without you there to conquer me

- Доктор... Доктор!.. Повелитель Времени вскинул взгляд и не тотчас же сообразил, что она звала его во сне. Это были маленькие, практически нечленораздельные звуки, так что не слова скорее, а самая интонация подсказала ему, что она говорила. - Доктор, помоги мне… Вся она как-то сжалась, съежилась, точно хоронясь от удара, потом дернулась и, разметавшись, показала ему свое лицо: пара слез на трепетавших темных ресницах, кайма вдоль воспаленных, давившихся всхлипами губ. Доктор, ахнув, разглядел эти припухшие, налитые цветом, болезненно соблазнительные черты… И мгновенно отчаянная страсть его перешла в такую же отчаянную жалость. Он сел на край кровати, уже ни капли не заботясь о том, чтобы не дать Роуз себя обнаружить или сколько-то благопристойно объяснить ей свое присутствие здесь. Важно было только то, что Роуз нуждалась в нем, что призывала Доктора в таких именно выражениях, которые обращались не к здравому смыслу, а к тому основному инстинкту, что давным-давно подчинил себе все его существование. Инстинкт этот был – помочь Роуз любой ценой, любыми средствами. - Доктор!.. - Я здесь, Роуз. – Проговорил он тихо, коснувшись ее пальцев тыльной стороной руки. Отчего-то вспомнилась регенерация и Рождество, и жалобный дрожащий шепот в самое ухо, выведший Доктора из мрака комы на свет. – Это я. Она нахмурилась и простонала, сильно втягивая воздух, борясь, борясь еще, – мой милый воин! – с зловещей явью кошмарного сна, потом нашарила на смятой простыне его ладонь… И обхватила шею Доктора прежде, чем он успел сообразить. В первую минуту Роуз, точно, продолжала плакать по инерции сна, и ему было жаль ее тем сильнее, что повод слез был несерьезный, а страдала она глубоко. Доктор крепко обнимал, и гладил, и утешительно пожимал ее плечи, так что скоро она все-таки нашла в себе силы из померкшего в голове наваждения вырваться. Роуз медленно отстранилась от вымокшего под ее щекой пиджака, нашла лицо Доктора обеими ладонями: поверила, наконец, что это был действительно он, живой и теплый. Синий огонек ли так мелькнул, или оттого, что ей хотелось поскорее его рассмотреть, но только странно вышло, что при первом взгляде Роуз увидела прежде всего не глаза, не одежду, а улыбку. - Привет, Роуз. - Привет. Уголочки ее влажных карминовых губ благодарно и приветливо приподнялись в ответ, но в не привыкших к темноте глазах стояло прежнее потерянно-страдающее выражение. Тогда Доктор начал говорить, и слова звучали, точно бы он дул и целовал вокруг саднящей ранки: - Мой храбрый волчонок. Моя Роуз Тайлер. Ты спасла их на этой Вселенной забытой космической станции, спасла людей. И как-таки пугаться глупых сновидений! Продукт ночной работы мозга, не более. - Разве тебе не было страшно? Там, с этой тварью, и совсем одному… Она уже могла говорить, не боясь, что голос ей изменит, но мысли у ней все еще путались. Пережитый страх и щемящая жалость заставляли позабыть о том, что Доктор, вообще-то, всегда был один, да и тварей на своем веку повидал немало. Просто те, может, не пытались убедить его в таких вещах, которые противоречили всем знаниям, накопленным учеными умами его великой империи, всему, что он изведал сам, а это, опять-таки, было немало и иногда казалось даже больше, чем можно и нужно. - Я не боюсь того, чего не понимаю. Я просто… не понимаю. И то ненадолго. - Я думала, что потеряла тебя. – Вымолвила она странно обесцвеченным тоном. - Тардис подоспела вовремя. Похлопотала для меня и для тебя. Добрый, старый друг. Чудо, а не машина! - Я думала, что потеряла. – Роуз словно не слышала его. Лихорадка истерики вновь взялась подергивать ее за обнаженные плечи. - И я хотела остаться с тобой. Умереть с тобой. Всё с тобой. Я… - Ну, ну, Роуз. Ты вся горишь. Вот давай-ка я принесу тебе что-нибудь. Чай с ромашкой?.. - Нет! – Она чуть не вскричала, хватаясь за него, как за спасательный круг. – Останься! Прошу… Доктор обеспокоенно оглядел ее не на шутку перепуганное выражение и отвечал уж серьезно, не пытаясь заболтать свою спутницу: - Хорошо, Роуз, останусь. Никуда не ухожу. - Супер. – Она коротко кивнула, снова расслабляясь до бесчувственности. – Мне нужно в ванную. Сейчас вернусь. Он машинально проводил глазами ее тесно переступавшие бедра; былое желание вспыхнуло, как не до конца истлевший огонек. Но новая забота моментально его перебила. Доктор начинал подозревать, что что-то тут, действительно, было нечисто. Жуткие видения Войны Времени нередко настигали его во снах, точнее в тех полумечтательных, полурефлективных грезах, которые заменяли сон для Таймлорда. Стало легче, гораздо легче – с тех пор, как в его жизни появилась Роуз. Она сама была не робкого десятка и даже никогда, на его памяти, не позволяла довести себя до слез и самой устрашающей инопланетной нечисти. - Роуз, - Он перевел озадаченный взгляд на тонко скрипнувшую дверь, лишь слегка высовывая нос на поверхность занимавших его размышлений. – Что ты видела? - Ничего особенного. – Отозвалась она с кажущейся легкостью и, как ни в чем не бывало, села подле него, засветила торшер, предварительно отправив мешавшийся бюстгальтер под кровать. Доктор рассмотрел ее лицо в круге медноватого света. Его спутница заметно посвежела: волосы были расчесаны, отведены назад, выровнялся цвет открытой шеи и щек, хотя глаза и кончик носа рдели, как у приболевшей или одурманенной. Спокойный взгляд ее странно блуждал. Доктор решил, что она не поняла вопрос. - Нет, я говорю: что ты видела во сне? - Да. Я говорю: ничего. – Роуз невинно улыбнулась – не то ему, не то пустоте. Она небрежно боднула Таймлорда бедром, чтобы подвинулся, и, махнув ногами, заползла под примятое им одеяло. Да, разумеется. Технически, это он вошел к ней без спросу, потревожил ее сон, а теперь еще домогался каких-то ответов для утоления своего ненасытного природного любопытства. Будь по-твоему, Роуз Тайлер, она все равно знала, что могла крутить им, как хочет, и это-то как раз был добрый знак. Доктор стянул кеды и лег поверх одеяла, сцепив руки на груди и уставившись в позолоченный мрак потолка. Они помолчали. - Может, ты могла бы припомнить какие-то подробности? – Мягко предложил он. - Это был Лондон. Дом, мама, Микки… - Да, уже довольно подробно. – Он серьезно кивнул, борясь с мгновенным уколом ревнивого неудовольствия. – И, конечно, что-нибудь вроде вторжения сикораксов? Корабль над городом, паника в новостях, обезумевшие рождественские декорации… - Нет. – Она медленно моргнула, глядя как-то мимо него. – Ни пришельцев, ничего такого. Обычная жизнь. - Тогда в чем же, - Повелитель Времени, крутнувшись, лег набок и пытливо вгляделся в ее выражение. Он действительно не понимал. – Причина слез, м? - Доктор. – Вид его искреннего замешательства вызвал на ее лицо смесь мягкой усмешки и прежней неприкрытой грусти, словно что-то тронулось в оцепенелой душе. – Не было пришельцев. Не было тебя. И странно казалось, что она говорила так просто, но умела столько этим сказать. Многие вещи, впрочем, и не требовали именования. Так думал Доктор, и Роуз прилежно осваивала эту науку: их сердца были заговорщики, изъяснявшиеся тайным, только им двоим понятным языком. Безымянные, бессловесные чувства, – как касания через перчатки, как поцелуи через бархат и шелк. Роуз привязывалась к нему все сильнее, обожала его. Было бы немыслимо ей объявить, что все это должно иметь когда-нибудь конец; она бы и не поверила этому. Для нее было очевидно, несомненно, что их приключения закончатся нескоро, неизвестно когда. Но путешествовать с Доктором – это как быть обрученной с вольным ветром. На поворотах заносило, и он не ждал, что уцелеет, и бросался вниз головой в бездонную пропасть, не зная за что, не зная зачем. В один миг она стояла на твердой земле, обняв своего Доктора за локоть, прильнув щекой к его плечу, в другой – ловила руками одну пустоту. Мрачная тень его прошлого все неотвратимее расползалась над Роуз. Сколько еще улыбок ей осталось? Сколько еще боли он ей причинит? И Доктор, борясь с собой, борясь с непреодолимым естественным притяжением, какое возникает меж двумя молодыми, красивыми, свободными людьми, отчаянно старался будущее Роуз переписать, стирая из него себя-любовника, себя-лжеца, себя-предателя. Избегать эту женщину ради ее же блага. Вот так все просто. Доктор верил в это, потому что больше не во что было. Роуз позволяла ему верить. И лучшее, что он мог сделать в благодарность – постараться больше никогда ее не встречать, чтобы ты жила долго и счастливо, бедная, бедная моя любовь. Повелитель Времени видел теперь, что Роуз плакала от скорбного, неуспокоенного сознания того, что жизнь ее, - их жизнь, - так несправедливо сложилась; что, может, и кошмар-то был нужен затем, чтобы избегнуть ада боли, то и дело наводнявшей ее дни. Он видел, и хотелось быть искренним, нежным. Но что-то мешалось в мозгу, какая-то прилипчивая неспособность говорить по душам, - досадная особенность нового тела. Доктор шутливо нахмурился, поискал глазами, как бы прикидывая, и проговорил: - Никаких пришельцев? О, что это должна быть за завидная жизнь! - Пустая. Гадкая. Невыносимая. – Роуз, как всегда, не терпела, чтобы он скользил о действительный смысл ею сказанного, и отвечала упрямством на упрямство. – Точно я осталась одна на всем белом свете! - Это не так. – Заметил он осторожно, но твердо, подперев голову рукой. Тень его пала на противоположную стену и целиком покрыла Роуз, сделав ее кожу смугло-золотой. - Конечно, конечно нет. Я помню: люди гниют и люди умирают, а ты должен продолжать жить один, один. – Она кивнула, повторяя его слова, как давно затверженный урок. - Но что насчет меня, Доктор? - Роуз… - Забыть, переболеть, примириться, - Она говорила, четко отделяя слова, почти хладнокровно, несмотря на то, что предмет был волнительный: видимо, всё то же было много, много раз говорено в темноте ее спальни, только в отсутствие Доктора. - Жить свою нормальную человеческую жизнь. Хорошо, куда уж лучше? И очень подходит, я знаю, очень подошло бы кому-то вроде моей мамы. Вроде Сары Джейн. - Ну, положим, - Отвечал он тоном самых отвлеченных рассуждений, аккуратно уклоняясь от того поворота, который разговор уже готовился принять, судя по шпильке в адрес Сары. – Это-то как раз одно из частых суеверий, и очень живучее. То, что каждый человек имеет одни свои определенные свойства; что бывает человек добрый, злой, решительный, апатичный. Люди не бывают такими. Доктор украдкою глянул на Роуз: та притихла и внимательно слушала, уютно подложив под щеку ладонь, видимо успокоенная приглушенным голосом и ровным, гипнотическим темпом рассказа. Так бывало, когда Повелитель Времени случайно нападал на свою любимую тему и увлекался ей. Он мечтательно улыбнулся и подоткнул Роуз одеяло привычным скорым жестом, не прерываясь и как бы даже не замечая этого за собой. - Люди как реки: вода во всех одна и та же, но всякая река бывает то узкая, то широкая, то тихая, то быстрая. Каждый человек носит в себе зачатки всех свойств людских и иногда проявляет одни, иногда другие, и бывает часто не похож на себя, оставаясь все между тем одним. Оставаясь собой. Повисла пауза. Да, Доктор любил, любил входить в полноводную реку человеческой жизни и плыть по течению, подставлять лицо ее благодатным ветрам. Бродил ли он средь шумных улиц, являлся ль во дворцы и храмы земных жрецов и царей, он везде был кстати, он везде сходил за своего. Повелитель Времени заглядывал на огонек, любопытствовал, но не мешался ни во что, не искал приключений, – они сами находили его. Доктор помогал, чем умел, учился и сам давал людям уроки человечности, иногда недурные даже, насколько он мог посудить. Всюду, где оказывалась Тардис, воцарялись мир, надежда и добро. Освобожденная, окрыленная жизнь спешила отплатить своему вызволителю тем, что привязывалась к Доктору намертво, до умопомрачения, и не хотела отпустить ни за что, и шла ради него на всякие безрассудства. Сам он, хотя тоже беспрестанно ощущал нечто вроде легкой, приятно дурманившей разум влюбленности, твердо сознавал, что осесть, остепениться у него никогда не получится. Таков был жестокий залог его выживания; трагическая участь Таймлорда, полюбившего Землю не на радость, а на беду. Эта сладкая боль была суровым, вытрезвляющим лекарством для человека, чья жизнь была кара, цель – покаяние. Лавандовое вино со вкусом горькой полыни, за которое он дорого, дорого готов был отдать. - Вот за что ты любишь их, не так ли? - Глуховатый полушепот, движение губ в полутьме. - О да, еще бы. Именно, что люблю. – Произнес он с сильным, полным остывающего воодушевления чувством, которое она, однако, истолковала превратно. - Иногда мне кажется, что я совсем, совсем не понимаю тебя. - Спазм бесслезного всхлипа снова сжал ее горло; голос вдруг, безо всякого переходу, зазвенел жалостливым раскатом истерики. - Ты держишь меня близко, ты делаешь все, чтобы я ни за что не смогла куда-нибудь деться. Я не могу и отчего-то даже чувствую себя такой счастливой иногда! – Она действительно захохотала неудержимым, школьническим смехом, точно солнышко блеснуло сквозь слезы. - Разве это выходит некстати? Но потом ты просто отпускаешь, просто молчишь – и ничего, ничего… Тут Роуз переглотнула, собираясь с духом и силами. Наконец решилась и выпалила: - Так кто я для тебя на самом деле? Очередная река, из которой ты когда-нибудь возьмешь и выйдешь совершенно сухим? И хотя слова были злые, облитые обидой, глубоко, – как она сама, должно быть, понимала, – неправдивые, глаза ее, горевшие близко, говорили Доктору другое. Он видел в них преданность, искательную какую-то откровенность, а главное: бесконечную жадность, – очень человечное чувство. Потому что Доктор был так полон той любви, которую она хотела получить сильнее всего на свете, и был так близок к тому, чтобы наконец-то ее отдать. Все время, что он жил, Роуз чуяла ее и шла на запах. Доктор убегал, но, бесконечно ранясь о шипы ее очарования, оставлял кровавый след, слабел, замедлялся, а в конце концов и не заметил, как сам забрел на территорию своей обожаемой хищницы. Момент был до того решительный и напряженный, что Доктор чуть было не позабыл: они ругались прямо у нее в постели. Роуз стиснула шелковый край одеяла, комкая его в кулачках, видимо удерживаясь от того, чтоб зарыдать. Он не мог этого выносить. Сердца, гонявшие ледяную древнюю кровь, ломались и трещали под ребрами, как лепестки засушенных цветов. - Ты знаешь, что нет. – Пробормотал он с дрогнувшею нижнею челюстью, опьяненный чужой болью и отчаяньем, всем этим любовно-сострадательным зельем, от которого немели руки и заплетался язык. В другое время ее совершенная понятливость, ее абсолютный слух к малейшим переменам в состоянии Доктора безошибочно бы подсказал, в чем тут заключалось дело. Но теперь бедняжка приняла немногословие за нерешимость и попытку от нее отделаться, а потому разошлась только пуще: откровенная натура Роуз была откровенна и в горести. - А почему, Доктор? Ты не договорил тогда – почему? – Вскричала она, придвинув к нему лицо, и сама как будто испугалась собственного крика. Таймлорд, казалось, более не чувствовал в себе сил отвечать, – только смотрел на нее своим глубоким, уязвленным, страстно сострадавшим взглядом; да она бы и не дала ему время ответить. Что-то словно подмывало ее, и все равно уж было, главное избавиться как-нибудь от давно скопившейся в душе тоски, исчерпать ее досуха. Она стала говорить. И каждое слово, вымолвленное осипшим от слез, прерывающимся голосом, различалось Доктором скорее ощупью, – по толчкам горячего дыхания Роуз, опалявшего его губы и щеки. Сигнал бедствия от тонущего корабля их прошлого на азбуке Морзе из всхлипов и стонов: шифр, который я запомню надолго, моя любовь, навсегда. - Я, может, с ума схожу. Мне кажется, я видела это лицо во снах, в мечтах – и любила тебя с тех самых пор. То есть, знаешь, задолго до того, как мы на самом деле встретились: так странно! Да… Ну, вот, я люблю тебя, люблю больше, чем собственную мать… Ты уйдешь, а я все слышу голос и шаги; смотрю на дверь и дожидаюсь… У меня глупое лицо, да? Правда в том, Доктор, что ты никогда не останешься один. Ты просто не можешь, это не твой стиль. А для меня без тебя нет никого, никого!.. - Да дай же мне, - Он жестоко мучился, он чуть не скрежетал зубами. - Тебе показать. - Что показать? Как?.. И в следующую секунду мир Роуз померк, повернулся сумрачной изнанкой, как природа во время затмения. Касание холодных пальцев к виску разом выключило ее слух и зрение, ее беспорядочные воспаленные мысли, не дававшие нормально дышать. Это было, как будто Доктор взял ее за обе руки и повалился в двери Тардис спиной, утягивая их двоих в большие чернильные лапы бездонной Вселенной. Она падала, падала, и постепенно оглушенная тьма оживала непонятными словами и фразами. Как бы случайные, смещенные, вырванные из контекста, слышанные, читанные Доктором где-то, они роились в ее памяти, наполняли слух нездешней, непосюсторонней музыкой. Гномические надписи на древних стенах чьей-то камеры, которые тюремщик не успел замазать. Невзначай брошенная реплика незнакомца. Цитаты из инопланетных стихов. Названия книг на неизвестных Роуз языках. Но завернулся краешек этой неясноразличимой, нечеловеческой жизни, сверкнул ее озаренный светом испод. Складывая слова на бумаге, он становился сущим, вырастал перед нею в полный стройный рост. Доктор шел в пустыне солнечного вечера, в поле красной травы. Слева и сзади виднелись верхушки серебряных лавров и лип, круто прохваченные оранжевым солнцем. Впереди, в струящейся янтарной тьме, выступали с тихим вращением луны, омытые тем же огненным блеском. Кровать скользила в жаркое закатное небо, крепко пахло курившейся от испарений травой, – смесью леденцов и керосина. Свет обливал им головы и плечи, играл в волосах. Ветер напирал тяжело и влажно. Это было, как выйти на улицу после долгой болезни: легкие казались увеличенными в объеме, одежда – необыкновенно чистой, просторной, немного чужой. И глядя на небо, и слушая, как далеко-далеко на востоке почти мечтательно звенят галлифрейские жаворонки, Роуз усиленно порывалась понять, что все это значит – вот это небо, и поля, и какие-то скачками наплывавшие образы из вечности времен, из глубины созвездий, – погоди, не торопись. Таймлорд мягко усмехнулся и накрыл ее щеку всею прохладной ладонью, прислонился к ее лбу своим. Заботясь, чтоб она не спуталась, не затерялась в светлом лабиринте его памяти, Доктор прежний путь свой воссоздавал осторожно, возвращаясь к забытой мелочи, но не забегая вперед. Ее мысли, ее чувства свободно просвечивали сквозь его, так же, как прошлое с будущим – сквозь непрочную ткань настоящего. Всякую секунду он видел, что есть и что было, что должно и не должно произойти; непостижимо далекое сквозило в близком, зримом, только руку протяни. На всякой травинке, на всяком листке – на всех созданиях этой могучей, полулегендарной природы был отчеканен, как на монетах, лик одного властелина; и властелин был гений древних предшественников-прародителей Доктора, ходивших по этой самой земле, вот как он теперь. Повелитель Времени вслушивался в чистейший звук их голосов и уже знал, чего именно этот звук от него требует, а вместе с ним узнавала она: Броди, Доктор, в лесах, в полях; броди по улицам, в городах; и только внимательно смотри, чтобы твоя тропа ни с чьей чужой не пересеклась и ничьей чужой не мешала. Роуз набрала побольше воздуха, замерла, прислушиваясь, как в ней бьются сразу три их сердца. По душе пробежал какой-то панический трепет. Она взглянула на Доктора как бы из самой сердцевины его собственного разума, но увидела его так, как всегда, со стороны и своими глазами: свободным, юным, победительным. Несчастным, сломленным и бесконечно одиноким. Она огляделась вокруг. Закат уж догорал, и золотистый юг пересекало лишь одно лиловатое облако, из-под которого пламенным веером расходились лучи. Где-то в отдалении звучало море, неземное, незнакомое, никогда не виденное ей, и странно: с морем впервые здороваясь, Роуз ощутила то, что ощущал Доктор – навсегда с ним прощаясь. Потому что он тогда стоял над ним в последний раз, как последний поэт обветшалого мира. Повелитель Времени пробовал свой голос в полном вакууме, не надеясь быть услышанным, ни примкнуть к хору других замученных и убиенных поэтов. Совсем один. Опять один. Всегда один. Судьба в этот последний день галлифрейского лета дала ему наперед отведать будущей разлуки с родиной, разлуки с Роуз. Мрачное пророчество неумолимо наползало на безмятежное настоящее, обращая его в темную тюрьму с заточенным неуемно воющим ужасом. Вся эта первобытно величавая, древняя, но девственная красота, сбереженная для Роуз памятью Доктора, уж начинала расползаться, распадаться у нее на глазах. Зловещая заря наступавшей Войны восставала на горизонте истории. Повелитель Времени оглянулся на Роуз в последний раз; она уж подалась вперед, замирая от рвущего, ничего знать не желающего страха, хотела за горизонт заглянуть, и… И Доктор не пустил ее дальше. - Я люблю тебя... тебя... люблю, люблю... - Повторяла она, судорожно сжимая руки, стискивая зубы с ожесточенным усилием. Повелитель Времени аккуратно отделял ее сознание от своего примерно так, как будят избалованных детей в счастливых семьях: с поцелуями, с уговорами, с ласковой щекоткой и радостным смехом. Тихий голос его еле-еле брезжил, как мысль сквозь тяжелый полусон, а все-таки Роуз понимала, что он отвечает ей и отвечает тем же, просто в других выражениях: - Смерть мила; это тайна. Мы живем среди необоримой, исконной лжи. Целую вечность тебя не было, и ты об этом не горюешь, не говоришь, что не можешь понять, как мог мир существовать без тебя. А по поводу вечности в будущем, когда тебе предстоит не быть, ты утверждаешь, что это неприемлемо. Ясно, что ты непоследовательна. Но есть и другая логика: однажды увиденное не может быть возвращено в хаос «ничто». И вторая вечность – твоя, Роуз Тайлер. Она ожила в длинной судороге вновь полившихся на щеки слез. Звук ее имени как бы возвестил, венчая, то, что осуществилось в эту ночь: необычайное, восхитительное событие души, переставившее световые призмы всей их миновавшей и грядущей участи. Роуз как бы разом полюбила все, что когда-либо любил ее Доктор, полюбила прощанием, а не встречей, не на жизнь, а на смерть. Оба теперь вспоминали о мягких красных тропинках, о запахе серебряного листопада, как о чем-то немыслимо дорогом и уже невозвратном. Еще громче казался развесистый, многолиственный, шелестящий шум галлифрейских лесов, еще ярче виднелись золотистые рамы лун и солнц-близнецов. Но светлое томленье становилось нестерпимым, от ласок их кружилась голова… - Тебе нужен Доктор. – Просто сказал он. И поцеловал ее так крепко и глубоко, что в глазах поплыли большие дрожащие пятна.