Пролог про серое утро панельных домов

Серое утро панельных домов, Где каждый шаг утопает в асфальте, Под блёклой грязью густых облаков Доносится «вы мне позубоскальте!» Ругань прохожих, ругань в домах - Это всё части панельного быта, А может быть где-то, в других мирах, Не отравила нас серость гранита? А может быть, дело и вовсе не в ней? Быть может, и мы совсем не такие: На мрачном асфальте ничто не сияет сильней, Чем яркие солнца мелками цветными

***

      Серое утро панельных домов как всегда окутывало своей промозглой сыростью и сухим ветром. Но ничего из этого не казалось парню холоднее той суровой реальности, с которой он столкнулся после середины девяностых. Как стремительно поменялась его жизнь за такой короткий промежуток времени. Казалось, ещё вчера он был Николаем Николаевичем Долматовым, сыном знаменитого пианиста, народного артиста СССР, которому несомненно передался талант отца. Распад Союза пришёлся на его ранний подростковый возраст, но под крылом папы Коля ощущал лишь неспешные изменения в их привычной жизни. Старший Николай сумел сохранить сыну относительно беззаботную юность, что в будущем лишь ухудшило положение третьекурсника института искусств, отец которого попал в чёрный список организованной преступности и мгновенно оказался за решёткой. Шикарную, по тем меркам, квартиру в красивом, старинном районе большого города пришлось отдать бандитам за бесценок и срочно перебираться в 5ти этажную блочную хрущёвку в посёлке городского типа: всё, на что хватило денег. Все ценные вещи и в особенности техника, очевидно, шли в подарочном наборе крайне «добросовестным» покупателям, так что Коля успел похватать только всякий домашний хлам под их тщательным присмотром. Любой прагматик пришёл бы в ужас, увидев, что вынес из квартиры младший Долматов, но для парня, ещё не видавшего голода и бедности, эти бесполезные вещи были крайне дороги. Рояль ему, конечно, увезти с собой не дали, но Коле повезло: один из воров в законе предложил юноше в обмен на заграничные часы своё служившее подставкой для рассады пианино. Парню от безысходности не оставалось ничего, кроме как согласиться. Видимо, посадить артиста в тюрьму и отжать квартиру со всеми дорогостоящими вещами, заплатив лишь гроши, было у них в кодексе чести, а вот снимать последнее с пока ещё живого Коли — нет, так что сделка с часами удачно совершилась. Главарь группировки удивился выбору юноши: так легко отдать хоть какой-то стартовый капитал для жизни за какую-то полуразвалившуюся деревяшку — но Коля без музыки не мог.       С тех пор прошёл уже целый месяц, однако Долматов так и не привык к промозглой сырости и сухому ветру его новой жизни. Единственное, что без отторжения смогло войти в его привычку — это каждое, самое серое на свете утро заходить в одну и ту же булочную. Хотя, на «булочную», в понимании этого слова Николаем Долматовым, данное место мало было похоже, а вот для бедного студента Коли этот ларёк возле метро казался раем. Он очень хорошо помнил, как в первый раз наткнулся на него.       Тогда уже закончился прохладный август и наступил ещё более холодный сентябрь. Туманный образ тёплой и мягкой постели из родной квартиры, которая была его домом ещё в июле, всё никак не отпускал юношу, просыпавшегося теперь на фанерной раскладушке как-то неприлично рано — только с этим условием из нового места жительства можно было успеть доехать до института. По меркам непривыкшего организма Коли это время было слишком ранним для того, чтобы тратить минуты, которые можно было бы проспать, на еду. Да и казалось, что в такую рань, просто физически невозможно было что-то заставить себя съесть. Он полусонный одевался, не в силах одолеть дремоту и, закидывая на плечо заранее приготовленный рюкзак, выходил из квартиры. 10 минут было максимумом того, что можно было выделить себе на сборы. Шквалистый ветер, нападающий на него сразу после открытия входной двери, пробирался под лёгкое пальто ещё на лестничной клетке, и заставлял Долматова как можно чаще задумываться об академе — но парень ясно понимал, что если уйдёт сейчас, обратно он уже не вернётся, обладая присущими его творческой личности слабой волей и мягкостью характера. Однако были в его лиричной натуре и свои плюсы — даже в такой обстановке юноша мог оставаться относительно спокоен, находя вдохновение во всём происходящем и слегка романтизируя свою личную трагедию. Разве хоть один талантливый деятель искусства обладал простой судьбой? Нет. А Коля ведь будущий деятель искусства: значит, должен пережить и не сломаться. Да, может это уже и был больной бред законченного романтика, но, пока он помогал выстоять на перроне в 5 часов утра и 20 минут, а не сделать шаг на рельсы, предъявить ему было нечего. После недолгого ожидания к парню наконец шумно бухча и грохоча, медленно подползала большеглазая, добродушная на вид, электричка с большими буквами «ЭР» на вагоне машиниста. Постанывая, гудя и шатаясь тёмно-зелёный кусок металла проезжал каждый километр, как последний, всё же довозя Колю до нужной станции, окружённой всё такими же серыми хрущёвками и руганью изредка встречающихся ему прохожих — будто он никуда и не уезжал из своего блочного ПГТ. Тело, сливаясь в этом желании и с истончавшейся душой, изнывающе просило хотя бы о тёплой еде и горячем сладком чае. Однако, в бесконечных каменных коридорах ни одна из дверей не была открыта для столб раннего путника.       В безрезультатных поисках музыкант вышел с вокзала, направляясь к станции метро. Взгляд метался то налево, то направо, ища по обеим сторонам одинокой улицы хоть одно заведение, или хотя бы магазин, который мог бы на пару минут укрыть его от этого промозглого раннего утра и подарить немного своего тепла. Но чем дольше он шёл, тем больше табличек о режиме работы с 10, изредка с 9 утра, ему встречались. Надежда была окончательно потеряна и Коля начал смотреть больше под ноги, чем по сторонам. Ничем хорошим это уже не должно было закончиться… Поэтому, увидев яркое солнце вместо мрачного асфальта под носом собственного ботинка, Долматов ни секунды не сомневаясь подумал о том, что, видимо, всё же заснул на ходу и лежит сейчас где-то посреди одинокой холодной улицы, не в силах дойти до университета.       -Чего застыл? Опять нарик что-ли? -чей-то голос, разительно громкий для привыкших к утренней тишине ушей, резко вывел его из своих мыслей.       Светлая голова юноши резко дёрнулась вверх, после чего его лицо приняло такой счастливый вид, что обладательница того самого разительного голоса уже и мысленно и вслух подтвердила свою догадку. Однако, дело было совсем в другом: девушка, что заговорила с ним, выглядывала из оконца ларька, на котором висела табличка, гласящая о предлагаемой свежей выпечке, горячих напитках и — режиме работы с 5:30 утра! Коля и сам не мог понять, почему его это так обрадовало, но он был просто безумно и совсем по-детски счастлив!       -Это ты рисовала? -произнёс парень, с мягкой улыбкой смотря на попытки незнакомки стряхнуть остатки жёлтого мелка с рук. Но ему в ответ лишь цыкнули, приложив указательный палец к губам, после чего створка ларёчного окна резко захлопнулась. В этот момент у Коли будто отобрали последнюю надежду, выбросив обратно на холодную улицу.       — Не рисовала, а реставрировала, -донеслось откуда-то из ларька. — Точно не нарик?       — Да, — всё, что мог сказать в своё оправдание Долматов, однако, девушке этого вполне хватило: через минуту створка отворилась вновь, возвращая парню его утраченную надежду. На этот раз её светло-русые волосы в частую кудряшку были собраны в высокий хвост, а спортивная кофта кое-как впихнута под синий фартук с белой каёмочкой.       — Брать что-то будешь?       Будет. Каждое противное осеннее утро с поразительной стабильностью отныне Николай будет подходить к этому ларьку, не в силах забыть вкус тёплой выпечки и стаканчика горячего чая, что запросто могли дать отпор холоду, окутавшему как его тело, так и его душу.