встретившись с ним взглядом, девушка тут же вскочила (Сацки, лишившись защиты, мальком метнулась в сторону и с опаской выглянула из-за чурбака). Самидаре же так и остался сидеть у импровизированной доски, смотря на юношу исподлобья.       Цую сделала несколько шагов вперед и застыла, красная, как клюква. «У нее все еще палочки в волосах», – машинально отметил Бакуго.       – Привет, – пробормотал он.       – Привет, – отозвалась девушка. – Мы... я... извини.       – Я предупреждал, что приду, – словно в оправдание, сказал Бакуго – но тон у него получился скорее обвиняющим.       «Надо помягче с ней, – напомнил себе он, – а то еще убежит... Вон, как смущается... Трусиха. Точно влюбилась».

***

      Но юноша ошибался. Цую действительно схватилась за волосы, чтобы скрыть за их прядями отчаянно пылавшие щеки – но вовсе не потому, что стеснялась своего вида (в прическе у нее и вправду осталось несколько палочек с листиками), и не потому, что считала постыдным играть в камешки с Самидаре. И даже не потому, что влюбилась. Девушка сама не знала, что чувствует к Бакуго – любопытство? Дружелюбие? Нежность? Но одно она знала наверняка: ее женихом был Мидория... а Сацки и Самидаре вполне могли сболтнуть что-нибудь про свои догадки о причинах ее опоздания. «Мы думали, что ты вышла замуж за колючего мальчика», – сказала девочка, когда Цую нашла их у пирса. И то, что Бакуго мог об этом услышать...       «Только молчите, – мысленно взмолилась девушка, оглядываясь на брата и сестру. – Пожалуйста, не вздумайте ничего говорить!»       – Я... забыла, что ты придешь, – пробормотала Цую, надеясь завязать с юношей разговор, в который нельзя будет вставить замечаний о замужестве. – Но... мама еще не вернулась из «Бауэра», – продолжила она. – Так что на обед пока ничего нет. Ты... посидишь с нами? Если хочешь... Придется немного подождать.       Цую внезапно осознала, что ситуация – хуже некуда. Ведь Сацки и Самидаре будут рядом все это время! Она любила их. Любила своих непосед, головастиков, маленьких, милых... Но таких правдивых! Ганма всегда учил своих детей говорить, что думают. Цую и сама замечала за собой ту же особенность. Вот только сейчас она могла выйти боком...       – Или, может быть, прогуляемся? – ляпнула девушка, не подумав. Это было волнительно. Очень волнительно. Ведь сюда прямо напрашивался радостный детский вопрос: «Так замуж все-таки, да?» Но отступать уже было поздно, и Цую продолжила: – Вдоль берега можно пройтись...       «Ты хоть понимаешь, как это звучит? – отчаянно спросила она у самой себя. – Бакуго же говорил, что я не его пассия! Его это явно смутило... И что же я делаю, как только он появляется – приглашаю его на прогулку?»       – Ну! Цую! – Сацки, недовольная перспективой снова оказаться брошенной, подбежала к девушке и ухватила ее за юбку. – Не надо «пройтись»! Оставайтесь... Нам страшно будет!       – И вовсе не страшно, – пробурчал Самидаре.       Цую почувствовала, как ее брат снова закрывается, эмоционально холодеет – и тут же воскликнула:       – Или не надо? Давай посидим здесь.       – Ага, – буркнул Бакуго.       Девушка только сейчас обратила внимание, каким молчаливым был ее новый знакомый. «Что с ним? Он какой-то... зажатый», – подумала Цую.       – Ты устал, да? – поинтересовалась она.       – Ничего не устал! Детский сад, а не работа! – Юноша чуть повысил голос, а потом вдруг поник и добавил уже тише: – Чуть сложнее, чем я думал... Только и всего.       «Устал», – заключила девушка.       – Ну, тогда... садись. – Она отыскала взглядом половинку апельсина, лежавшую на одном из чурбаков. – Хочешь фрукт? Мы попробовали – он вкусный...       – «Фрукт», – скептически повторил Бакуго, присаживаясь на свободное место. – У нас в Калифорнии их все лето едят. – Немного помолчав, он вздохнул: – Ладно, давай.       Цую начала счищать кожуру с апельсина. «Сацки, Самидаре, только молчите!» – в очередной раз подумала она.       – А мы одни долго сидели, – поделилась с юношей девочка. – Самидаре меня защищал!       – От чего это? – хмуро поинтересовался Бакуго.       – Да нет... нет! Ни от чего! – Цую протянула ему оранжевую дольку. – Это так... они просто... разволновались, что я долго не возвращалась.       – Так тебя, значит, уволили? – спросил юноша.       Цую закрыла глаза. Пробуя апельсины и играя с младшими, она совсем забыла, что не рассказала им о произошедшем несчастье – все откладывала на потом, когда вернутся родители... А затем эта мысль совершенно вылетела из головы – так тепло и уютно ей было видеть, как малыши улыбаются!       – Уволили? – повторила Сацки, растерянно хлопая глазами. – Это как?       Самидаре же только вздохнул.       – Ну... – Цую поджала губы. – Да. Уволили...       Запинаясь, она рассказала, как ее с Белл вызвали к администратору. Как она думала, это из-за... Девушка осеклась.       – Ну, в общем, я не успела вовремя закончить уборку, – пролепетала она. – И решила, что из-за этого нас и вызвали... Ругать.       – А почему не успела? – поинтересовалась Сацки.       Цую зажмурилась. Нужно было говорить правду.       – Потому что выбежала за Бакуго, – обреченно сказала она. – Мне нужно было ему кое-что сказать... и не только ему... Еще там был мистер Айзава.       – Кто это?       – Это не важно, – выдохнула девушка. – Это не имеет отношения... – Бросив короткий взгляд на Бакуго, она заметила в глазах юноши благодарность – и смущение?       Вернувшись к теме, Цую объяснила, почему их с мамой уволили – чтобы освободить место для нуждающихся в деньгах на билет домой.       – Вот, значит, как, – пробормотал Бакуго. – Интересно, нет ли среди этих людей Деку?       – Деку? – переспросила девушка.       «Кажется, так он называет Мидорию», – вспомнилось ей.       – Почему ты его так зовешь?       – Потому что он неудачник. – Бакуго закинул ногу на ногу.       Цую поджала губы. То, что ее новый знакомый не питал симпатии к Изуку, было ясно, как день – но что же было причиной? «Я же еще письмо хотела с ним передать... – Девушка глубоко вздохнула. – Надо бы выяснить, согласится ли он. И за что же он так с Мидорией?» Ее сердце сжалось от волнения и накатившей нежности. «Изуку, – вспомнила она, краснея. – Миленький... Где же ты? Как же ты?..»       – Зачем же так говорить – «неудачник»? – дрожащим голосом поинтересовалась она.       – «Изуку» как «Деку» читается, – заявил Бакуго. – «Болванчик». Поняла?       Цую опустила взгляд.       – Не может быть. Нет. – Девушка часто заморгала. – Скажи, как на самом деле читается его имя?..       Бакуго настороженно посмотрел на нее.       – А какое тебе дело?       – Хочу знать...       – Это не ответ.       Цую вздохнула. Признаваться в чувствах к человеку, которого собеседник очевидно не любит и не уважает, было страшно. Неловко.       – Он гостил у нас, – начала она издалека. – И мы с ним разговаривали...       Внезапно Сацки, внимательно слушавшая и переводившая взгляд с юноши на сестру и обратно, подалась вперед и открыла рот, улыбаясь такой радостной, наивной улыбкой – сразу было понятно, что она хочет поделиться чем-то очень ей интересным... Цую окаменела.       – Мам! – Голос Самидаре заставил всех обернуться.       Белл шла к лагерю с плетеной прямоугольной корзинкой в руке, приветливо улыбаясь. Дети, разом вспомнившие о своих переживаниях и тревогах (которые тут же испарились, как роса под солнышком), бросились обнимать женщину: Сацки – с радостным визгом, Самидаре – молча, но чуть не плача. Хмурый, сосредоточенный, он уткнулся носом в мамино плечо и заключил ее в отчаянные объятия. Его сестра же нарезала круги по шуршащей гальке, восторженно вереща:       – Мама! Мама! Вернулась! Ура-а-а!       Бакуго отвел взгляд от женщины и коротко бросил:       – «Мидория» – вроде как «зеленый» и «долина». А «Изуку»... – Он поднял глаза и помолчал какое-то время. – Нет, честно, не помню. Деку он.

***

      «Деку! – Внутри у юноши все кипело. – Опять о тебе мне напоминают?» Бакуго сжал кулаки. «Как он посмел?.. – Позабытая было обида вновь захлестнула его. – Как посмел уехать с отцом на Юкон? Остановиться у семьи Цую? – Подросток бросил на девушку отчаянный взгляд. – Как посмел говорить с ней?..» Внезапно он понял, что к привычным чувствам – возмущению, обиде – примешивается что-то еще. Что-то горькое. Что-то, отчего начинают неметь колени, а поджилки трясутся.       Бакуго закрыл глаза. «Всего лишь пыль у дороги! – попытался убедить себя он. – Не соперник мне!.. Не лучше меня... Что я вообще несу? А ну, успокоился! Подумаешь, Деку...» Но успокоиться не получалось. Сердце юноши отчаянно билось, в груди было тесно и холодно.       – Слышь, Цую... – прохрипел он.       Девушка подняла на него глаза, и Бакуго увидел, что она волнуется.       – Долго он у вас гостил, этот неудачник? – Губы едва слушались парня.       – Нет, – ответила Цую. – Только вечером девятнадцатого... Следующим утром они с мистером Яги ушли... на тропу.       «Мистер Яги...» – Знакомое имя отозвалось болью в сердце подростка. С тех пор, как этот человек – настоящий великан, восемь футов ростом – усыновил Изуку, они с ним часто пересекались. В конце концов, семьи Бакуго и Мидории были соседями. И каждый раз, видя, как этот улыбчивый, золотоволосый мужчина по-отечески клал руку на плечо веснушчатого недоразумения, и провожал его – в парк, на экзамены, или еще куда – Бакуго бессильно сжимал кулаки.       Переварив слова Цую про ее знакомство с Мидорией, он вздохнул: «Ну, хоть какое-то облегчение!» – и почувствовал стыд за свою вспышку ревности. «Ревности?.. – замирая, повторил Бакуго. – Чушь! Чушь какая!» Но его губы помимо воли осветились легкой улыбкой. Подросток попытался прогнать ее – безуспешно. Он ощущал себя так, будто снял неподъемный тюк с плеч. Приподняв голову, Бакуго подставил лицо солнцу и медленно втянул носом воздух, наполненный запахами воды, водорослей, мха и песка. «Не так все и плохо!» – заключил он.

***

      «Зеленая долина», – зачарованно повторила Цую в своих мыслях. Рассеянно слушая веселую болтовню Сацки, девушка скользнула взглядом по Бакуго – юноша сидел, весь какой-то притихший и, кажется, чем-то довольный. Затем Цую повернулась в сторону гор на западе. «Долина», – вновь пронеслось у нее в голове. По весне склоны Берегового хребта становились такими нежно-зелеными: молодая поросль сочными пятнами пробивалась среди вековых елей, круглый год укрывавших все своим малахитовым ковром. К лету нежно-салатовая свежесть уступала место полноцветной, шуршащей на ветру зелени, которая затем обрушивалась на землю желто-оранжевым водопадом, кутая подлесок на зиму, словно в теплую шубу.       Цую всегда хотела носить шубу в лютые январские холода. В ней должно было быть очень уютно. Хорошо подготовленные путешественники, проезжавшие через Кармакс этой зимой, навсегда отпечатались в сознании девушки – такие уверенные, так надежно закутанные. Среди них даже была одна женщина. С тех пор Цую мечтала – безнадежно, недостижимо – когда-нибудь выглядеть так же изящно, как она, в шубе из светлого, кремово-оранжевого меха. Словно это действительно были осенние листья. Словно она была чудесным воплощением прошедшего времени года, ступавшим по усыпанной снегом земле.       «Долина...» – Цую мягко вернула себя на прежнюю мысленную дорожку. Да, Тайскую долину она знала неплохо – хотя, за перевалом было много других. Но эта была особенной, ведь у входа в нее, на берегах залива, они с Мидорией целовались... «А затем я попрощалась с ним... и отпустила его туда, на север», – вздохнула девушка.       Встретившись взглядом с Бакуго, она вдруг поняла, что ее новый знакомый внимательно смотрит на нее. Цую отвела глаза и смутилась. «Как я только могла себя так вести – что всем кажется, будто я влюбилась в него?» – Она повернулась к маме.       Женщина как раз закончила обнимать Самидаре. И восторженная болтовня Сацки наконец-то иссякла. Взяв свою маленькую дочь за руку, Белл подошла к кострищу, у которого сидели Цую и Бакуго. Приветственно кивнула юноше. Тот как-то неловко, скованно мотнул головой в ответ.       Присев на один из чурбаков, женщина поставила плетеную корзинку себе на колени.       – Я принесла обед, – сказала она. Затем кинула короткий взгляд на Цую. – Милая, ты?..       – Уже рассказала. – Девушка с грустью опустила голову.       Белл вздохнула.       – Значит, вы уже слышали, мои маленькие... Нас с Цую уволили.       Дети присмирели и уставились на маму, поджав губы.       – Но это ничего. У нас все получится, – продолжила та. – Вот, смотрите-ка, что я вам принесла. Другие кухарки мне дали кое-что на прощание!       Белл вытащила из корзинки бумажный сверток.       – Это ягоды, – пояснила она. – Немножко мятые, правда – из тех, что уже не подашь посетителям... Но они вкусные!       Цую поднялась с места и осторожно приняла кулек.       – Ягоды, ягоды! – обрадовалась Сацки. – Мам, а мы апельсин ели!       – Я и тебе с папой оставила, – тихо пробормотала девушка, снова холодея внутри («Вдруг маленькие и про замужество скажут?»)       Белл кивнула с благодарностью.       – А еще у нас снова есть рыба! – сказала она, вытаскивая из корзины еще один сверток. – Котлеты из лосося.       Цую неловко приняла упакованные в листа газеты продукты.       – Там есть еще, но это на ужин... – Белл накрыла корзинку клетчатой тряпочкой и отставила ее в сторону. – Девочка моя, ты же поможешь мне с готовкой?       – Конечно! – закивала Цую.       Тут Сацки, до этого наблюдавшая за появлением пачки с котлетами в благоговейном молчании, подбежала к маме и выпалила:       – Как хорошо, что вы все никуда не пропали! Иначе как же мы... без лосося?       Белл приподняла брови.       – Куда же мы могли подеваться, милая?       Цую вся оледенела. Бросившись вперед, она поспешно сунула сверток в руки сестры, выкрикнув: «Вот, хочешь подержать?» – и сгребла Сацки в охапку. Щеки у нее пылали так отчаянно...       – Пойдем, – промямлила она, – отнесу тебя под тент. – И почти умоляюще добавила: – Ладно?       – Не хочу! Хочу с мамой!       – Хорошо, хорошо, – выдохнула Цую, чувствуя, как начинают трястись коленки. – Тогда... может, про апельсин расскажешь? Вкусный ведь был, правда?       Девушка ощутила на себе любопытный взгляд Бакуго. «Я не хочу тебя так смущать! – мысленно выкрикнула она. – Ты же рассердишься!»       – Апельсин был смешной и сладкий, – сказала Сацки. – У него кожура такая!.. – Не отпуская упаковки с котлетами, девочка принялась расписывать свои впечатления от этого фрукта.       Цую тихонько перевела дух.

***

      Мидория, Яги и Урарака в это время тоже устраивались на обед. Подросток с мужчиной закончили первый этап переноски – как раз только что вернулись из последней ходки, которую по обыкновению проделывали в компании своей милой спутницы. Но из-за того, что Урарака сегодня попросилась перейти на новое место пораньше, предобеденный переход вышел необычно одиноким... Так думалось Мидории. Но юноша был рад – возвращаясь в Приятный лагерь, он каждый раз видел свою любимую Очако. Та хлопотала у костра, не подпуская путешественников к сковородкам. Забавно нахмурив бровки, она говорила: «Нельзя! Это будет сюрпризом!»       Мидория с улыбкой кивал и спешил снять тюк, положить его к остальным грузам – и отправиться за новым. Так продолжалось, пока не пришло время обеда.       Устроившись у огня, Мидория с Яги перевели дух. Все-таки постоянный труд на тропе сильно выматывал. Хотя, в последнее время, юноша стал ощущать, что вес переносимого груза можно и увеличить – ну, или делать более длинные переходы. Усталость, сопровождающая все это, стала для него такой привычной. Он заметил за собой, что стал забывать, каково это – не работать. Не валиться каждый вечер на мягкий ковер травы, чувствуя, что больше и пальцем не пошевелишь. Вдыхать запах земли, мха, палых листьев – и думать: «Вот сейчас поем – и на боковую...» Засыпать, стоит только закрыть глаза. Просыпаться, как зверек, вместе с восходом солнца, а то и заранее. И работать, работать, работать, ощущая удовлетворение, зная, что каждый день продвигаешься на целую милю, а то и больше, к заветной цели. И даже подумывать о том, что можно сделать еще. Перенести более тяжелый груз. Проделать лишних полмили вперед по тропе. Еще дальше! «И устать посильнее», – с улыбкой напомнил себе юноша.       Кое-как переведя дух после долгого перехода, они с Яги устремили взгляд на Урараку. Девушка, торжественно улыбаясь, принесла самую большую из сковородок, накрытую крышкой. Она поставила ее на свободный чурбачок у костра. Мидория подобрался.       Урарака подняла крышку, и путешественники увидели результат ее кулинарных стараний – овощи, обвалянные в сухарях и муке, и запеченные забавными пирамидками. Девушка нарезала кабачки, помидоры и морковь кружочками, а затем сложила их так, чтобы диаметр каждого следующего слоя был меньше предыдущего.       – Между овощами – прослойка из бекона, – радостно сообщила она.       Овощные пирамидки были нанизаны на тонкие палочки, чтобы не развалились, и зажарены в золотистой обсыпке со специями. Ко всему этому еще полагались кусочки свежеиспеченного хлеба, купленные в походной пекарне. При помощи остатков овощей, масла и специй Урарака превратила их в замысловатые бутерброды. Запивать все это девушка предложила только что сваренным кофе, в который она положила двойную порцию сахара.       – Вот, – заключила Урарака, опуская глаза. – Пожалуйста, ешьте.       Мидория широко улыбнулся ей. Своей любимой, милой.       – Заранее спасибо, Очако-чан! Это... действительно особый обед, – пробормотал он.