Глава 6. Николе - это никогда.

      За дверью начинается раздевалка. Яр размашисто открывает дверь шкафчика, хватает от туда что-то чёрное и быстро переходит в следующее помещение. Коридор с потёртыми дверьми сменяется кухней, рэкетир бросает работникам «здаров, я здесь пробегом», получает ответное приветствие, что-то вроде «пошёл к чёрту», и распахивает двери. Дальше — темно, шумно, душно, пахнет алкоголем и кричат «За бухгалтерию!». Коля мнётся, по ушам ударяет соответствующая тосту песня группы комбинация и Яр хватает его за ворот пальто, протаскивая за собой сквозь толпу.       — А я знала, что ты пидор! — Возглас официантки достигает Долматова сквозь весь этот шум и раздаётся звонкий шлепок.       — Шалава. — Бросает Яр в ответ, но не останавливается.       Наконец, в нос ударяет относительно свежий воздух и они бегут по улицам. Вернее, по тому, что должно быть на них похоже. Бегут до того момента, когда Коля начинает смеяться. Улыбка лезет на лицо, грудная клетка содрагается и он не может с этим совладать, останавливаясь и опираясь ладонью о грязную стену. Резко наваливаются новые ощущения: лёгкие и глотку прожигает из-за долгого бега, сильно болят ноги, почти дрожат, и кружится голова, но по телу распростроняется какое-то дурманящее чувство.       — Ты как? — Голос рэкетира звучит небывало осторожно и он хватает музыканта за плечо. Яр обескуражен, вновь являя собой нового человека.       — Мне кажется, — Долматов пытается отдышаться, — что я живой.       -Ясно. — Звучит донельзя бескомпромиссно.       Рэкетир похлопывает пианиста два раза по плечу и доводит до ближайшей скамейки. Просит посидеть тут тихонько, спокойненько и исчезает за углом блочного дома.       Долматов остаётся наедине с собой и вытягивает руки вперёд, смотрит на костяшки пальцев, покрасневшие из-за усиленного тока крови. Поворачивает внутренней стороной к себе и обратно, будто прежде никогда не видел собственных ладоней.       Совершенно незнакомые ощущения в теле вторили, что оно ему не принадлежало. В голову приходит одна единственная мысль:       — И что это…?       Вопрос был задан не тому, что творилось вокруг него, а тому, что творилось с ним самим. Но, почему-то, было так…пожалуй, сюда больше всего подойдёт одно слово, услышанное им ранее — кайфово… Парень откидывается на спинку скамейки, совсем не рассчитывая на то, что деревяшки позади будут такими же хлипкими, как гуманизм Ярослава, и неминуемо падает спиной в клумбу. Холодная земля подло засыпается за шиворот и заставляет неприятные мурашки целыми гвардиями пробежаться по разгорячённому телу.       — Закопать себя уже решил? Рановато пока, потом успееться, — произнёс откуда-то появившийся рядом рэкетир, глядя на Долматова, отряхивающего себя и всю свою одежду по-очереди от земли. — Ещё закопаешься. И тебя закопают, — парень протягивает Николаю целофановый пакетик, внутри которого радостно обнаруживается сосиска в тесте. Такая же, какая сейчас была в руках у Ярослава.       Яр смял хлебобулочное изделие удивительно быстро, пока Коля ел осторожно, удерживая булку только с помощью пакетика. И только проглотив первый кусочек, он вспомнил о том, что с самого утра ничего не ел. Чувство голода разразилось ранее незамеченной марианской впадиной посреди его живота, и бросить туда несчастную сосиску в тесте, по ощущениям, всё равно, что пожар слезами тушить. Но даже так, это было не сравнимо с тем, если бы он не вообще ничего не ел. Но удовольствие закончилось довольно скоро и Долматов залпом выпил добрую половину литровой бутылки воды, остатки которой шустро осушил Яр и выкинул пустой пластик в мусорное ведро.       — Держи, — рэкетир неожиданно протянул ему деньги. Очевидно, сдачу из магазина.       Коля смотрел на купюры удивлённо, аккуратно укладывая их обратно в свой дипломат. Он даже не заметил, в какой момент Ярослав успел взять от туда небольшую сумму. Стало даже как-то стыдно, из-за собственной ненадёжности. И почему, при таких успехах, рэкетир решил доверить хранение денег именно ему?       — Давай, поднажми, — выводит Николая из собственных мыслей Яр, отходя от скамейки. — Нам не долго осталось.       — Жить? — Поднялся вслед за Ярославом Николай.       — Если сейчас не поторопишься — тебе будет индивидуальное «не долго» в «прямо сейчас».       Как-то Долматов и не заметил, когда это угрозы рэкетира перестали быть угрожающими. А может, они и вовсе никогда такими не были? Однако стоило действительно потороиться. В его же главных интересах сейчас было передвигаться побыстрее и, наконец, закончить весь этот кошмар. А как его вообще заканчивать? Яр ему так ничего нормально и не объяснил, из-за чего Коля имел весьма и весьма смутные представления об их дальнейшей судьбе. Что ж, главное: он знает, что делает.      Наверное.       Взгляд перешёл на Ярослава. Тот быстро шагал немного впереди. Молча и ровно. Немного удручённо. Может, тоже сейчас путался в своих мыслях? А Коле вот, от своих собственных сейчас хотелось избавиться. От усталости и перенапряжения в голове вязко и неприятно тянулись размышления, цепляясь одно за другое своими растекающимися концами. Пользы это никакой не приносило, зато весьма выматывало, и потому Николай прибегнул к привычному методу: изучал глазами округу. Пейзажи спального района, сколь бы однообразными они не были, помогали разгрузить мозг и сделать жизнь немного легче.       Вообще, если смотреть на улицы взглядом, отрешённым от своих переживаний и привычного быта, можно было заметить огромное количество удивительных вещей и полюбить этот мир заново. Полюбить за ухоженные старательными бабушками клумбы, которые, если тебе удастся выбить пару минуток из плотного графика на лицезрение цветочков, наверняка, поднимут настроение, бросаясь в глаза яркими пятнами среди привычной глазам серости. Хотя и… Было страшно предоставить, чтобы с ним сделала старушка, уличи она преспника, упавшего в её клумбу, прямо на месте преступления. Ну, ничего, Долматов уже ответственно себе пообещал, что вернётся туда, проведать вандально разворошённую им постельку для цветочков.       Полюбить за девушку, дающую затрещину своему спутнику за то, что тот промахнулся мимо мусорки очередным бычком. И ей было совершено не важно, что таковых вокруг валяется огромное множество. Или за бабушку и дедушку, что шли по мостовой за ручку, со скромным букетом из трёх осенних георгин, наверняка, выращенных на даче ими самими.       А вот Яр откликнулся только на одно событие, которое, Долматов, не специально, но на каком-то врождённом автоматизме, не заметил бы, проходя мимо. Коля не мог отличить в усмерть пьяного от человека с передозом, но, чтобы это не было, Рэкетир оттащил мужчину на ближайшую лавочку и вызывал скорую с отданного им телефона.       — Звиняй, мы спешим.       Ответом им послужило короткое сдавленое мычание, и Ярослав посмотрел на музыканта с неприязнью.       — И ты, блять, такой же. Он, что, не человек по твоему?       Будь здесь и сейчас другая ситуация, Яр остался бы на месте, ждать карету скорой, в целях проследить, что мужчину точно возьмут врачи, даже через не хочу. И ждать от Долматова ответа. Но, сейчас парень просто ускорил шаг, оставляя пианиста с этой идеей наедине.       Всякий человек подумал бы: «о, как охотно Яр им помогает — точно сам был таким же и не раз!». А Коля всяким не был. Не до решения нравственно-этических вопросов сейчас было, поэтому парень быстро сошёлся на том, что, исходя из доброты собственного характера, был неправ, как минимум, перед самим собой.       — Прости.       Удивительно, как мастерски он игнорировал подобное, попросту не замечая. Будто так и должно было быть. Будто этого вовсе не существует в его правильном и возвышенном мире.       Позгрязнув в своих мыслях не заметил и сейчас, как они подошли к небольшому прямоугольнику, отличающемуся своей двухэтажной низостью от их окружающих восьмиэтажек. Яр шустро обнаружил в полупустующем пространстве магазина консультанта и представил ему Колю с вопросом:       — Что нам там нужно было?       Долматов такого поворота событий не ожидал, уже невольно наивно полагая, что со всем будет разбираться Ярослав и ему ничего делать так и не дадут.       — Двух…камерный холодильник sharp с дверями-бабочками, — после недолгого, но очень ощутимого молчания, наконец изъяснился музыкант, будучи уверенным только в дверях-бабочках — их он точно запомнил, а прочих слов и сам от себя не ожидал.       -А… — Протянул консультант. — Да, папа говорил… Такой звонили, откладывали… — Как-то немного замедленно говорил щупленький молодой парень с бледными веснушками. Вот, ещё одна мечта бабушек: только бери и корми — подумалось Коле, травмированному сегодняшним излишним вниманием со стороны старушек к нему. — Как фамилия?       — Пушкин, — соображает быстро Яр, мечтая всеми силами ускорить этот мучительный процесс.       Продавец кивает, удаляясь с растянуто произнесённым:       — Я-я сейчас.       — Час. — С тихим раздражением огрызается ему в след рэкетир. И секунд через 20 консультант в четверть оборота поворачивается к ним, впрочем, решив не влезать и идти, куда шёл.       — Блять, — выругивается парень, когда их оставляют одних. — Вся страна или торчит, или, — щёлкает указательным пальцем себе сбоку от подбородка, снизу по челюсти, резко разворачиваясь в непонятном Долматову направлении. — Стой здесь, внимательно смотри товар и оплачивай.       И Коля почувствовал себя ребёнком, брошенным мамой в очереди, всё ближе и ближе подходящей к кассе. Да, в отличие от детства, сейчас у него было чем платить и он знал как, но сегодняшний день слишком разрушил его видение мира. Мало ли, о чём ещё он мог не знать или что ещё не проверить, раз никогда бы даже не определил в продавце наркомана или о чём там говорил Яр.       Однако, вопреки его сомнениям, всё проходит гладко и спокойно: холодильник, вроде, без изъянов, стоимость — как и была уготовлена. Но гладко ровно до того момента, как Долматов оказывается наедине с огромной коробкой весом килограмм 70. А что дальше… Тут появляется Яр, окидывая картон оценивающим взглядом с приподнятыми бровями.       — У всяких дрынкальщиков должны быть сильные руки: давай, хватай, — парень подступился к холодильнику с другой от Коли стороны.       Долматов растерянно помотал головой из стороны в сторону: это он не унесёт. И не вынесет. Но его никто, в общем-то, и не спрашивал. Да, один раз в жизни он снизошёл до того, чтобы в составе семерых человек перетащить рояль в консерватории, но это был рояль! И их было семь!       А это было — ради Лилии. Тоже, в целом, аргумент. Парень обречённо вздохнул, когда они перевернули коробку в горизонтальное положение и тяжесть упала прямо в его руки. Возможно, пару дней он не сможет играть на пианино… Но уронить — нельзя, иначе уронят его. Да он и сам упадёт в своих глазах… Говорят, что люди в экстремальных ситуациях становятся сильнее и выносливее — вот он, его единственный шанс.       Хотя, на практике оказалось, что это не настолько невыносимо — если тащить пару минут и в дом с лифтом. А сколько ему придётся это тянуть сейчас — Долматов не представлял и перспектива его безмерно пугала, однако все страхи в который раз за день сумел разрушить Яр, завернув за первый же угол и явив его взору грузовую тележку.       — Дзякую, не сомневался, что ты отлично справишься, — ухмыляется рэкетир, отряхивая напряжённые руки после того, как они погрузили коробку на тележку.       Серые глаза Коли полны такого чистого и искреннего непонимания, что можно было даже не утруждаться, задавая вопрос.       — С тем, чтобы отвлечь персонал своей высокопоставленной дотошностью, — не убавляя артистизма на последних словах произнёс Ярослав.       Парень вздохнул, понимая, почему его там кинули.       — Что важнее, нам куда? — спрашивает Коля, дожидаясь хоть какой-то конкретики, наконец.       — Просто. — На секунду взгляд Яра тяжелеет, что совершенно не нравится Коле. — Шуруй за мной.       Парень молча катит тележку, а пианист плетётся спереди и сбоку от неё, помогая раз в пару минут справится с дорожными выбоинами и поребрикам. И почему ему, чёрт возьми, так ничего и не рассказали? Раз так не доверяют и ни во что не ставят, Яр мог бы справиться вполне себе и без него. Брови невольно хмурились, чего Долматов совершенно не замечал, пока не почувствовал знакомое неприятное жжение в груди. Он тут же попытался расслабить мышцы лица и насильно избавится от ощущения. Стойте. И чего вдруг ему чувствовать обиду и разочарование? Какой-то рэкетир не считает его себе равным и не посвещает в свои преступные дела — и это, простите, его повод для расстройства?       — Люди обычно всегда пиздят о том, — неожиданно начинает Ярослав, отвлекая пианиста от собственных размышлений, — что музыканты либо меняют баб как перчатки, либо конченные однолюбы с одной музой на всю жизнь, — продолжает Яр с нечитаемо спокойным выражением лица, ловя на себе удивлённый Колин взгляд. — Кто ты?       Вопросу Коля удивляется настолько, что даже забывает обидится на очередной стереотип. Пауза обнимает тяжёлым ватным одеялом их диалог и Долматов думает, как под ним не задохнутся, озадаченный составлением ответа. И чего он вообще от него хочет? Если скажет, что такой уж однолюб, рэкетир одобрит, как батюшка в церкви, их с Лилией возможный союз? Или наоборот, посмеётся да в шутку посочувствует и издеваться раза в три активнее начнёт? И то же самое, выбери он второй вариант. Хотя, собственные предположения в любом случае от чего-то казались пианисту совершенно не верными.       — Я… Я не музыкант, я Коля, — звучит так наивно и по-детски, но иначе мысль просто никак не выразить. И любит он Лилию не как музыкант, а как Коля. Парень наконец отрывает взгляд от своих кожанных ботинок, к его удивлению, за эти пол дня изрядно потёршихся в нескольких местах. Боже, если всё закончится хорошо, он даже эти потёртости готов любить, ценить и вспоминать о них с гордостью до конца жизни. — Если разлюблю, то разлюблю и всё закончу, что поделаешь. Если на всю жизнь, то буду всю жизнь любить, уважать. Не изменять, если ты об этом.       Долматов пожимает плечами, заглядывая Яру прямо в глаза и ожидая реакции. Будто рэкетир — существо из древней мифологии или детской сказки, которое задаёт тебе загадку, а ты, как заплутавший путник или доблестный искатель приключений, должен дать на неё обязательно верный ответ. Только вот загадка была больно странная. И Ярослав, услышав ответ, скалится своей улыбкой, будто бы он действительно какой-то демон, вылезший из антуражных чёрнокнижных культур. Но по-началу ничего не отвечает. Видимо, разгадки попросту не существует.       — Звучишь как ровный пацан, а не дрынкальщик, — спустя время наконец скидывает душное ватное одеяло с их диалога парень и смотрит на него сверху вниз, когда Коля в очередной раз наклоняется и приподнимает передние колёсики тележки на поребрик, надрывая измученную такими несвойственными ему физическими испытаниями одеревеневшую спину.       — Стереотипы — это бред, — произносит пианист чуть запыхавшись, но тут же улавливая спасительное дуновение прохладного осеннего ветра.       — Гонишь, что ли? — рэкетир вскидывает одну бровь и Долматову становится стыдно принимать столь очевидный укор. Он даже немного краснеет, поджимая линию губ. Теперь и рэкетиром, если честно, его даже в своих мыслях называть не очень хотелось. Ярослава это замешательство заставляет ухмыльнутся. — На самом деле, ты прав.       — А мне кажется, что нет, -само собой слетает с языка прежде, чем Коля успевает задать себе вопрос, почему это он не прав. Одно дело, предвзятое отношение к людям, а другое — Яр. И вправду рэкетир ведь.       — Хороший ты парень.       Слова оседают в голове и невольно спускаются куда-то ниже. Прямо к сердцу.       Они заворачивают в закрытый сталинками двор, и Ярослав останавливает тележку под аркой, образующей проход из бежево-жёлтой стены.       — Ты обещаещь, что сегодня поможешь мне, а Лилии — всегда?       — Пообещал это, когда пошёл за тобой сегодня утром. — Простое «да» уже не кажется Долматову слишком убедительным.       — Тогда пошли. — Привычно хмурый взгляд Ярослава немного смягчается и его голос теряется за шумом колёс вновь тронувшейся тележки. — Николе не отказывайся от своих слов.       Удивлённому Коле чудится своё имя в его речи. Что, неужели, его с идиота уже повысили до человека?       — Николе — это никогда. — Любезно сообщает Яр, стуча в подвальную дверь, опущенную на 7 невысоких ступенек под землю.