what do i know?

Тьма, из которой всё вышло и в которую должно неминуемо обратиться, сгущалась за бортом безмятежно дрейфовавшей Тардис. Лиловая туманность нагоняла гуще свой холодный темно-сизый дым, и казалось, что за его непроглядностью нет ничего – конец мира и всего живого. Планеты беззвучно поворачивались на своих осях, как фигуры в театре теней, их обманчивые очертания призрачно светились во мраке. Серебристая точка – бродячая звезда – дрогнула, двинулась и исчезла. Всякая любовь требует уединения, прикрытия, приюта. Роуз и Доктор отыскали свой приют среди полуразоренных траурных красот Вселенной, покрытых пылью веков, как античные статуи, как надгробия со стершимися именами. Пустая и одиноко прекрасная космическая ночь ворожила над ними. Багряные заросли, туман звезд, озноб, огонь, студеная роса – все уместилось в этот первый, незабвенный миг, когда его тонкие губы накрыли ее, его язык разъединил их розово-приоткрытую влажность. Он поцеловал ее, как будто обнял в темноте за плечи, как будто посмотрел и ахнул, не сдержавшись: боже мой, до чего ты прекрасна! Он поцеловал, и холодная блестящая река Времен запечатлела их соединившиеся отражения. Но из этой темноты и покоя поднимался в нем стремительно другой, какой-то новый, пламенный глубинный порыв. Вкус Роуз мгновенно ударил в голову. Как густой, сквозистый, гладкий клеверный мед, он вольно обволакивал все болезненно чувствительные рецепторы Доктора, переполнял его рот горячей жидкой латунью. Роуз не отставала: яд желания быстро схватился на издерганных, растравленных его близостью нервах. Два года прелюдии, – этой мучительной, скрытно-сладострастной игры из взглядов, улыбок, объятий, – разом опрокинулись на нее. Она вся затряслась и обхватила его плечи, надавила на затылок и столкнула их рты, чтобы почувствовать всё, сразу всё: губы и зубы, крепко занывшие десны, весь мускатно-сладкий беспорядок их первого, полного, взаправдашнего соединения. Звук ее стона зазвенел у него в голове; новая интонация страстной влюбленности послышалась Доктору в этих смуглых, драгоценных переливах. Он чувствовал ртом ее внутренний жар, ловил и впивал ее вздохи. В жилах Роуз билась русалочья кровь, – и тон, и ритм ее отзывался лихорадочному ритму докторских сердец, как железо магниту. Вздернутый девичий носик упирался ему в щеку и елозил вверх и вниз одновременно с движениями ее языка, трепетного, теплого, утоляющее-аппетитного. Это было здорово, очень хорошо и безбожно мало, мало; что-то остро, неудобно чесалось в мозгу, – смесь любопытства и нетерпения. Роуз, как обычно, подоспела помочь и потянула Доктора за воротник, намекая подмять себя и затискать как следует. Впрочем, уж наверно только потому, что не могла вскочить на Таймлорда сама, не разрывая поцелуй: мешалось по-прежнему одеяло, путавшееся промеж ее рук, которые, опять-таки, все никак не хотели оставить волос и лица, и пуговиц рубашки Доктора, то и дело выскользавших из-под суетливых пальцев, о, золотое мое существо, только дай я до тебя доберусь. Доктор послушно повлекся на зов с коротким удивленным стоном, с смешной попыткой смущенной улыбки, и неуклюже боднул свою душеньку, нависнув сверху. Золотые кудри разметались по подушке, в уголке приоткрытого рта заблистала огнистая капля; их подбородки были совершенно мокры. Нельзя было не залюбоваться Роуз в этот миг. В его мечтах она никогда не была так прекрасна. В его воспоминаниях он увековечит ее именно такой, и Роуз, вспоминаемая, будет всякий раз приодеваться к случаю: застывать в наполовину сползшей шелковой пижаме, с разинутым, как у галчонка, ртом. Но теперь она была бесконечно живой и подвижной, и подвижно льнула, и подвижно выгибалась Таймлорду навстречу. Поймав его лицо в ладони, Роуз улыбнулась через морок и здоровый зной вожделения, блеснула громадно-веселыми своими глазами, и это было, точно ударил откуда-то животворящий, райски теплый солнечный луч. Доктор сфокусировался на этом ощущении, чтобы напомнить себе, что у него еще есть время. Совсем немного, но есть. Он живо распустил и бросил галстук, потянул себя за рукав пиджака, круто заломив точеные плечи назад. Мысль, как маятник, снова отшатнулась от той чуткой, бескорыстной, художнической почти созерцательности, которая часто овладевала Доктором близ Роуз и позволяла насыщать себя не видом даже, а просто призраком ее красоты. Жесткий крен в обратную сторону, ничем уже теперь не сдержанный, уронил Повелителя Времени в какое-то хмельное сладострастное беспамятство: так уж ему захотелось почувствовать Роуз, всю прелесть ее ладного, полураздетого тела. С сумасшедшим восторгом любви, с животною какой-то благодарностью он снова потонул в ее душистых объятиях, пустился целовать Роуз в шею, в плечи – во все это, упоительно пахнувшее чем-то девичьим. Доктор то рычал, то смеялся коротким, восторженным смехом. Роуз раздевала его, шумно дыша, и выгибалась в замиравших на вершине страдальческой нежности стонах. Большой, сверкавший зубками рот плотоядно припадал везде, где она могла дотянуться, где сползшая рубашка открывала кожу. Доктор был на вкус, как века и звездная пыль, холодил язык, как имбирь и ментол. Он, казалось, специально берег ее, или просто не успел опомниться со всем внезапно пожалованным с царского плеча судьбы сокровищем; Роуз же просто делала то, о чем мечтала сама не зная сколько, то есть кусалась безо всякого милосердия. Засосы багровели на плечах и шее, проступали на его ключицах подобно ожогам, - о, как же ты спешишь, моя прелесть! Руки Доктора крепко сжимали ее ребра, талию, бедра, точно искали заветной опоры в оглушенном и ослепшем мире, не глядя поддели полоску розоватого шелка, потянули ее через голову. Пальцы, едва касаясь, проследили контур упоительно полных грудей, венчики налившихся цветом сосков. Роуз запрокинула голову, бормоча что-то в тумане эротического исступления, поймала руку Доктора и крепко стиснула сплетенные пальцы на разгоряченной, персиково-нежной плоти. Повелитель Времени застонал, как в припадке. Она тоже, кажется, уже не очень-то соображала: все в ней было порывисто, смутно и лихорадочно, все требовало ощутить его ближе, немедленно, прямо сейчас. Сколько раз она заглядывалась на него, не смея коснуться? Как давно вынашивала эту вымученную, затаенную страсть, привыкшую удовлетворяться хоть чем: уймою нечаянных прикосновений и смутно многозначительных слов, улыбками, взглядами, недо-поцелуями и пере-объятиями, в которые Доктор заключал свою спутницу, где придется? Роуз замирала, млела, звонко хохотала от восторга, когда Повелитель Времени эдак налетал с разбегу и приподымал ее над землей, легонько закружив в своих до неожиданности сильных руках. Он был весел, беззаботен и ласкался к ней, как большой взъерошенный пес; она еле сдерживалась, чтобы не расцеловать его дурацкую улыбку и веснушки, а потом изнемогала в темноте и тишине, комкая простыни, кусая губы. Призраки его прикосновений бродили по болезненно отзывчивому телу. Хочется, хочется, хочется – слово скрипело на зубах, как песок, и беспрестанно свербело в мозгу. Обманутые желания смелее вставали у Роуз на пути и при свете дня. Стоило Доктору как-нибудь нагнуться молодым и гибким движением, вытянуть руку со звуковою отверткой, поворотиться в профиль (тень от птичьего носа, изгиб подпрыгнувшего кадыка), и Роуз уже вело от страсти, не понятой, не узнанной им. Ей оставалось лишь сжимать и потирать между собою бедра, силясь унять этот внутренний зуд, украдкой от Доктора, – хотя, по-хорошему, как он мог не замечать, не видеть в упор, что делается с нею просто от его присутствия? Повелитель Времени, разумеется, находил, чем Роуз утешить, даже если не понимал хорошенько, почему она, понурясь, затихала иногда в беспричинной печали. Подле Доктора всё ласкало ее, но потом Роуз оставалась одна, – а кому захочется спускаться на холодную трезвую землю с той головокружительной высоты, на которую он всякий раз ее поднимал? И много, много было этих одиноких ночей, проведенных в муке неразрешавшихся ожиданий, в жалком притворстве перед самою собой. Ее Доктор приходил к ней во снах. Приходил и мучил Роуз, восхищая ее до боли, до какого-то безумия умиления, зависти и любви, раздражая ее душу своим неуязвимым одиночеством. Угрюмый, озабоченный, скрывающий боль неведомой раны, смерть скрывающий, как некий стыд, стоял он всегда как бы на гребне сине-серого воспоминания. Молчаливый и недосягаемый, знать не знавший, что она давно простила ему всё, заранее простила женским бессознательным порывом. Роуз жадно верила. Роуз звала и дозвалась, и он пришел к ней сам, вынес из мрака кошмарного сна на руках. Теперь ее язык скользил об его плотно и широко, ее пальцы путались в его невозможных, восхитительно мягких волосах, ласкали его щеки, шею, холодившую ладони грудь, – и это было совершенно настоящее и несомненное. Нет на нет давало да, все восстанавливалось, все было хорошо. Доктор тоже хотел прикасаться к ней, как хотел жить, – с той же бешеной, отчаянной, ни с чем не считавшейся силой, в которой совестно было признаться даже самому себе. Хотел, на самом деле, уже очень давно, и не одно лишь тело Роуз: ее душу, ее смех, ее неутомимый темперамент и блестящий ум. Всё счастье и любовь, какое только могла унести одна жизнь, заключившееся в этой девочке с наглаженными воображаемым морем ногами, с пламенным языком. Всё то, чего он избегал и сторонился целый век свой, потому что считал себя чужим и недостойным. Напряженное биение пульса Вселенной, гротескная симфония мучительных диссонансов никогда не замолкала в его голове. Доктор сам был порождение тех безнадежных сизо-серых туманов, из которых вышли все гнусные, ядовитые, ураганные твари, угрожавшие Вселенной каждый миг, и сам это болезненно переживал. Злой, безнадежный, плачущий космический ветер напевал Таймлорду о страдании, о болезни, о гибели. Непролазная грязь, морозы, метели, расстояния громадные, народы грубые, дикие, нищета и страх безумия кругом – все это наполняло его дни и озарялось иногда животворящим взором человеческого спутника. Восторг и страх людей, их бесконечная способность удивляться обращали всякую мелочь в легкое чудо. Так и теперь: бесконечно нарастал в нем этот смутный, никогда не засыпающий гул, и оттого только усиливалось чувство близости к Роуз – единственному живому существу в этой мертвой, враждебной пустыне. Все доселе разбросанные мысли Доктора, постоянно сменявшие друг друга картины прошлого, настоящего, будущего, собрались теперь в одну сияющую точку, пульсирующую, яркую, неотвратимо привлекательную. Прикосновения Роуз переводили древнюю поэзию его души на ясный, стройный язык человеческой прозы. Кровь больно и горячо приливала к сердцам. Тело ощущалось так, как он никогда его не ощущал; перепады температур, несовпадение текстур – всё поражало Доктора, как новые, доселе не открытые миры впечатлительности. Его рука скользила по мило выдававшемуся над кромкой шорт животику, по внутренней стороне раздвинутых бедер – Роуз раздвигала шире, отвечала ему жаром и трепетом, горестно заламывала брови и бессвязно бормотала: верно, жаловалась, что он медлил. Но Доктор все-таки медлил. Он испытывал, он изучал: повторял путь своих пальцев языком, губами, не замечая совсем, как изводит ее и себя. Им владела жадность к неиспытанному, погоня за неуловимыми оттенками, за бессознательными закоулками в его чувствительности. Древний пыл, пронесенный через много поколений и регенераций неразбуженным, нетронутым, восставал в Повелителе Времени, как зарево ночного пожара. Это совсем не походило на краткие любовные встречи и связи, случавшиеся в его скитальческой жизни, как вот случается человеку упасть, поскользнувшись. Какой-то холодок, незримая, но ощутительная дистанция постоянно отделяла их тела от него непроницаемой ширмой стыдливости. Механически соединяясь с ними, Доктор чувствовал лишь сострадание к этим жизням, еще таким красивым и теплым, но уже близким к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть. На всех он оставлял неисследимую черту, к кому бы ни притронулся; но все, что Доктор мог бы сделать или предпринять, навеки умирало с ними. Теперь было другое и было по-другому, безо всяких мрачных, страстных отречений. Мягкая, будто детская вогнутость ее спины, кожа, нежная, как первый яблочный цвет, медленные, томные, голубиные поцелуи оберегали Доктора от самых суровых непреложных законов Вселенной. Все было так, как должно было быть. Ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет. Тут Доктор согнул ногу в колене, прислонясь к Роуз для опоры. Скорее ее удивленный, севший на октаву стон, чем запоздалый отклик собственного тела, дал понять, что он был полностью тверд, совершенно бесстыдно и, кажется, уже довольно давно. Роуз, хныча, забилась в его объятиях: она больше не могла выносить. Тогда он заломил бедро потуже, помещяясь между ее ног, и потерся сжатым в брюках стояком о вымокшие шортики с хриплым, отрывистым звуком. - Да, - Сказала она: полустон-полушепот. – Да, Доктор. - Да. - С затаенным восторгом повторил себе он. И казалось, это именно слово заключало обещание ответа на один какой-то неотложный, не дававший ему покоя вопрос. Повелитель Времени стал двигаться и двигался так, как будто проверял одну догадку за другой. Может быть, ответ откроется Доктору, если толкнуться бедрами еще раз посильней, проехаться по твердому подъему лобка, по мягкой скользкой впадинке на шортах. Он, конечно, будет найден, если разорвать теперь вот этот поцелуй и широко облизать его с ума сходившую душеньку от подбородка до верхней губы. Вне всякого сомнения, ответ таился в том, чтобы Роуз больно сжала его волосы на затылке, чтобы извивалась под ним и хваталась за спину Доктора так цепко, точно приговаривала – мой, мой, наконец-то весь мой. Это было что-то странное. Бесстыдное, неуклюжее, мучительное и безумное. Доктор попросту трахал свою обожаемую спутницу через одежду, терся об нее, как смычок об скрипку. Весь он с головы до ног был полон нового странного чувства, которое все росло и росло. Роуз сама все тотчас поняла и прижалась к нему, поводя бедрами в такт, не пыталась ни остановить его, ни расстегнуть натиравшую кожу ширинку. Доктор уж не спрашивал себя, как это слишком поспешно, слишком обнаженно все дошло до такой неожиданной точки. Он прекрасно чувствовал, какой она была горячей и влажной; она угадывала его размер и через жесткую брючную ткань. Что-то, конечно, по-прежнему билось в Роуз, жадно требовало его в себе, но притом все было хорошо, о, как же хорошо, – именно сейчас и именно так, и вот так, и еще… - Не останавливайся. – Быстро шепнула она, но он не слышал, не понимал. Он только хотел ее, – глупо, безумно, и продолжал самозабвенно долбить свою Роуз короткими, ритмичными толчками. Упругое давление росло и опадало. Желание завязывалось в животе клубком, покалывало в пальцах, расползалось на лице и шее аллергически яркими пятнами. Они были как подростки, что постыдно сплелись в высокой траве; как сомнамбулы, бродившие в серых инопланетных сумерках, покачиваясь в такт пульсирующей темноте. Роуз никогда не видела его таким: торопящимся, несдержанным, бесстыдным до уязвимости. Пусть стимуляция казалась ей чересчур порывистой, резкой; пусть не задевала в ней тот какой-то сверхчувствительный нерв, безошибочно наводивший тело на путь к предельной судороге. Слушать его голодные, с рычащим призвуком, стоны, самой скользить, ласкаться, не расставаясь с ощущением его члена у себя между ног… То был особый род блаженства, вне конкурса, разительно отличавшийся от того, чтобы удовлетворяться самой, оседлав подушку или перильце кровати; не более драгоценный, а бесценный. Когда он зашипел сквозь сжатые зубы и тесно прижался к Роуз весь, врезаясь пальцами в ее зад, так что уж наверное будет синяк, то она не кончила. Конечно, нет. Но вмазанный, с ума сошедший от любви, еще полный остывающей неги взгляд Доктора был во стократ великолепнее любого оргазма и мог бы, кажется, утолить даже самую жадную жадину. - Ты очень нежная, Роуз. О, какая ты нежная… - Бормотал он, осыпая ее лицо благодарными вязкими поцелуями, и заплетался языком, и задыхался меж слов с тем же бессмысленным и влюбленно-растерянным видом. Доктор доверху казался переполнен всем мягким и влажным, что только что почерпнул от Роуз. Ему сильно, до дурноты теперь хотелось быть ее рыцарем, носить на руках, устроить в Тардис уголок земного рая, чтобы Роуз бродила босиком по шелковистым, как трава, коврам, в легоньком платьице, с цветами в волосах, – ему мечталось это и еще бог знает что такое. Гормоны приложили это новенькое неопытное тело крепко, чуть звезды из глаз не посыпались. Роуз, впрочем, живо приладилась к нему, вся изменилась с той быстротой, на которую способна молодость: сияла возбужденными, девчоночьи веселыми глазами, точно сама на себя нарадоваться не могла. И то сказать – была ли у нее столь счастливая ночь! - Черт, - Молодой, гортанный голос вздрагивал от беспричинного вешнего смеха. - Я промокла до нитки! Доктор приподнялся, заглянул промеж их тел: на шортиках Роуз и его брюках красовались два темно расползшихся пятна, ее бедра блестели снутри от избытка быстро присыхавшей смазки. Повелитель Времени рассеянно присвистнул: - И вправду. Что за беспорядок! – Он крепко поцеловал ее в яркий смеющийся рот, не зная, устыдиться ему или захохотать вместе с ней. – Прости, Роуз, я… - Замолчи, замолчи. – Она вдруг обхватила его лицо и горячо зашептала в самые губы. - Я хочу тебя в себе. Доктор невольно ахнул. Больно непривычно ему было в этом новом, сумасшедшем, фантастическом мире, где все внезапно стало дозволено и где Роуз освоилась куда проворней, чем нерасторопный Таймлорд. В ней совсем не было стыдливости. Только совершенная, не сознававшая себя доверчивость, как будто лежать с ним раздетой было для нее так же просто и естественно, как болтать о пустяках, гуляя по Лондону. Все ранее необъяснимые детали составлялись для Доктора в очень логичную, в смысле высшей логики заповедной женской души, картину: не заперлась от него на ночь, не прикрылась простыней хотя бы даже по инерции, не накинула на плечи халата из ванной. Если бы не Роуз, то он, пожалуй, никогда и не узнал бы, что такое та наивная, не рассуждающая любовь, какую питают только к очень близким, кровным людям. Таймлорд, уж конечно, не мог не ответить на ее упорный взгляд, на ее святое требование, – как никогда не умел быть безучастным наблюдателем совершавшейся перед его глазами истории. - Ну-у, - Растянутая впалая гласная, привычная ужимка мимики: да, мол, понимаю, мол. - Думаю, я посмотрю, что с этим можно сделать. Вот только дай… Тут Доктор щекотно зарылся носом в теплые кудри возле пошедшей мурашками шеи, и Роуз отпустила его с хохотливым ласковым стоном. Он сел на край кровати, стал стягивать безнадежно испорченные брюки с бельем, комично морщась и поеживаясь от брезгливости – Роуз и хохотала, и тайно любовалась им со спины. Странно ей казалось, что Доктор, – тот самый щегольски разодетый Доктор, не показывавший лишний раз ни лодыжки, ни руки выше запястья, – был теперь таким открыто-обнаженным перед ней и свободно дозволял Роуз смотреть, точно они век свой иначе не жили. Разглядев его не украдкой и близко, человеческий глаз замечал, точно, что-то неземное, для себя непривычное. Чрезмерная угловатость плеч и локтей, лопаток и позвонков, выдававшихся на этом ладном, в целом очень гармонично сложенном теле. Разнеженная гибкость всех движений, обманчивая тонкость его долговязой фигуры: под лунной кожей, полупрозрачной на свет, отчетливо выделялись легкие, крепкие, как стальные канаты, мускулы. Хрупкость и грация Доктора напоминала изящество доисторических властителей Земли, динозавров. Их костистые, увертливо-подвижные тела были столь же кропотливо выделаны расточительной эволюцией, исполнены какою-то гротескной красотой, – и столь же смертоносны. Роуз прикусила губу, перевела дыхание медленно, с дрожью. Это необычайное соединение крайностей в Докторе всегда наполняло ее душу тайным, взволнованным трепетом. Тонкие, нежные, как у артиста, пальцы, что ломали шеи, крошили кости, сжигали города. Тихий, кроткий голос, признававшийся в таких вещах, от которых у иных кровь стыла в жилах, – у многих, но только не у Роуз. Рядом с этим человеком, никогда не знавшим и минуты покоя, ей было спокойнее, чем где-либо во Вселенной. Пусть за ласковой весной его любви всегда блистала острая грань вековых ледников, какое-то страшное, тяжкое, вслух недосказанное горе, Роуз равно любила и принимала в нем всё, как настоящая дочь их общего странного мира. - У тебя и вправду никого не было, не так ли? – Голос бархатный, тусклый, словно полумрак надушенной девичьей спальни. Доктор обернулся. Роуз успела скинуть шортики и лежала на боку, скрестив бедра, подложив под голову руки. Взгляд мгновенно, с хищной чуткостью окинул каждый облитый знойным светом изгиб, каждую темную впадинку, и эти глаза… Ах, мечта мечты моей, глаза ее, подернутые странным, полуулыбающимся блеском, неотрывно смотрели ему ниже пояса. Повелитель Времени вспыхнул: он снова почувствовал себя ее рабом. - Не в этом теле. И не в прошлом. Прожил полтысячи лет совершеннейшим одиночкой! Он еще храбрился, еще старался быть похожим на себя, на всегдашнего невозмутимо-ироничного Доктора. Но Роуз нельзя было провести. Она призывала, заклинала, ворожила одним этим взглядом: право, не было во всей Вселенной мужчины, который, познав Роуз, хоть в чем-нибудь ее ослушался бы. В такие моменты Таймлорд невольно задавался вопросом: не осталось ли в ней что-нибудь от Злого Волка, не сиял ли тут его таинственный след? - Старый, старый Доктор. - Это проблема? – Его руки крепко обхватили стройное лилейное тело, его рот прижался к ее горлу. - Еще чего, – Она вся затряслась, откинув голову: больно зябко и сладостно было. – Хочу тебя. Хочу тебя, Доктор… Стоило Роуз обнять его раскрытыми ногами, обвиться так, чтобы им вновь соприкоснуться там, – оба зашипели исступленно, почти болезненно. Чужая мука ощущалась, как своя, своя не остыла, а только преумножилась от краткой передышки. Мягкая ладонь вмиг обхватила вполовину вставший член, и восторг отзывчивости Доктора соединился в Роуз с восторгом ощущения его длинных, дивно-находчивых пальцев, скользнувших у нее между ног. Повелитель Времени глухо зарычал Роуз в плечо: - Хочу тебя больше. - Неправда. – Всхлипнула она, противореча себе во всем: тесно прижималась, моля прикосновений и сковывая тем их перепутанные руки; выговаривала давнюю ледяную обиду, целуя его с жаром. - Ты даже на меня не смотрел. При сем ее пальцы сдавили головку, ее шелковые складки подались под не вполне осторожным движением, так что Доктор непроизвольно прижался прямо к влажной, горячо пульсирующей щелке. Он подкатил глаза, бессовестно разинул рот, как завзятый окситоциновый наркоман: на сей раз обостренная чувствительность Повелителя Времени сослужила ему довольно паршивую службу. Разум плохо, нездорово делал свое дело в этой ломившейся от мыслей, просьб и уверений голове. Роуз схватилась за него свободной рукой, толкнулась бедрами навстречу, вбирая его в себя, самую подушечку среднего пальца. Доктор крупно дернулся в ее ладони, не в силах не твердеть, не расти. Она, опомнившись, скользнула по прозрачному разветвлению вен, по возбужденно рдевшему концу, снизу вверх, как будто вытягивала из него последние крупицы воли, самообладания, способности членораздельно говорить, – между тем как говорить хотелось, как всегда, как никогда. Роуз могла сейчас же позабыть свой упрек, отдавшись новым ощущениям, как умела отдаваться лишь она: позволить теплой волне нарождавшегося внутри удовольствия подхватить, закружить, укачать ее до блаженного обморока. Доктор не мог. Ему странно было и даже как-то не верилось, что самая продвинутая раса во Вселенной могла так запросто отречься от страстей и волнения сердца, от неистощимых радостей взаимной телесной любви – от всего, чем Роуз так расточительно его теперь дарила. Гордые, чистые, успокоенные в чистоте и величии на долгие, долгие тысячи лет, поднимались они на свой недосягаемый Олимп из адамантия и хрусталя, чтобы никогда не спускаться на грешную землю. Но горе жило и в позлащенных палатах, горе настигло и их, – и Доктор больше уж не затруднялся дать ответ на роковой, мучительный вопрос: почему, почему? Прелесть Роуз разъясняла ему глупость всей их эфемерной, мертвенно холодноватой жизни едва ли не сильнее привольной участи бездомного межгалактического путешественника. Доктор питал всегда недюжинный аппетит, чуть не похотливость к жизни, ко всем ее неразгаданным тайнам; он, может, и покинул родину так бесславно, навеки, чтобы найти свою Роуз. Искал очень долго, везде. Удача сопровождала его, расчищала дорогу, пока учителя и товарищи Доктора сидели одни и положительно сходили с ума. Скрытно разгоравшаяся кровь просила женщин, могучие сердца еще призывнее просили любви. В камерах одиночного заключения, в плену дворцов и особняков постепенно вырождались эти цари с ясными умами и глазами в самый удивительный, ожесточенный и бесстыдный сорт людей. Доктор привязался к Роуз всей первою любовью своего неутолимого сердца, так искренно и глубоко, как никогда, конечно, не доводилось никому из его породы любить. Но вся та сила, что кипела в нем, ни за что бы не перебродила ни в безумие, ни в безнравственность. Сама Роуз служила тому самой несомненной гарантией: ее любовь и тоска, вера и надежда, отречение и терпение, ее женская верность и святая красота. Вот за что он чувствовал, что должен был ее благодарить. Вот откуда брались совесть и стыд, щепетильность и страх, власть над собой и всё предупреждавшая чувствительность, – но как объяснить ей это прямо сейчас? Задача мудрёная. Особенно когда горячие, упорные касания этой изворотливой лапки заставляли Доктора видеть звезды и совершенно бесстыдно протекать прямо на ее нежные пальцы. - Смотрел, Роуз, - Проговорил он, вжимаясь в нее зрением, молясь, чтобы глаза досказали ей то, чего не мог безбожно заплетавшийся язык. - Спокойно не мог смотреть. Она остановилась, фокусируя на нем с трудом прояснившийся взгляд. - Да? И что ты думал? – Быстро спросила она. Мелькнувшая искра осознанности тотчас пропала: Доктор продолжал скользить пальцами между ее темно-розовых губ, задевая замшевый лобок и чувствительный клитор, массировал по кругу сочившийся смазкою вход, предвкушал войти, но все же оставался на поверхности. Мука ожидания пробивала Роуз бессильной мелкой дрожью. Мощно томила аппетитная тяжесть в руке, острый мускусный запах Доктора. Очень хотелось, чтобы он ее наконец-то заполнил. Повелитель Времени, вжав лицо в подушку, сам поддал тощими бедрами, напоминая Роуз о себе: ах, боже мой, полвселенной за возобновление этой незатейливой, перебивчивой ласки. Юная заклинательница завозилась, устраивая кисть поудобнее, двинула ей вверх и вниз, раз и два – две иглы сияющего, кипяченого кайфа пронзили Доктора насквозь. - Ничего. Нельзя было. – Сдавленно выдохнул он, удерживая нить урывками продолжавшегося разговора через силу и только чудом каким-то; самые беспощадные магнетизёры Вселенной не подвергали его разум и выносливость такой изощренной пытке, как эта молодая британочка с острым языком и ангельской внешностью. - Почему? Полная нижняя губка обиженно дрогнула, темные брови сошлись к переносице, озадаченно хмурясь, но тут Доктор догадался, наконец, уложить ее на спину. Роуз, не теряя времени зря, согнула ноги кузнечиком, схватила его руку и заправила два пальца в себя до самых костяшек. Низкий, горловой, мурлычущий звук красноречиво сообщил Таймлорду о том, как сильно, как давно она в этом нуждалась. Доктор явно проигрывал ей в ясности выражений, но отвечал несомненной взаимностью, попадая в тон и смысл ее чувств довольно точно. - В этом теле я… Я будто сам не свой. И было так трудно сдерживаться, Роуз, чертовски трудно… Так он бормотал пересохшими губами признания, а сам думал: что мне делать с тобой, что мне делать с собой, ее тугая влажная глубина ощущалась упоительно, невозможно. Здоровый, сильный, кисломолочный аромат наполнил воздух, вскружил ему голову. Доктор замер с биением пульса в виске, с толчками ноющего напряжения в паху. Там, где его разум орудовал спокойно и уверенно, мягко направляя Роуз, согласуя свои мысли с ее, как симфонию, тело обнаруживало странную зажатость; он боялся пошевелиться неумело, поспешно и резко, боялся причинить ей боль. Но Роуз погладила его запястье, ободряя; полный кулачок вновь двинулся на твердом члене, и Доктор аккуратно подхватил ее ритм. Размеренные, вдумчивые, проникновенные ласки успокоили Роуз, сделали ее внимательнее к голосам разбуженных, но только начинавших входить в силу и разгар ощущений. Повелитель Времени, между тем, продолжал, баюкая ее сосредоточенно-пытливое выражение всякими сладкими вздорностями: - Каждый раз, когда ты брала меня за руку… Обнимала за шею… Улыбалась, высунув свой милый язычок… - Прости, я… - Да ты знала, что делала. Моя великолепная Роуз Тайлер! – Воскликнул он с улыбкой неподдельного восхищения. Роуз тотчас выгнулась, плотно сжавшись вокруг его пальцев; с губ сорвался маленький голодный звук. Всегда было так, что малейшее одобрение Доктора уже бросало ее в дрожь, радость и трепет, возбуждало честолюбивое желание всех превзойти. Она мягко и чуть озорно улыбнулась: - Разве это было не сладко? - Сладко и немножко безжалостно. - Только самую малость! Они счастливо, бессмысленно захохотали, соприкоснувшись лбами. Роуз на мгновение поникла, ослабев от смеха, а затем поворотилась в профиль, – исступленный, нежно алеющий, с дрожащими тяжелыми ресницами, – как будто прилегла отдохнуть. Ее бедра приподнимались и опускались с грациозною леностью; она плыла, купалась, млела в ровном, жгучем, установившемся наслаждении. Пальцы Доктора скользили в ней с обманчивой легкостью, ладонь его была совершенно мокра. Он сам подергивался и дрожал в ее руке, набухал еще сильнее и ронял Роуз на животик капли прозрачного топленого воска. Оба силились нагнать дыхание, оба беспрестанно отставали от него и говорили невпопад, торопясь наговориться, пока тяжкий хмель желания не повалил их с ног, как ненадолго отбежавшая от берега волна. Так они вообще, казалось, бессознательно торопились налюбиться в эту подаренную благосклонной Вселенной ночь сразу на целую вечность вперед. - Хм! – Блаженная, слегка сумасшедшая улыбка не сходила с его лица. – И как же ты могла предположить… Что я не хочу тебя, Роуз? Что я могу не хотеть… - Ах, Доктор! Пожалуйста, поскорее… - И когда же ты захотела? - Еще тогда, у Джеки… – Она глаз не могла оторвать от его возбуждения, выговаривала через силу. – Около твоей постели. Я гладила твое лицо, прижималась головой к груди и думала… Думала, ну… Что если бы ты не лежал без сознания, а просто присел отдохнуть на минуту и случайно уснул? Что если бы я могла… Обнять тебя, прикоснуться… - Бедный Микки! - Я никогда не чувствовала ничего с Микки. – Решительно отрезала она. – Ничего подобного этому, Доктор. - Ты моя. О! Я всегда знал, что ты моя. И в его голосе звучало не самодовольство собственника, а мечта и вера с тенью непонятной, затаенной грусти. Он хотел прибавить что-то еще, но вино любви было дюже крепко: мысли больше не вязались. Доктор стиснул скользкую, в глянцевом блеске, головку, провел по розовой щелке, пытая себя ее притяжением, зримой близостью. Роуз была восхитительно раскрытой, но подавалась с непривычки тяжело, неохотно, так что Таймлорду пришлось толкнуться бедрами раза два или три, прежде чем она пустила его войти. Роуз запрокинула лицо, точно рассмеялась или раззевалась совершенно безудержно, выругалась придушенным шепотом. Доктор уставился перед собой, округлив, как от удивления, рот, поднял брови от болезненного удовольствия. Он не спрашивал, да и не нужно было: у Роуз уж не было давно, ни с кем. Может, все то время, что они путешествуют вместе. С бешеным торжеством вспомнил Микки и Джека, их наивные попытки с ним за Роуз поспорить. Вспомнил лужайку на невозможной планете, цветы, солнце, всё. - Ты моя сладкая... - Вырвалось у него с выдохом. В глазах плавали голубоватые сполохи. Слова и поцелуи сыпались рассеянные, щедрые. Роуз дышала шумно и через силу расслаблялась, и стонала отрывисто, тонко – Повелитель Времени гладил ее по волосам и лицу, как дитя, уговорчиво, утешительно ворковал. Слух блаженно наполнялся самыми несусветными нежностями, а тело пылало от ощущения его рук, сжимавших Роуз крепко, отчаянно, его члена в ее киске, который уже взял ее на половину и все не переставал напирать. Мышцы Роуз сами жадно втягивали Доктора в тугую, нерастянутую глубину. Она вся, уже чувствуя, что продолжает его, изнемогала от борьбы пронзительного дискомфорта и щемящего нетерпения. Коленки, вздрагивая, томно поджимались, напор крови требовал невозможного, и… и все-таки нельзя так сразу, нужно и пообождать, мое сокровище, теперь уже в последний раз, обещаю. Ночь казалась им бесконечной и сладкой. Доктор помнил тепло их постели, тепло их старого, потрепанного приключениями дома, такого одинокого в безбрежной космической тьме. Нужен был именно этот трескучий разрежённый воздух, грозовая атмосфера едва миновавшей Роуз смертельной опасности, чтобы оживить заглохший сад души Повелителя Времени. Это была часть их общего заветного прошлого, и это было, точно до нее он и не жил, а лишь дремал или цепенел по инерции сна, как компьютер в забытье оффлайна, как затерянный астронавт в многовековом замороженном стазисе. Теперь Доктор ясно бодрствовал, ясно, до мельчайшей подробности, чувствовал, и наслаждался Роуз с покойной, проветренной адреналином головой. Он видел ее всю, – о, Роуз чертовски хорошо смотрелась на его члене. Ее ноги, ее прелестные оживленные ноги поднимались и опадали, как крылья разнеженной на солнце бабочки: то обнимали его за бока, то расслаблялись, и тогда она просто лежала под ним, румяная, томно зажмуренная, совершенно открытая. Отроческий, непреодолимый зов вожделения зудом проникал в его кровь. Он был странник, обладающий своею спутницей, он был очарован ей, порабощен. Она была неотделима от всего, что он любил, что составляло саму его суть, и Доктор грезил, волхвовал, упиваясь сдобной белизной ее тела. Вся грубость жизни, вся ее животная суета осталась где-то далеко за бортом. Существовала только уязвимо льнущая обнаженность их тел, касания горячей кожи к коже, первородность какая-то всех ощущений, бессмертная откровенность и молодость. Они были друг для друга так же невинны, как первые люди, полюбившие в вечнозеленом раю из земных религиозных легенд. Доктор, двигаясь, раскрывал ее тело: эластичные стенки раздавались все легче, но облегали его по-прежнему плотно, как липкий шелковый бабочкин кокон. Внутри он ощущался больше, толще, тяжелее. Она сама себе казалась разъятой и растянутой так широко, что дальше и нельзя, но молодое тело приспосабливалось быстро, хлопоча для них двоих, и было хорошо, уже хорошо, уже достаточно, чтобы Роуз могла от неприятных ощущений отмахнуться. В мыслях было совсем почти темно и от тумана влечения уже непроглядно. Нужда в размашистых, крепких толчках становилась непереносимой. Роуз глянула перед собой: в глазах Доктора тоже наступила ночь. Они казались неестественно большими и черными, как гниющая краска. Страшно нравилось смотреть в них, прислонившись лбами, дыша одним раскаленным, наэлектризованным воздухом. - Какая влажная. Какая узкая. – Пробормотал он и широко улыбнулся, облизав передние зубы, показал ей изогнутый испод языка. А потом начал брать ее так глубоко и быстро, что Роуз окончательно позабыла себя. Казалось, время, встав на минутку, понеслось теперь в утроенном темпе, зараженное той же чумой, что они. Его потоки струились по полу, по стенам, как сверкающие раскаленные ручьи. Оно путалось у них в волосах; слюна друг друга им казалась на вкус, как пряное, стремительно истекавшее Время. Его член ритмично ходил в ее киске, задевая на нырке те струны самого заветного и самого капризного, трудноуловимого удовольствия. Его бедра ударялись в ее с развратным влажным шлепком, с дико нарастающими перекатами. Доктор вслепую преследовал и вслепую настигал ее губы: один, другой порывистый поцелуй в подбородок, в нижнюю губу, в крыло носа. Нашел, наконец, их нежную розовую серединку и жадно припал раскрытым ртом, целуясь грязно, мокро, как-то неуклюже поворачивая во рту Роуз язык или просто позволяя ей посасывать его своими пухлыми губами. Он всюду, – взглядом, ощупью, – примечал в ней ту же мягкость, полноту, бесконечно притягательную девичью припухлость. Это было, точно сама весна, заглянув в ее спальню каким-нибудь благословенным, одиноким еще утром, расцеловала Роуз руки и плечи, щеки и груди, колени и пальчики ног. Осыпала ее нежнейшим яблочным цветом и была такова: оставила свою бледно-розовую наперсницу вызревать для дорогого, тайного гостя. Кто он, она еще не понимала в полусне, а только знала, что это был тот, с кем она, в некий срок, впервые должна была соединиться в подлинной, блаженно-смертной близости. Эта близость, обоюдная, совершилась, – и вот, Роуз чувствовала себя опьяненной, навек осчастливленной уж тем одним, что это был он, был с ней и так близко, как она могла лишь мечтать. Её упрямый, свежий, молодой, ревнивый, полный внутренней серьезности, волшебный и бескрылый Доктор, который вбивался в свою душеньку так, как будто мечтал похоронить себя в ней все свои девять кошачьих жизней. Его торс, его напряженные руки, расставленные по сторонам от ее упоенно метавшейся туда-сюда головы, были так же неустанны, как в погоне по каким-нибудь суровым, отвесным, полным непреодолимых препятствий местам. Повелителю Времени было не занимать любовной выносливости: так бы и ублажал свою Роуз с тем же баснословным напором и рвением столько, сколько хватит обогреть ее иззябшую в тоске безответности душу. Но чаша его чувств переполнялась до краев, на конце вскипала жгучая сладость, и Доктор отступал, замедлялся. Повелитель Времени принимался въезжать в нее мягко, подолгу замирал внутри, заставляя веки Роуз трепетать. Разум блаженно пустел. Потолок, усыпанный стеклянными искрами, качался над ней заодно с протяжно скрипевшей кроватью. - Molto bene. Вот так. Очень хорошо. – Приговаривал он. – Хорошо, Роуз? - Я люблю тебя. Люблю твои пальцы. Люблю твой ч… - Тш-ш-ш. – Улыбка, полная зачарованной задумчивой радости. – И тоже – весьма верно. Весьма… – Судорога страстной муки, как рябь на ровной, тихой, полноводной нежности. – Верно. Тело просило движения, трения, зуд в основании члена отдавался в зубах и висках. Нужда немедленно податься бедрами вперед, прокатить ее на себе посильнее щелкала в голове, как деревянный клавишный стук вместо музыки. Но контролировать свои стремительно растущие желания уже не стоило Таймлорду ничего. Он был счастлив, находился как бы за пределом счастья, ибо не было во Вселенной второго такого блаженства, как блаженство нежить Роуз Марион Тайлер. Доктор знал ее, знал до страдания. Он готов был хохотать на ее хохот, плакать на ее слезы, пристально вслушивался в ее порывистый, восторженный и бессвязный лепет. Ее рассеянная улыбка, ее милый простосердечный голосок веселили душу Таймлорда; прекрасное в ней удивляло, казалось неожиданным, редким. Они были одни, как в чудесном заколдованном сне. Все представлялось им свободно, спокойно, светло и ясно поставлено. Но чутье какое-то, шестое чувство, усвоенное Роуз вместе со вкусом его кожи, с запахом его волос, уже вполголоса пророчило что-то, неясноразличимое, но определенно недоброе. Точно на пороге у них уже стояла беда, готовилось грянуть, как молния, горе – необъяснимый, непонятный удар. Смерть была самою верною спутницей Повелителя Времени. Смерть сопровождала его везде, обнимала за плечи, как любимый дорогой плащ. Царство непробудного сна приближалось быстрыми шагами. Еще немного, и в раздавшиеся стены хлынет мертвая космическая тьма, где придется Роуз с Доктором путаться, теряться, спотыкаться, искать друг друга и не находить. Доктор, Доктор. Такой ученый, смотрит мудрецом, а то вдруг выкинет что-нибудь откровенно, неопытно, молодо и сам устыдится, станет скромен, как красная девица. Беспечный, словоохотливый, неистощимо изобретательный, меньше всего желавший и хуже всего умевший закончить рассказ. Пусть там, где он был, так долго не было света; пусть небеса его потерянного рая пылали пламенем величайшей, никогда не прекращавшейся войны. Но Доктор не терпел печальных концов, и прежде всего выучил Роуз надеяться. Надеяться и верить, что как-нибудь случится им дозваться друг дружки в этой инфернальной ночи, чистой преисподней, а не маяться до окончания времен, как душам неузнанных грешников. Сожалению об упущенных днях нежности, днях красоты уже не было места ни в сердце, ни в разуме Роуз. Она видела теперь, понимала очень ясно, что это признание не могло прозвучать ни в захваченной кровожадными паразитами лондонской школе, ни в сатанинской тюрьме. Она уж и не желала для их долготерпевшей любви иного какого-то, легче и счастливее, жребия. Ничего не могло быть лучше этого объяснения рук и губ, их тесно сплетавшихся тел и сознаний. Скоро проходили минуты тишины, минуты ненадолго успокоившейся первой жажды. Дыхание Роуз снова становилось тяжелее, настойчивее. Выражение какой-то русалочьей мечтательности – не то муки, не то наслаждения – расцветало на ее юном лице. Она шептала Таймлорду кривившимся от горечи таинственного зелья ртом, умоляла унять боль ее любви: покачивала бедрами, вбирая его в себя, насаживалась наугад, скользя вхолостую. Доктор, конечно, не был бы Доктором, если бы не заботился о ней пуще всего во Вселенной, не повиновался (пусть и не всегда показывая это) каждой ее прихоти. Он обхватил ладонями прелестно оскаленное личико Роуз и крепко прижался губами, повел в поцелуе, как в страстном и немного неумелом танце: наклонял ее голову на одну, на другую сторону, развлекал и утешал свою принцессу, пока пронзительное, прихотливое удовольствие не овладевало ей вновь. Они вместе искали и заново находили его, точно раздували крохотные искорки в костре. Он брал ее не так глубоко, но это было даже лучше, – лучше целоваться с Доктором, когда они так тесно соприкасались везде, во всех своих потаенных нежных местах. Ее губы жадно втягивали его язык, ее киска горячо смыкалась вокруг его члена. Мало, мало – билось нарастающим ритмом, все сильней давило на их общий ум. И Доктор с Роуз рвались, как горячие лошади, все дальше и дальше, не зная, куда примчат их резвые, молодые и вовсе еще не усталые силы. Сами ласки подсказывали ответ на всё. Роуз царапала его спину и плечи короткими ногтями, как ручная, но шаловливая кошечка, тонко вскрикивала на вершине недоконченных вдохов. Его твердый изгиб ходил в ней с такой силой и разгоном, точно заклинила какая-то деталь в многосложном механизме тела Доктора. Тот давно перегрелся, ощутимо коротил и был чертовски близок к тому, чтобы окончательно сдать: все чаще стонал с рычащим призвуком, все жестче подпускал в поцелуи зубы. Как легко было в освобожденной от бесконечного потока сожалений и сомнений голове! Как отрадно раскрепощалась жизнь, упрощаясь до рая, – и Повелитель Времени распалял, нагонял, добивал это ощущение длинной чередой однообразно крепких, вдумчиво методичных толчков. В скобках сознания, как перед забытьем, трепыхалась одна какая-то сверхзначительная, но совершенно непостижимая мысль. Его гениальный мозг работал, как магнитофон с заевшею пленкой, бредящий одним и тем же лихорадочным сном: случайным обрывком недоконченной фразы, случайным фрагментом недопетой мелодии. Да, наконец и я, кажется, знаю… Как это можно так просто... Как же я раньше не сообразил? Да, да, конечно... Как просто! Тут Доктор крупно вздрогнул всем телом и повесил голову, точно бы у него вдруг, совсем неожиданно, потекла носом кровь. Тогда ножки Роуз плотно обвились вокруг его талии, ее рука, встрепенувшись, крепко обхватила его шею, лицом прижала к мягким, тесно сведенным грудям. Он низко, благодарно застонал, разинув рот, протиснул ладонь между матрасом и ее бедром, – и после этой маленькой заминки уж не замедлялся и не прерывался ни на миг. Роуз обнимала голову Доктора обеими руками, прижималась щекой к волосам, разбирала мокрые пряди в плохо слушавшихся пальцах. Было похоже, что она жалела его, унимала приступ беззвучных рыданий, точно действительно было какое-то общее горе. Горе, которое не требовало именования, потому что было так понятно, так трагически единственно, которое знали они одни и от которого умели утешиться только друг другом. И оргазм был – лишь очередная горестная теплая подробность. Как запотевший след от губ на светофильтре, как фиолетовая кофточка, забытая в консольной. Все они займут свои почетные места в длинной галерее причин для бессонницы Доктора, а пока… Пока эта необыкновенная ночь принимала их в свое светлое царство вместе с той непостижимою близостью, в которой оставалась его лучшая часть, его мудрость, и безумие, и глупость. Роуз кончила в объятиях Доктора, замирая, вздрагивая, стискивая его член в себе до дурноты и истекая влагой, точно плод в лучах раскаленного солнца, ласкового, способного своею лаской уморить. Повелитель Времени сопроводил ее на отрывистом спуске в эту сладострастную пропасть, а затем поспешно выскользнул и прыгнул следом: крепко сжал себя в кулак, откинул голову и бурно кончил. Раздался короткий ломаный стон сквозь скрежетавшие зубы; непривычный ракурс, и тени, и свет показали на миг его истинный, более жесткий профиль. Не то грустные, не то радостные, но до смерти любимые, всегда преданные глаза встречали его на излете этого небыстро истекавшего блаженства, самого сильного, может, из когда-либо испытанных людьми его породы. Роуз живо, хлопотливо обвилась вокруг него руками и ногами с проворностью юной аборигенки, едва позволила утереть испачканные пальцы об заброшенную на край кровати рубашку. На случай, если решит убежать. Вот так, в самый раз, большое спасибо, – Доктор не успел и оглянуться, как Роуз, прижавшись, шумно засопела ему в шею. Конечно, следовало ожидать, что она тотчас отключится от столь внезапной, головокружительной встрепки. Повелитель Времени всегда искренно восхищался этой вот людской способности удовлетворяться самым малым столь полно. То была самая простая и оттого самая высокая радость – есть, когда хочется есть, и сладко уснуть, когда хочется спать. Доктор длинно выдохнул, уткнувши подбородок в мягкую макушку Роуз. Он попытался восстановить предыдущий свой мысленный строй, как если бы припоминал подробности необыкновенного, яркого, но стремительно ускользавшего из памяти сна. Тут ничего не представлялось ему ясно. Тогда разум, ощущавшийся примерно как новые зубы во рту перекинулся на другое, на третье в приступе здорового, свежего голода. Он уже вглядывался в будущее и предвкушал, как он станет запоминать то, что ему предстоит вспоминать потом, то пламенно призывая видение Роуз, то холодно повторяя себе, что фантазии ни за что не сравняться с сияющей явью зафиксированного во времени факта… - Как давно? – Сонный, уютно неразборчивый голосок под самым ухом. Доктор озадаченно нахмурился, точно Роуз поставила его перед какой-нибудь головоломной загадкой. Как давно я ждал? Как давно хотел? Как давно сходил с ума от страха потерять тебя? Как… - Как давно был этот вечер? – Она зевнула и, дозевнув, прибавила. – Из твоего воспоминания? - Ну, – Протянул он, радуясь поводу привычно рассыпаться на множество заумных частностей. – Трудно сказать, и все смотря по тому, которой точки зрения придерживаться. В том-то и проблема, когда постоянно скачешь по временным линиям. Трудно понять, что мы имеем. История Галлифрея была достаточно запутанна и до Войны. Но если начерно прикинуть в самом поверхностном виде, то получится, скажем… Полтысячи лет плюс еще пару-тройку веков, четвертинка на половинку. Повисла пауза. - Дело в том, что, – Медленно произнесла она, такая же невозмутимая, не открывая глаз. – Там не было никого, кроме нас, ни души. Так тихо, пусто, и я подумала – странно: на Земле такую красоту давно облюбовали бы компании, парочки… Влюбленные подростки, сбежавшие посмотреть на закат… Доктор призадумался. Правда, Роуз не видела в его воспоминании других галлифрейцев, ни на километр вокруг, хотя воздух был удивительно прозрачным, местность такою пологой, что можно было заприметить даже самый отдаленный силуэт. Ни в ленивом полете долговечных птиц, ни в пламенном закате, который повторялся аккуратно каждые сутки, ни в безграничной степи – ни в чем этом, поразившем иноплеменное воображение Роуз, не было видно им смысла. В другое время воспоминания о родине, привычно слитые с какой-нибудь тяжелой, гнетущей тоской, заставили бы Доктора поспешно съехать с неприятной темы. Но спокойствие Роуз как будто передавалось ему: он пребывал в таком приятно утомленном, безмятежном состоянии, в котором мысли укладываются на поверхности разума ровно, медлительно, не тревожа сердец, в котором хорошо читать или прислушиваться к свисту ветра за окнами. Он стал неторопливо говорить, размышляя на ходу, внимательно выбирая слова. - Я подумал… Я не знаю, Роуз, а вот я только теперь подумал: отчего не случилось мне знать ни одного галлифрейского поэта? Художника? И не тут ли кроется какой-нибудь таинственный изъян, подорвавший их изнутри? Цивилизации, которой не нужно любить и гореть, и восхищаться красотою собственного мира, может, и существовать-то уже вовсе не нужно. - Но ты не был таким, как они. – Заметила она. - Еще как был, Роуз. – Мрачно отозвался Доктор. – От них же научился жить только для себя одного! И ничего не создал, ничего не породил… Два века в Академии, и совершенно безвылазно… - Ты должен был. – Роуз нахмурилась ему в плечо. – Чтобы сбежать. - Я сбежал из-за детей. – Выдохнул он с сильным, откровенным чувством. – Растить детей своих не на воле и воздухе, а в душных библиотеках с архивами – этого я никогда не мог понять! И это ли надо душе такого малого еще создания? Ему надо солнце, детские игры… Только, помню, и было нас двоих, любивших эдак порезвиться в траве, я и… - Доктор осекся. – Гм… Ну, я один и был, впрочем. Роуз, да ты спишь на ходу! - Я слушаю. Я слушаю, продолжай. – Упрямилась она, а Доктор точно был и рад уступить. Он говорил со все возраставшей горячностью. - Ты подумай: раз, только раз дано было ему мгновение любви деятельной, а для того дана была земная жизнь. И что же? Отверг, не оценил, взглянул насмешливо и остался бесчувственным! - Кажется, можно понять. - Проговорила она, как-то легко, не допытываясь, принимая перебивчивую логику Таймлорда. - Это верно. Потому что ведь аппетит все растет и не будет насыщен, пока люди живут не по закону любви. Любовь избирательна, она жаждет не всего, а конкретного, единственного. Вот как я жажду тебя, Роуз, очень! – Воскликнул он, довольный, как будто глотнув чего-нибудь вкусного. - Ты хоть смейся надо мной, а мне тепло. Любовь – учительница. Только надо уметь ее приобресть. И больше, точно, любить нельзя… Но Роуз уже не слышала его. Она погрузилась в бездну блаженной дремоты, где теплые остатки пережитой радости мешались с чувством радости предстоящей – нераздельной жизни с ним, без разлук, без новых мучений. Роуз спала, и неразборчивый, но несомненно ласковый звук его голоса напевал ей об этом невозможном летнем счастье, когда столько будет им свободы везде: ночью и днем, в садах и в полях, на лоне роскошной инопланетной природы, и он будет долго, долго возле нее… Доктор тоже, не сговариваясь, замечтался под гипнотическое пение Тардис. Пользоваться всяким благословенным изъяном в ткани времени и пространства, чтобы прикоснуться друг к дружке… Заводить ее прямо под носом у Джеки… Обнимать и тискать, укрывая полами плаща, в самых не подходящих для ласок местах… Эти смелые соблазнительные фантазии были в их случае тем же, что и все безумные передряги, в которые Доктора всегда так мощно подмывало вляпаться. Он, может, так одержимо бороздил и самые удаленные закоулки Вселенной, потому что втайне от себя жаждал Родины, стремился туда, как в страну неведомую, но обетованную. Искал, спешил, ни на чем не умел успокоиться, потому что Родина его была не место, а человек. Там, где была Роуз, расцветал оригинал тех садов, где он бродил еще ребенком. Там все поражало чарующей очевидностью, простотой совершенного блага; там все потешало душу, все было проникнуто тою забавностью, которая придавала их в сущности чудовищному положению налет божественной легкости. Скучать по тому, что в свое время опостылело до нервного тика – это, может, и было то самое, что роднило Доктора с людьми прочнее всего. Это, и еще страх. Страх, что он станет беречь себя для нее. Что раз отведав сердечного тепла и чувства дома, спокойного сна с возлюбленной его раскрасавицей Роуз, он уж больше никогда не сможет понять удовольствия биться как рыба об лед для того, чтобы ничего подобного не иметь. Что Роуз будет приходить к нему в обжигающих снах, оставляя после себя пустоту. Что ему ничего не поможет. Что наутро он снова увидит в зеркале чудовище с распоротой душой и исковерканным лицом, а ее лицо будет грезиться ему всюду: на консольном экранчике Тардис, на телевизорах в земных витринах, на мониторах всяких мудреных инопланетных устройств. Вот на что ты покинешь меня. Вот что я буду без тебя. Но видя этот милый сонный профиль, прикрытые глаза, слыша нежное сопение под самым ухом, – Доктор легко и не задумываясь прощал Роуз всё, все будущие мучения свои. Он будет ее слугой, братом, другом, и везде, где он пройдет, будут славить ее. Молодые малоразвитые народы уверуют в Роуз, как в богиню света и любви. Поэты всех эпох воспоют в ней свой бессмертный женственный идеал. Сам он посвятит ей каждую спасенную им жизнь… Так он мечтал. И мечтам его, конечно, никогда, никогда, никогда не суждено было сбыться.