i fear the violence of my name, the way i go

- Я тут подумал: а вот как если нам с тобой слетать куда-нибудь отдохнуть? Роуз рассеянно потерла заспанные глаза. Тардис ослепила ее калейдоскопической игрой огней и цвета, подсунув дверь в консольную комнату на то место, где должна была быть ванная. Доктор пилотировал, перебегая от одной панели к другой. Тело его двигалось шустро до суетливости, но по-странному грациозно, точно это были заученные до автоматизма па; он пилотировал и говорил, говорил, говорил: - Очаровательная звездная система. Помню ее еще вот такой! – Он взмахнул руками, показывая что-то совершенно неудобовыразимое, и вновь пустился танцевать вокруг консоли. – И такая милая планета. Не слишком близко к солнцу и не слишком далеко. Как одна большая площадка для пикника, как… Ах, нет, это не объяснишь. Да ты, надеюсь, не против? – Произнес он с остановившимся на своей спутнице взглядом, вдруг сделавшись серьезным и пытливо-внимательным. Тут только он заметил, что Роуз стояла перед ним в пижамной майке и шортиках, в одном носке, с маленькою удивленною улыбкой на рассеянном со сна лице. Она зевнула и, улыбаясь в зевок, ответила: - Нет. Нет, Доктор, не против. Только дай переоденусь. Он проводил глазами косой провал голубоватого мрака, поглотивший ее; провожал до той поры, пока взревновавшая Тардис не отвлекла его внимание горсткой золотистых искр, брызнувших под рулевым рычагом. Таймлорд, опомнившись, навел свою машину на последнюю излучину пространственно-временного туннеля, отделявшую их от желанной планеты. Посадка выдалась на редкость мягкой. Только Доктор отпахнул дверь Тардис, пропуская Роуз, как перед нею выросло целое море зелени. Её великолепные ковры вздымались, напирали, заключали в ароматные объятия, манили в свой простор тем сильней, чем пуще взгляд терялся в них. Роуз, шалея от вскипавшего в душе восторга, перевела взгляд с зелено-золотого проема на Доктора. Тот выглядел, - как и всегда в таких случаях, в общем, - как фокусник, доставший кролика из шляпы, как скульптор, сдернувший полог со своего новорожденного творения. Роуз засмеялась от радости. Ее переливчатый, замирающий, словно от неверия, смех, разнесся над прислушивавшейся с той стороны лужайкой. Она рванулась с места и легко порхнула в блеск и ропот, в шорох и шелк цветущего лета из сумрака консольной комнаты Тардис. Пробежала несколько шагов по упругой, лопушистой траве, вдруг остановилась и повернулась к нему. Доктор, привалившись к отворенной створке плечом, смотрел, тоже слегка зачарованный, на бирюзовую синеву здешнего неба, на серебристые грани лун-близнецов, бледных в ярком свете дня, зато исполинских, как купола обсерваторий; на буйство роскошной природы и на Роуз. В своей розовой футболке и джинсовой юбочке она казалась самым изумительным цветком из всех диковинных инопланетных лилий, ирисов и васильков, устилавших землю. Сказочная царевна в окружении фрейлин, в живой беседке из стеблей и лепестков, под почетным караулом развесистых папоротников. - Ну же, пойдем! Она нетерпеливо протянула к нему обе руки, уже совсем готовая пуститься изучать этот новый очаровательный мир. Она, казалось, и сердилась на его промедление, и смеялась его рассеянности – верному и редкому знаку того, что в этой точке пространства и времени им в кои-то веки нечего опасаться. Доктор отогнал мотив какой-то полузабытой цветочной поэмы, певшей в мозгу, и шагнул навстречу млеющей нежности погожего дня. Чем-то великолепно запахло. Он взял Роуз за руку, хотел было засунуть ее вместе со своей в карман (по невесть когда нажитой привычке), но та не далась, оттянула – и увлекла его за собой с таким оживлением, какого в ней не вызывали и поля викторианской Шотландии. Правда, зелень была удивительно свежая, век не стриженная, но совершенно непохожая на заросли всяких диких планет, закосневшие и потемневшие от древности, зловещие и непроходимые. Такой, как тут, трава была разве что в детстве Роуз – и, может, в детстве Доктора, если только под платиновым небом Галлифрея водились заливные луга и запущенные сады. Поляна говорила и стрекотала. В низинах и на островках, поросших кустарниками, кипела неумолчная жизнь: мелкие зверьки, птицы с прозрачными крыльями и насекомые, щеголявшие изысканными чудесами мимикрии. Но не было здесь ни кровожадных затаившихся хищников, ни городов и шоссе, ни даже первых признаков пробуждавшегося в недрах здешней фауны разума. Казалось, эта планета вообще была непригодна для кропотливой, грязной, многовековой работы эволюции. Она ждала поэтов и любовников, которые, воспев ее прелести, всё только бы лежали в траве, подставив лица горячему солнцу, и поднимались бы лишь затем, чтобы напиться студеной воды из ее родников, потанцевать под светом ее звезд, нежа друг друга в объятиях. - В чем подвох? – Роуз перекатилась со спины на живот и приподнялась на локтях, сокращая разделявшее их расстояние, - узкий просвет постеленного наземь плаща. Доктор ощутил мягкий толчок ее бедра, щекотку на кончике носа: оказалось, колосок, зажатый меж зубами Роуз. Она весело-испытующе посмотрела на него, машинально переложила травинку на другую сторону рта (полные губы слегка приоткрылись, мокрый розовый язычок скользнул между них и исчез). Джинсовая лямка соскользнула с ее плеча. Их тела полностью соприкасались. Доктор подложил одну руку под голову и принялся неторопливо объяснять: - Кислотные дожди раз в тридцать шесть часов, - это около двух местных суток, - живительные для растений, но убийственные для всего, что плавает, летает и бегает. Сложная игра с биохимическим составом тех и других. Всё живое живет, пока на небе ни облачка: рождается, взрослеет, борется за существование, производит потомство. Но стоит тут пройти хорошенькому ливню – и вся планета замолчит, опустеет. Выхоленная, стерильная оранжерея и ее питательный коктейль из переработанных токсинов и останков постоянно возобновляемой жизни. Тут, знаешь, палку воткни – зацветет, а уж когда на очищенную плодородную почву попадет вновь показавшееся солнце, то… Тут он перевел взгляд со сквозистой ватки облаков на свою спутницу и умолк. Как часто бывало, Доктор, следя за длинной нитью собственной мысли, не сразу замечал ту тонкую перемену в настроении Роуз, которой она чутко отзывалась на все сказанное им, - понятое не умом, а сердцем, прочувствованное ей по-своему. Большие карие глаза грустно-задумчиво наблюдали за крохотной букашкой, что перебиралась по мостку из двух ее указательных пальцев. Доктор, хмурясь, длинно выдохнул через нос, чувствуя укол мгновенно разделённой на двоих печали и, одновременно, прилив горячей нежности: это была бы не его Роуз Тайлер, если бы ее не волновала участь каждой былинки, покинутой ни на кого и пропадающей ни за что. - Вся жизнь за тридцать шесть часов, да? – Она улыбнулась краешком губ; букашка, раскрыв полосатые створки миниатюрного панциря, снялась и улетела со звонким стрекотом. - Жизнь, как она есть. Схваченная на излете красоты и силы. - Видимо, всегда приходится чем-то жертвовать. – Проговорила Роуз, и Доктор снова понял тот ход внутренней работы, который осуществился в ней без всякой связи со сказанным вслух. – А вообще-то ни за что бы не подумала. – Она повела головой, как бы стряхивая неприятные мысли. – Слишком уж зелено, слишком уж мирно. - Тебе нравится? – Тихо спросил он. - О да. Очень. – Отозвалась она, закусив в улыбке нижнюю губу, и села, подогнув под себя ногу, откинула волосы с шеи молодым и гибким движением. Солнце обласкало испод ее левой руки, покрытый светлым пушком, нежное местечко под ухом. Доктор встал и подал ей ладонь, помогая подняться. Они шагали по полям и лугам, взбираясь на отлогие холмы, спускаясь в неглубокие долины. Ночь пала незаметно, словно закрылся чей-то большой ласковый глаз. Полные, страшно близкие луны покатились по небесам, перегоняя друг друга, проливая на планету жемчужный свой свет, так что казалось ясно, как днем. Жизнь нигде не замирала и не умолкала, грезила, но не спала. С последнего кислотного дождя, - Доктор принюхался, сильно втягивая воздух, и даже дотронулся языком до кусочка палой коры, чтобы определить со всей возможной точностью, - миновала ровно половина отведенного срока, так что всё вокруг стремилось приурочить свои жизненные циклы к этой быстротечной поре. Растения вытягивались на глазах, их стебли вились по деревьям, словно в ритуальном доисторическом танце. Влажные бутоны, дрожа, раскрывались, едва успев прорезаться, перезрелые плоды взбухали и лопались от семян, роняя их на землю; по рощице прокатывался еле слышный рассыпчатый шорох, - то справа, то слева, то дальше, то ближе, - точно это мотыльки, сбивавшиеся в легкие стайки, шептали друг другу ночные секреты. Доктор и Роуз петляли меж двумя рядами старых, тесно растущих, очень высоких деревьев, напоминающих ели. Они стояли, как две сплошные стены, образуя мрачную, красивую аллею. Было темно, и только в промежутках между толстых стволов кой-где вспыхивал, переливая в паутинах, яркий голубоватый свет. Сильно, до духоты пахло хвоей. Доктор освещал дорогу звуковой отверткой, переступал громадные корни, изрывшие землю. Потом он оборачивался, чтобы посветить и Роуз, пока та переступала следом, крепко опираясь на поданную ладонь. В конце концов это приходилось делать так часто, что Доктор уж не выпускал руки своей спутницы. Так они шли, высоко задирая ноги, скользя по еловым иглам, напáдавшим толстым пружинистым слоем, напоминавшим вязаный ковёр. Доктор рассказывал длинно, но не скучно: - Да, чудная планета. Планета-женщина. И такая одинокая! В миллиарде световых лет от всего на свете. Одна из таких, которые, кажется, не должны бы существовать. Но только кажется. И ещё: - Леса смягчают суровый климат. В странах, где мягкий климат, меньше тратится сил на борьбу с природой, - смотри, Роуз, не запнись, - и потому там мягче и нежнее человек. Там люди подвижны, гибки, легко возбудимы, - осторожно, выступ, прямо здесь, - у них процветают науки и искусства, философия их не мрачна, отношения к женщине полны изящного благородства... Роуз мягко усмехнулась себе под нос: где бы они ни были, куда бы их ни занесла прихотливая Тардис, её невозможный Повелитель Времени ни на минуту не умел забыть о Земле и ее обитателях. Он был влюблен в человечество вечной, самоотверженной, как бы даже слегка нездоровой любовью. Доктор принял в свои руки это беззащитное дитя Вселенной, которое, в общем, никогда не теряло своей трогательной детской наивности, никогда не прекращало нуждаться в нем. Как странно – его так неудержимо тянуло к тому, от чего Роуз всегда мечтала убежать. Нельзя было не убежать, когда среди отчаянной скуки лондонских будней, где слышались одни пошлости, где вместо людей кругом бродили какие-то серые пятна, появился он, не похожий ни на кого, красивый, интересный, увлекательный, как вот когда среди потемок всходит месяц ясный. Поддаться обаянию такого человека, забыться, улететь с ним вольною птицей от всех… Свить гнездо на уединенной планете, что берегла себя от зарождения разумной жизни миллионы, может, миллиарды лет и была так хороша собой и приветлива, точно ожидала только их двоих… - Вот ты говоришь: планеты-женщины, - Она смахнула с глаз упавшую прядку, поглядела перед собой – на горизонте уже занимался прозрачный, свежий и теплый восход. – Никогда не думал о том, чтобы остановиться на одной из таких? То есть, знаешь, брать, что нужно, в Тардис, пережидать кислотные дожди, а в остальное время… - Роуз протянула последнее слово и замолкла, как бы намекая ему додумать за себя. Они прошли немного в тишине. Шумливая роща осталась позади. На усыпанном бледнеющими звездами небе не было ни облачка, ни пятна. В неподвижном воздухе трепетал какой-то звенящий звук. Природа словно затаила дыхание, боясь пошевелиться, точно ей жутко и жаль было потерять хотя одно мгновение жизни. - Чего я никогда не понимал, - Начал Доктор словно бы безотносительно того, о чем она спросила. – Как это некоторые не могут видеть равнодушно женщину, которая им не принадлежит. Тут он взглянул на нее с тонкою улыбкой, и она, сама не зная почему, не удержала хитрой иронической усмешки: отчего-то вспомнился Микки. - Остаться здесь. Жить. Чего бы, кажется, лучше! И слишком это всё заманчиво, о чем ты говоришь, Роуз. – Серьезность тона, многозначительность подернутого грустью взгляда прибавили: то, о чем не говоришь, но хочешь сказать. Роуз покраснела. – Я боюсь, что если мы задержимся здесь, то можем слишком сильно привязаться к этой планете. И никогда не захотим расстаться с ней. - Она не хочет расставаться с нами. – И, точно в подтверждение ее слов, по поляне прокатился резвый, ласковый, как смех ребенка, ветерок; он взметнул полы докторского плаща, укрывавшего плечи Роуз, и огладил их обоих по волосам. - Я уже не хочу. - Я рад. – Просто отозвался Повелитель Времени, пожав плечом и улыбнувшись заразительно и лучезарно. - Я рад, что хоть у одного из нас еще хватает здравого смысла. Но я – по крайней мере, что бы я ни делал, – убеждаюсь, что весь мир погибнет, если я остановлюсь. - Что ж? Может быть, так и нужно... – Согласилась она, но Доктор продолжал: - Ты скажешь, что это все равно как белка в колесе. Разумеется. Но этого не надо говорить и думать, Роуз… - Произнес он в приступе какого-то сильного, сложного чувства и сам не заметил, как сжал ее руку в своих. Несколько мгновений они простояли так, глядя друг другу в глаза, не заговаривая и не шевелясь. Положение их было бы даже неловко, кабы только оба не почувствовали себя вдруг такими счастливыми, счастливыми до тоски. Доктор близко видел ее чуть приоткрывшиеся губки, лучистые глаза, румяный отсвет зари на нежных румяных щеках; под свободно севшим на женскую фигурку плащом ее тело казалось худеньким, хрупким, так что, кажется, обхватил бы всю целиком, достав до собственных локтей… Среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздалось удивленное «а-а!» - крик испуганной или бредящий птицы, до того похожий на человеческий, что Доктор с Роуз вздрогнули. Они обернулись: в непонятной дали, если присмотреться, уже различались громоздившиеся друг на друга клочья серых облаков. Пора было отправляться в путь. Доктор щелкнул пальцами. Окна подоспевшей Тардис замигали бледным светом, как веками. Они покинули эту планету с таким чувством, словно видели хороший, сладкий и немного стыдный почему-то сон. *** С той поры Доктору как-то полюбилось вывозить Роуз просто погулять и просто отдохнуть в места тихие и живописные, которых, конечно, во Вселенной было навалом. Он знал их очень хорошо, потому что очень тщательно избегал; она любила их не меньше, чем веселые, нарядные и многолюдные закоулки истории. Рядом с Роуз жизнь обретала полнокровное дыхание той неоценимой свободы, которую дарят будничные разговоры ни о чем, часы праздности, часы любования. Ложное ощущение, может быть, – как и все дары Вселенной, этой дивной обманщицы. Но Доктор выбирал поддаться ему, смело пил вино бесплотного наслаждения, которое теперь пронизывало все его существование, обращало всякую мелочь в легкое чудо. И чудо было – постоянно балансировать на самой грани между нежной дружбой и тяжелой, разрушительной страстью, в которой, если не поостеречься, можно было угореть, как в аду. Он низвел эту игру с огнем до безобидного мыслительного трюка: стоя рядом с ней, подумать о прикосновении, но не допустить себя до того, чтобы действительно его представить. Оставшись одному, вспоминать объятия и запах волос, и крепкие, горячие пожатия рук, никогда не позволяя телу откликнуться на них по-настоящему, здорово, по-мужски. И, как под мерцающей синевой океана, под этими ровными, ничего не значащими мыслями скрывалась тьма, в которую, он знал, уж ни за что нельзя было вникать. Потери, понесенные всей длинной вереницей воплощений Доктора. Суровое сознание того, что с Роуз будет то же самое, что ему не спастись. Но мерзости и ужасы, населявшие Вселенную, кровопролитные межгалактические войны - весь этот буйный, неистовый мир казался далеким, иллюзорным, нездешним. А рука Роуз в его руке была настоящей и теплой, и много, много было тихих и теплых ночей, когда тьма спускалась на задремавшего в консольной Доктора, шептала ему что-то на ухо, а казалось – это Роуз склоняется к нему с улыбкой, и льнет и просится в его объятия, и хочет его поцеловать… Это было забытье для человека, который не забывался даже во сне, даже в обмороке. И это можно было, разумеется, до той поры, пока беспрестанно барахлившее Время не призывало своего Спасителя для погони, борьбы и подвига. И тут Роуз следовала за ним везде, и тут ничто не позволяло забыть тот опьяняющий градус их действительной близости. Они угадывали и откликались на мысли друг друга без слов, но с необыкновенной ясностью и быстротой, путём, противным всем правилам логики. Если его первое побуждение было – встать между ней и предполагаемой опасностью, закрыть собой, защитить, то ее первое побуждение было – бессознательно податься к нему поближе. Он собирался уходить – она подбегала обнять на прощание (как монетка в океан на удачу); он был ранен – она кидалась помочь, хотя бы и нечем было, кроме хлопотливых, уговорчивых слов, смысл которых заключался только в их повторении. И нельзя было не видеть этого со стороны, и нельзя было им стыдиться за то, что они на виду, да никто и не чувствовал себя в действительном праве стыдить. Даже Микки, и тот досадовал на Роуз как бы только внешней стороной ума, сам сознавая неуместность своей ревности. Во всем, что она делала и говорила, стоя подле этого удивительного человека, вынашивая дорогое бремя неземной и безрассудной, так как заведомо обреченной любви, чувствовалась какая-то глубокая, вне всяческих моральных обязательств, правота. Она никогда не была так предана их общему делу спасения людей, как, может, полагалось компаньонке Доктора. Она никогда не предпочла бы всех страждущих и беззащитных Вселенной ему одному. Но она никогда и не удерживала его от опасностей и авантюр, на которые он шел один (а скорее даже ввязывалась в собственные). Просто знала: он делал, что должен, что делало его собой, делало его Доктором. Он, взамен, позволял ей делать, что должна была делать она. Не по требованию Вселенной, но по зову сокровенного, женского, такого же непреодолимого, что цвело в ней и просило выхода. Не было меж ними более покойных, полных тихой радости минут, чем те, что выдались им после приключения на коронацию Елизаветы II. Они провели чудный вечер в предместье Лондона: танцевали, смеялись, угощались пуншем, и Доктор виду не подавал, что несколько часов назад ударился током такой неизмеримой силы, которая питала целый город. Потом они возвратились в Тардис, Роуз упорхнула переодеваться и отдыхать, а Доктор остался один. Роуз была в безопасности. Всё было позади. Но на память наползли картины миновавших суток: Роуз в милом розовом ободке, в нарядной розовой юбке, - одевшаяся так для него, он это знал, - но лишенная своих очаровательных черт. Роуз, беспомощная, брошенная посреди темной улицы, как ненужная вещь; Роуз, приведенная в полицейский участок с унизительно накинутою на голову тряпкой; Роуз, заточенная на пустой телевизионной волне, отчаянно взывавшая к нему, только к нему одному. Он неприятно поморщился, как-то неловко оперся локтем о консоль, растирая пронзенную жжением грудь. Энергия регенерации делала свое дело: Доктор чувствовал ее непрерывный стремительный ток, разгонявший барахлящие сердца, соединявший магистральные сосуды. Процесс небыстрый, щекотливый и даже немного мучительный, когда вокруг не было ничего, на что он мог переключить свое внимание. Сейчас, сейчас. Пару минут, чтоб отдышаться, и он обязательно отыщет, чем себя занять. Малышке Тардис беспрестанно требовалось что-то починить и подлатать, а если нет – она сама инициировала какой-нибудь сбой, чтобы провести побольше времени со своим ненаглядным Таймлордом… - Доктор, что с тобой? Занятый такими размышлениями, он и не заметил, как в консольную вошла Роуз. - Ничего. – Он сделал усилие, чтобы выпрямиться, и попробовал отговориться. – Ничего, уже лучше. И вправду было лучше; по крайней мере, так показалось, когда Роуз подошла к нему близко и принялась обеспокоенно инспектировать его лицо, запястья, шею, легко дотрогиваясь бархатной рукой то там, то здесь, ища больное место. Маленький Herr Doktor для Доктора, - подумалось ему, и на лице сама собою расплылась дурацкая улыбка. Роуз было решила, что он над нею шутит, но приметила под воротом рубашки хвостики красноватых молний и звезд, изукрасивших бледную кожу. Ахнула, заторопилась, уже успела дернуть узел галстука, но осеклась, поймав на себе весело-изумленный взгляд Доктора. - Да есть ли у тебя по крайней мере, - Проговорила она, вспыхнув, и возмущенно отвернулась. - Заживляющая мазь для Повелителей Времени? - Боюсь, что нет, - Отвечал он, подавляя смех, и послушно принялся расстегивать рубашку. - Но я захватил одну в аптеке на углу. Толку мало, но, может быть, для твоего спокойствия… - О, замолчи. – Фыркнула Роуз, все же видимо смягчаясь и поглядывая на него из-за плеча. Устроились прямо в консольной: она – на кожаном сиденье, он – на полу, у Роуз в ногах, затылком на ее теплых коленях. Мерные, успокоительные вздохи Тардис, касания нежных пальцев Роуз, растиравших мазь на голой груди, ее ножки в белых носочках; Доктор вызвался вознаградить их хорошим массажем за долгие часы ходьбы и танцев на высоких каблуках – Роуз согласилась с напускною простотой и небрежностью. - Не надо было, глупый, славный, - Так она приговаривала, колдуя над его ранами. - Добрый и милый Доктор. Разве маленьких Повелителей Времени не учат не совать пальцы в розетку? Мазь не торопилась оправдать высокие надежды Роуз, зато живителен был этот тускло-воркотливый говорок и мягкость сдвинутых бедер под его головой, и возможность безнаказанно разглядывать ее возвращенное такой ничтожною ценою лицо – снизу вверх, из-под блаженно приопущенных век. Образы героических земных поэм вспоминались ему, хоть и совестно было: преданная дева-невеста ухаживает за своим женихом, храбрым воином, раненным на поле брани. - Лучше быть поджаренным заживо, чем потерять тебя. - Не говори так. – Она нахмурилась, поймала и пожала кончик носа Доктора, мягко смеясь состроенной им гримасе. – Ты знаешь, что я не люблю. В ответ он только погладил ее стройные лодыжки и проговорил: - Ты устала, Роуз. Тебе нужно выспаться, отдохнуть. Был долгий день. Правда: его сонная, разнеженная массажем спутница давно, упорно подавляла зевки, хотя ни за что не хотела признаться. Они попрощались, Роуз ушла к себе, и больше ничего не было. Не было, потому что и не должно было быть. Конечно, нет. Им давно не требовалось находить особые предлоги для того, чтобы держаться за руки; они были словно брат с сестрой, словно трогательно неразлучные дети. Они не спрашивали себя, можно это или нет, когда кидались в объятия друг друга после какой-нибудь ужасной, разлучившей их на несколько часов передряги. Но тайна ее красоты оставалась для него неразгаданной. Конечно, Доктор касался Роуз и много касался Роуз, очутившись в западне на Кроп Торе, но только чтобы успокоить и утешить свою спутницу, подарить хоть толику комфорта в этой тюрьме, построенной не для них. Когда все было кончено, бедняжка так вымоталась, что, раз повиснув у него на шее, уже больше не могла устоять на ногах, и Доктору пришлось донести ее до двери ее спальни. Его руки хранили тепло ее тела, его волосы пахли ее волосами. Он взялся за работу, но работа не шла. Он попробовал читать, но взгляд замирал на середине строки. Что-то было не то и не так, словно безупречно отлаженный алгоритм вдруг ни с того ни с сего дал осечку. Доктор даже специально просканировал себя, убедясь на всякий случай, что падение в сатанинский острог не повредило как-нибудь его головы. Потом забрался на кресло в консольной с ногами, но тут же высвободил их и закинул на панель управления, потом поднялся и опять сел. Он не находил себе места и не знал, какую позу принять и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия не то приятных, не то мучительных мыслей. Болен он не был, но в голове его бродило что-то шальное. Может, так сказалась черная дыра над Кроп Тором, что смотрела на него своим воспаленным огненным глазом через стеклянный потолок капитанского мостика, смотрела, точно держала ладонями за лицо. Она осталась далеко позади. И все же напряженная жизнь затравленного звездами неба остро ощущалась Доктором даже через надежные стены Тардис – и почему-то непривычно томила. Бессмысленное пространство над ним, под ним и повсюду, - демонический двойник богоравного Времени, - так и звенело вокруг него и внутри. Разум Доктора отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы. Вспомнилась другая Невозможная планета, кроткая, необжитая, безымянная – земной рай, не допустивший до себя человека, чтобы тот не смог его разрушить. Вспомнилось и предложение Роуз, которое Доктор, уж конечно, раз отверг, другой не дослушал, а все-таки… Мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Посреди громадной пустой залы Вселенной с колоннами из света умирающих звезд ему было как-то по себе в том небольшом уютном мире, который создала для него Роуз, где всё казалось молодым и чистым. Он мало жил и мало помнил из того, как мыслил и чувствовал в предыдущем своем воплощении, но он помнил Роуз и узнавал себя через нее. Вся бесконечная сила, заключенная в его нечеловеческом теле, весь пыл и жар его души, рожденные в огне регенерации, бессознательно служили одной блаженной, сверкающей цели ровно столько, сколько он существовал. И цель была – улыбка на милом лице, которую так хотелось и так нельзя было целовать. Разум Доктора хранил всю боль и горесть навечно утерянной родины, канувших в Лету галактик, разоренных до опустошения планет. Но тело ощущало радость пылкого, восторженного юноши, впервые отправлявшегося к звездам на собственной машине времени, впервые прикасавшегося к столь же юной возлюбленной. Невозможная планета, невозможное счастье, воспоминания о том, чего пока не случилось… Мысли путались, как временные линии во временной воронке, и вот – он уж мечтал о Роуз, как о своей маленькой королеве, которая владеет вместе с ним полями, туманом, зарею, всей этою природой, чудесной, очаровательной, среди которой Доктор вечно чувствовал себя безнадежно одиноким и ненужным. Он крупно вздрогнул, вскинув голову, как бы придя в себя от наваждения. Опомнись, - думал он, - опомнись, меряя шагами консольную комнату. Кто была Роуз? Любимая мамина дочка, у которой был дом, где ее ждали, нормальная человеческая жизнь, где ей было отведено свое место. А кто был он? В прошлом – нерадивый ученик, авантюрист и мечтатель среди степенных академиков; в настоящем – проходимец без роду и племени. Пусть Роуз говорила, что хотела, пусть ей видимо нравилась такая жизнь, которую она вела здесь с ним. Но Доктор видел, как она улыбалась, возвращаясь домой после долгой отлучки, как обнимала Джеки с разбегу, бормоча всякий сладкий и бессмысленный вздор; слышал, как нет-нет, а поминала мать в разговоре, хоть бы они были на другом конце Вселенной. Как ринулась искать своего отца посреди параллельной вселенной, как увивалась за ненастоящей Джеки, ища домашнего тепла и привета в том мире, где даже не рождалась. Всё это, словом, давало Доктору понять, - и понимал он с бессмертною ясностью, - что Роуз никогда не оставит этого по доброй воле, как бы сама ни думала, как бы ни хотела, чтоб думал он. Вот она сейчас спала в своей комнате, и ночевка за множество тысяч миль от Земли уже давно не казалась ей каким-то баснословным чудом. Но только потому, что Тардис обустроила интерьер совсем так, чтобы он походил на лондонскую спальню Роуз, - и тем ласково напоминал возможность возвращения. Хорошо было спасать Вселенную с Доктором, набираться впечатлений и инопланетных сувениров, потом заглядывать домой на чашечку чая, чтобы глаз отдохнул на знакомых вещах, на знакомых пейзажах, но не так, чтобы они успели наскучить. Всё это было очень правильно и хорошо, и это получалось до поры до времени. Но Доктор век свой иначе не жил, чем на неустойчивой грани между хаосом и бытием. Его судьба была род Невозможной планеты, но не такой, которая грезилась Роуз. Его судьба была Кроп Тор: тот самый грубый и грязный мир, зависший меж двумя бездонными пропастями, в котором Доктор так боялся потерять свой обожаемый цветок, что вот, кажется, окончательно спятил и дошел до одиноких философствований с Тардис. Повелитель Времени невесело усмехнулся, опираясь о консоль, ероша волосы на затылке. В самом деле: кому нужна семья, когда в твоих руках целый мир, молящий о помощи, и за твоим плечом вечная ночь? Доктор всегда любил сигналы бедствия. Они тешили его тщеславие. Легкость, гордость, восторг, втрое преумноженный голод – вот что он испытывал, когда входил в комнату и видел, как все лица обращаются к нему с надеждой и трепетом. Он любил опасность, а Роуз любила в нем этого всемогущего бога молодости, эту способность превратиться в одно желание, в одну мысль, способность захотеть и сделать. Смелость, свободная голова, широкий размах… Но не человеческое лицо было у этой жизни, чудовищно долгой, до ужаса однообразной. Доктор вздохнул. Положим, личное счастье раз не далось и уже было невозможно ему, пусть так; но у Роуз был выбор, и когда-нибудь настанет же момент решаться. Ему порою приходилось тяжело с двумя рабочими сердцами, а он собирался заставить ее разорвать напополам то одно, - пускай большое, доброе, великолепное, - но все-таки одно-единственное сердце, которое было у Роуз. Так он думал, думал и передумывал одни и те же больные, вздорные, ни до чего не доводящие мысли. У Роуз всегда находился ответ и для самой головоломной задачи, гениальный по простоте и ясности разрешения, но ускользавший от дальнозоркого, норовившего перемудрить самого себя Доктора. Но Роуз не было рядом, и не такой был вопрос, чтобы он мог задать его впрямую, и не такой был ответ, который, - как он боялся и предчувствовал, - она могла бы захотеть ему дать. Роуз не было рядом, но… Тут как будто что-то новое взошло ему в душу. Одновременно с этим магнитный пазок у двери в восточной части комнаты отомкнулся с характерным щелчком, металлическая дверь, шелестя, отъехала в сторону. - Ты совсем не помогаешь. – Угрюмо заметил он загадочно вздохнувшей Тардис. Впрочем, если рассудить, топтавшийся на месте разум не противоречил сам себе, а просто, как всегда, искал исходу из проблемы, привлекая все возможные средства. Проблема была в нем и проблема был он, а средство заключалось в Роуз. Приходилось признать. Доктор не нуждался в сне, не нуждался в пище так, как в них нуждались люди, он мог задержать дыхание на несколько минут или даже повелеть своим сердцам не биться. Он, уж конечно, не нуждался в том, чтобы, как это говорилось на земном жаргоне, спускать пар самому или в чьей-то компании. Но он нуждался в Роуз. Так сильно, сладостно, просто неудержимо. Его шаги отдавались полым металлическим звуком. В отделеньях, где-то в потолке, потрескивало, дребезжало, словно сыпался дождь на железную крышу. Как в сновидении все бывает неверно, бессмысленно и противоречиво, кроме чувства, руководящего сном, так и здесь он слышал и понимал одно неугомонное, подмывавшее душу влечение, которое звало его туда, туда, вглубь запутанных коридоров. Он задумчиво поворачивал в кармане звуковую отвертку – разумеется, Роуз запирается на ночь. Не было случая проверять, но разве могло быть иначе? Однако и дурных намерений у него не было никаких, уж Тардис знала: только глянуть краем глаза, не обнаруживая себя ни лишним звуком, ни неосторожным движением, собраться с мыслями, унять мучительный шум в голове… Какая, в сущности, малость! – думал Доктор, чтобы о чем-нибудь думалось. – И какие пустяки, какие мелочи приобретают в жизни значение вдруг ни с того ни с сего. Вот так смеешься над собой, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться… Тут он остановился – прямо перед выбивавшейся из общего футуристического антуража дверью, обычной, деревянной, с позолоченной ручкой и английским замком. Да, галлифрейские породы замечательно драпировались не только под окружающую Тардис обстановку, но и под населявших ее жильцов: род гостеприимства на её неземной, но удивительно человечный манер. Доктор аккуратно обхватил тускло блеснувшую ручку, навел отвертку на замок… И подался внутрь прежде, чем успел засветить ее голубой огонек. Комната, точно, ничем не отличалась от нормальной девичьей спальни начала двадцать первого века. Неестественно острое зрение подсветило для Доктора все подробности ее уютного беспорядка. Сваленная по углам одежда, прикроватный столик, доверху заставленный косметикой, духами и всякими безделушками; кружевное покрывало с оборками, сброшенное прямо на пол, зеркало, ломившееся от открыток с разных уголков Вселенной, а также розовый торшер, с абажура которого свисало нечто, подозрительно напоминавшее бюстгальтер… Доктор быстро бросил пялиться на обстановку свитого Роуз гнезда и облегченно вздохнул, заприметив, наконец, и её саму, спокойно спавшую в своей постели (как будто бы она могла куда-нибудь деться). Бесшумно затворив за собою дверь и обойдя пару таких же любопытного вида препятствий, он аккуратно опустился на стул с высокою спинкой, увешанной пропахшими Роуз вещами. О, как он любил этот запах. Сладковатый, мускусный, бисквитный. Он не мог его спутать ни с чем и всегда как-то бессознательно искал даже бледную тень его: на предметах, к которым она прикасалась, в местах, по которым она проходила. Запах был тем, что мгновенно выдало Кассандру с головой; синтетическая примесь отвратительно горчила на языке, оскверняя его первый и единственный поцелуй, сорванный с губ, которыми он постоянно бредил наяву и во снах. Да, да, бредил – хотя не поддавался бреду, хотя владел собой, как в минуты смертельной опасности, потому что помнил: ему, Доктору, любить страстно эту женщину было бы почти бесчеловечно, почти жестокостью. Идя сюда, он еще затруднялся и колебался, и подгонял себя, боясь опомниться и передумать; но новый порыв горячо охватил его душу, стоило ощутить себя наедине с этим молодым, удивительным, желанным для него существом. Энергетические клетки в прошивке Тардис бледно горели на бежевых стенах, как россыпь синих звезд, взаимно отражаясь: эта отзывчивая бездна казалась столь же обнаженной, как была и Роуз под своей легкой шелковой пижамой. Холодный электрический свет, так похожий на лунный, сторожил ее сон, и Доктор чувствовал себя налитым, переполненным душистыми сумерками. Он был во власти этого места, где все казалось проникнуто Роуз, все говорило о ней, и она сама служила оправданием для всех упреков совести и стыда, оставленных Таймлордом за закрытою дверью. Кто бы, в самом деле, не пленился бы этою женщиной до потери рассудка, до потери… всего? Она лежала на спине, выпростав руки поверх одеяла и полуотворотясь; со странной ясностью так выделялось ее лицо, точно от него исходило собственное слабое сияние. Доктор заметил, – а замечал он все быстро и жадно, – как с полного плеча скользнула лямка розовой маечки, обнажила самый край подъема груди Роуз, начало темной впадинки посередине. Повелитель Времени сжал зубы с сладким содроганием, не удержавши слабый, полубеззвучный, как придушенный, стон. Да, это было оно: то, что зажигало его кровь, как он ни упорствовал над собой. Бессовестные выходки Кассандры, вилявшей бедрами, выпячивавшей перед ним раскрытую грудь, нисколько не трогали Доктора. Но великолепен был миг, когда Роуз очнулась на его руках, стряхнула пагубный сон одержимости и улыбнулась с незабвенной ясностью, как богиня красоты, омытая громами и бурями. Доверие и радость в лучистых глазах напоминали взгляд ребенка, разбуженного поцелуем яркой летней зари, и почти лишали их непроизвольное объятие, ее непривычную наготу даже оттенка чувственности. Сейчас, когда он наблюдал за ней с другого конца ее спальни, надежно скрытый в колеблющейся смене тьмы и голубоватого блеска, всё, напротив, показалось возможно, дозволено. Внутренний взор Доктора был целиком поглощен видениями – тем более мощно и мутно томила реальность присутствия Роуз рядом с ним. Легко ли ему было постоянно отказывать себе в сближении с ней, когда она сама, и очень очевидно, подавалась навстречу? Легко ли было, когда она склонялась над встроенным в консоль экраном, чтобы выбрать их очередной маршрут, и водила пальчиком по спискам и фотографиям, прислонясь к нему плечом, так что ее шея и грудь оказывались в сантиметрах от его пересыхавших в затаенном волнении губ? Роуз в профиль улыбалась, в профиль щурила свои прелестно подведенные глаза; Доктор же молился, - увы, безуспешно, - чтобы она никогда не определилась, куда им поехать. О, как он любил ее, старый, искалеченный жизнью чудак, - так дорожил своей хваленой свободой, а теперь сидел тут и сходил с ума от ощущений, которые она даже понятия не имела, что дарила ему. Доктор откинул голову, подкатил глаза, медленно и тяжело переводя дыхание, ослабил узел галстука на высоко подобранном воротнике: лицо и шея у него горели. Рука, покоившаяся на по-мальчишески острой коленке, непроизвольно поползла наверх по гладкой брючной ткани, по внутренней стороне бедра, и вот – накрыла наконец его изнемогавшее от стесненного восторга и боязни восторг показать возбуждение. Это было прекрасно. Это было, как уснуть, едва придя к заключению, что больше уж никогда не заснешь, и грезить самыми смелыми, самыми липко-бессвязными юношескими сновидениями. Он не делал, можно сказать, ничего, совсем ничего, – только легко поглаживал себя через ткань большим пальцем, плавно надавливал в самый взбухший, чувствительный центр. Но он делал это в спальне Роуз Тайлер и был так тверд и горяч, так полон пыла и сил, что вот, кажется, проснись она, помани его взглядом, и Доктор тут же овладел бы ей на месте. Упоительный спазм этой новой, поразившей воображение мысли прошелся по всему его составу. Доктор мечтательно наклонил потяжелевшую голову, подался бедрами вверх и сейчас же отдернул дотянувшуюся до ширинки руку, избегая дать себе это мгновенное, грубое, поверхностное наслаждение. Куда лучше была длившаяся мука постоянно нараставшего ожидания: он словно и боялся того, что она пробудится, и одновременно желал этого страстно. Но она спала, невинная, неоскверненная, сопя и тихо пошевеливаясь под укрывавшим ее прелесть одеялом. Тени укрывали Доктора, мерцая и сгущаясь. Он смотрел на ее руки и вспоминал их обволакивающую теплоту, смягченную прохладой мази; как они скользили по его груди кругами, замирая иногда на сердцах, так что те бились прямо о ее ладони, - да, бери, забирай себе оба, мне ни капли не жаль. Он переводил взгляд на торчавшую из-под скомканного одеяла ножку и вспоминал, как он держал и гладил, и тискал эти горячие лапки в мягких носках. Теперь она была босая, поперек большого пальца шла полоска пластыря: должно быть, запнулась или ударилась, скрываясь от погони одержимых Удов. О, Рассилион, чего бы он не дал, чтобы тут же, немедленно прильнуть губами к этим маленьким (ненамного больше его ладоней!) тонкокостным ногам, спасшим их хозяйку от стольких смертельных опасностей! - Роуз, - Шепнул он еле слышно и уже не мог не шептать, точно творил заклинание на древнем, переливчато-певучем, совершенно непонятном языке. – Роуз, Роуз, Роуз… Казалось, просидел бы так вечно, незамысловато лаская себя рукой, ее – взглядом, чтоб в конце концов беззвучно подобраться к финалу этого не вполне одинокого утоления с ее мелодичным, как поэма, именем на губах. Но тут она, бормоча и как-то нежно поеживаясь, повернулась набок, открывая ему вид на укутанную до половины спинку и веер белокурых волос, рассыпанных по розовой простыне. Чрезвычайное, неотразимое желание, почти соблазн, вдруг оцепенило всю его волю. Он почувствовал, что умрет, если уйдет отсюда, не коснувшись этих дивных, золотистых, как сто солнц, кудрей. Это уже представлялось втрое более необыкновенным и сумасшедшим. Доктор подошел своею широко переступавшей, правильно переносившей вес походкой (Тардис очень добросовестно воссоздала даже скрипучие половицы), присел перед кроватью на корточки, отсчитывая ровный ритм ее дыхания до доли такта. Волосы, обыкновенно прямые, завивались в мягкие крупные кольца, - видно, вымыла перед сном, но не успела как следует высушить. Доктор, внутренно обмирая, внутренно изнывая, коснулся одного светло блеснувшего завитка, а в конце концов придвинул голову так близко, что почти поцеловал его медовую сладость… Вот тогда-то он и услышал: - Доктор?..