1. Пролог. Пробуждение

Я влюблялась в глаза,

не думала о том, что меня ждет с этим человеком.

Любовь, как губка, легко впитывает не только все прекрасное,

но и всю человеческую грязь — ложь, измену, унижение.

© Эльчин Сафарли

1528 год, сентябрь; Османская империя

      Ибрагим-паша перешел все границы.       Хатидже-султан сидела на низком диване, обитом темно-синим бархатом. За окном её покоев лежала огромная, шумная столица, и в этом великолепии она ощущала себя совершенно одинокой.       Выходя замуж, Хатидже была счастлива, не веря в саму возможность этого счастья. Хрупкое, как стекло, зыбкое, как утренний туман; оно изначально висело на волоске. Он не имел права любить госпожу, она не должна была любить раба, пусть даже бывшего. Она — дочь султана, сестра султана… Хатидже думала, что если ее выдадут замуж за Мехмеда-челеби, то она просто умрет, потому что ей будет незачем жить. Мехмед не был плохим, он был умным, образованным, мудрым, он совершил хадж в Мекку и обучал наукам шехзаде, но — он не был Ибрагимом.       Хатидже хотела только одного мужчину, и знала, что Ибрагим-паша тоже хочет только одну женщину. Только ее.       Когда-то так и было. Когда-то он дарил ей брошь-бабочку, чтобы таким образом его душа вечно покоилась на ее груди. Когда-то она была готова ждать его на балконе, леденея от холода, и глотала яд, готовая умереть, выбирая смерть, а не жизнь без него… какой она была смешной. Глупой и смешной.       И жалкой.       Что она нашла в нем? То, что он красиво играл на скрипке? Он действительно красиво играл на скрипке, и красиво говорил о любви, слагая стихи, в которых называл ее своим солнцем, своей жизнью, и клялся в вечной преданности, но теперь слова его казались лживыми — поступки говорили громче.       Она верила, что он хотел жениться на ней из любви. Он был готов отказаться от всего — от высокого поста, от власти, от влияния, чтобы быть с ней, он клялся ей в этом. Тогда она не сомневалась, что он был готов пожертвовать всем ради нее, но сейчас… Хатидже начинала задумываться, что было главной причиной его поступков: любовь или желание породниться с Династией, приблизившись к султану и буквально став членом его семьи?       Солнце уже склонялось к закату, и его последние лучи, пробиваясь сквозь тонкие занавеси, освещали стены ее покоев, покрытые узорами изникских изразцов. Взяв в руки ту самую когда-то подаренную Ибрагимом брошь, Хатидже повертела ее в пальцах, любуясь тем, как блестят грани в закатных лучах. Коснулась своего живота — сейчас он был плоским. Когда она спешно спускалась в подвал, прячась от янычар во время восстания, ее живот был большим и круглым, в нем рос ребенок, ее первенец — их первенец, маленький султанзаде… Она не уберегла его, и ей до сих пор хотелось плакать, когда она вспоминала это.       Еще больше хотелось плакать, когда она вспоминала несчастного Мехмеда, бедного малыша, чей плач долго звенел у нее в ушах… но они ушли. Они ушли в Сады Благодати, и они однажды станут ее защитниками от наказания Огня. Хатидже смирилась и приняла гибель детей, но измену Ибрагима принять не могла.       И не хотела.       Она любила его. Она так сильно его любила, что думала — без него жить не сможет.       Столь же велика, как когда-то любовь, теперь оказалась ее ненависть. В один миг — словно на белый лист плеснули черной краской.       Хватит. Достаточно. Она не потерпит этого.       Услышав шаги Ибрагима, Хатидже-султан поднялась с тахты, выпрямилась, гордо подняв подбородок. Брошь все еще лежала в ее руках. Ибрагим-паша склонил голову, приветствуя жену.       — Госпожа…       — Ибрагим… — внутри ничего не дрогнуло ни от вида его лица, ни от звучание его имени на ее устах. Ничего. Пустота. — Мне стало известно, что ты… — она сглотнула, крепче сжав брошь. — …что ты изменил мне. Это правда?       Он побледнел. В свете свечей его лицо показалось ей белее, чем мрамор.              — Кто сказал тебе такое?       — Неважно. Мне сказали, и я услышала. Не бывает дыма без огня. Возможно, ты снова навещал очередную принцессу? — Хатидже вскинула бровь. — Я думала, ты поглощен важными делами Дивана, а не другими женщинами.       Ну же, подумала она, соври. Соври, что ничего не было. Соври, что у тебя полно недоброжелателей, которые тебя оговорили. Хюррем действительно не любила Ибрагима, и с удовольствием избавилась бы от него, но Хатидже проверила слова матери Мехмеда. Хюррем не врала.       Ибрагим-паша помрачнел.       — Это правда, но это было давно, госпожа, — выдавил он. — Это было давно, и…       — О нет, это продолжалось в течении нескольких лет, — перебила его Хатидже.       — Хатидже, послушай… — взмолился паша. — Я люблю только тебя, моя душа принадлежит тебе и султану. Никто не может предать свою собственную душу! Это… это было безумие, слабость, но неужели моя жизнь, моя служба, вся моя бесконечная любовь к тебе значат для тебя меньше, чем одна ошибка?       Ибрагим протянул к ней руку, но султанша отступила назад, и его рука повисла в воздухе.       — Не трогай меня, — отчеканила она. — Как ты мог, Ибрагим? Как ты мог? Как ты можешь говорить о бесконечной любви?! Пока я скорбела по нашему сыну… да, я была виновата в его смерти, но и ты был его отцом, и пока я переживала это горе, ты… утешался? Ты предавал меня, и, предавая меня, ты предавал Династию!       В ее покоях повисла тишина — слышен был лишь утихающий к вечеру шум города и плеск фонтанов в саду.       — Разве ты думаешь, мое горе было меньше? — взорвался Ибрагим. — Я бы не стал даже смотреть на других женщин, но ты сама, именно ты оттолкнула меня от себя, когда указала мне на мое место — на место слуги, на место раба, который должен служить Династии, а значит, и тебе!       — И поэтому ты мне изменил? Нет, Ибрагим, — Хатидже качнула головой. — Не ищи себе оправданий. Нельзя оправдать предательство. Ты был для меня не рабом. Ты был всем моим миром. Ты был моим солнцем. Моей жизнью. Я сходила с ума, боясь потерять тебя — боялась, что тебя ранят, убьют… и не думала, что могу потерять тебя иначе. Ты же ни слова не сказал мне про Изабеллу… потому что это была государственная тайна, — она горько усмехнулась. — От кого ты хранил эту тайну? От меня, сестры повелителя? Или ты не верил, что я способна хранить секреты?       — Хатидже…       — Не произноси мое имя! — ее голос сорвался. — Уходи, Ибрагим. Просто уходи. Я могла бы потребовать для тебя наказания по закону, но ты — великий визирь и друг моего брата. Только из любви к брату я пощажу тебя, но не из любви к тебе.       — Не щади меня! — вскинул подбородок Ибрагим. — Пусть меня судит кади! Уверен, что тебе не составит труда найти четырех свидетелей!       — Мне не нужны свидетели, Ибрагим, — Хатидже холодно усмехнулась. — Ты знаешь, что не в моей власти развестись с тобой. Но в моей власти — обратиться к повелителю. И я не буду искать четырех свидетелей. Достаточно будет моего слова. Уходи.       Медленно Ибрагим развернулся к ней спиной. Вся его удаляющаяся фигура источала печаль. Глаза султанши обожгли подступившие слезы, и она устало опустилась на тахту — но думала, что плач ее будет сильнее. Ожидала от себя той же истерики, что была после потери сыновей — но ни одно рыдание не слетело с ее губ. Она не чувствовала той боли, злости и отчаяния. Она не чувствовала ничего — но это не было тем опустошением, что наступает после сильного потрясения. Скорее, это было похоже на… облегчение. Ее не выпотрошили, выворачивая наизнанку. В ней словно погасла свеча — одна из многих.       Но не все. В ней горело еще много свечей.

***

1528 год, сентябрь; Валахия, Южные Карпаты

      Среди темноты раздались гулкие шаги — любой звук отдавался эхом в высоких каменных сводах пещеры. Огонек свечи вспыхнул и погас, задутый порывом ветра, но свеча зажглась снова. Заскрежетал камень о камень — и тусклый свет упал на лицо мужчины. Он казался спящим; годы не тронули его, не оставили морщин, не вплели в черные волосы нити седины.       Бледные сжатые губы спящего в гробу оросила капля крови. Он приоткрыл рот, против воли глотнул — и широко распахнул глаза.       — Господарь… — завороженно прошептал тот, кто разбудил его.       Влад III Басараб, сын Влада II Дракула из рода Дракулешти, господарь Валахии, провел ладонью по лицу, точно снимая незримую паутину.       — Кто ты? — его голос прозвучал хриплым карканьем.       — Я Шкелгим. Ваш покорный слуга. Вы помните меня?       — Какой сейчас год? — не отвечая, спросил Влад.       — Семь тысяч тридцать шестой год от Сотворения Мира, мой господин, и темные годы настали для Валахии. Наша земля все еще под гнетом османов, а престол переходит из рук в руки. Везде раздоры и междоусобицы, и только вы один можете помочь. Вам пора пробуждаться, господарь.       — Кто сейчас правит? — сухо спросил Дракула.       — Сейчас — Раду Афумати, сын Раду Великого, но он не имеет той силы, что была у вас. Наша земля платит османам тяжкую дань, наши люди служат в их армии, и мы не хозяева своей земли, а их слуги.       Влад прикрыл глаза.       Хочет ли он снова вмешиваться в это? Он уничтожил османскую армию в одиночку. Он жестоко казнил их, сажая на кол. Ради защиты страны он стал чудовищем, испив крови, чтобы спасти сына — и потерял все.       Теперь уже точно все. С момента «смерти» Влада прошло пятьдесят два года; если его сын жив, то он уже давно стал стариком, в то время как Дракула не изменился, внешне оставшись все таким же молодым. Взамен за свою душу он получил вечную молодость и огромную силу, стал почти бессмертным, но это его не радовало — не после гибели Мирены.       — Что, по-твоему, я должен делать, Шкелгим? — выговорил Дракула. — Нетопырем прилететь на поле боя? Обрушиться на врагов смертельным ураганом? Или в одиночку стереть всю династию Османов? А потом передать страну в руки Раду и заснуть снова, чтобы меня разбудили, когда понадоблюсь? Я господарь Валахии, а не оружие. Турки донимают Раду Афумати? Так пусть Раду Афумати ищет способ справиться с ними. Я в свое время нашел.       — Но…       — Уходи, слуга, и забудь обо мне. Влад Басараб убит, и прах его истлел в земле.       — Неужели вы не хотите даже мести? Ваше имя было ужасом для всей османской армии, вы отстояли нашу землю, и сейчас, когда вы снова нужны этой земле, вы здесь, во мраке и сырости, всеми отвергнутый и забытый, а правитель османов…       — Однажды я убил правителя османов, — отрезал Дракула. — Я лично убил Мехмеда, если ты не помнишь. Я пробрался к нему тенью, и смерть настигла его прежде, чем он понял, откуда ждать удара.       — Мехмед мертв, но его империя жива, — спокойно ответил Шкелгим. — После него правил Баязид, потом — его сын, Селим Явуз, а теперь на троне сидит сын Селима Явуза, Сулейман. Его дворец полон золота, и это золото омыто нашей кровью. Он сидит в роскошном гареме, у него есть сотни женщин, а вы… вы потеряли свою госпожу, сражаясь за эту землю…       Цепкие пальцы Дракулы сомкнулись на горле слуги.       — Не говори о моей госпоже!       Мирена была его лучом света, и до самого конца любила его — любила его, даже когда он стал чудовищем. Даже стригоем — любила. Он запятнал себя ее кровью, хотя отдал бы жизнь ради ее спасения — но его жизнь перестала иметь ценность. Как и душа. Не хватило бы ему души расплатиться за содеянное.       Дракула разжал руку, и Шкелгим упал на колени.       — Можете убить меня, — прохрипел он, — а я не уйду. Вы последняя наша надежда, господарь…       — Я не господарь. Ты сказал — правит Раду Афумати.       Но все же что-то в Дракуле шевельнулось. Что-то, похожее на обиду — Шкелгим прав, как смеет нынешний султан Османской империи жить в роскоши и довольстве? Кто из них больше выпил невинной крови? Кто из них большее чудовище?       Он не станет вновь биться в одиночку против армии — мог бы, но зачем привлекать внимание? Но он мог сделать другое, не участвуя в битвах. Он мог приехать ко двору султана, представиться любым именем, и… и забрать у него самое дорогое. Самых дорогих. Одного за другим — и смотреть, как султан страдает, упиваясь его отчаянием.       Если новый султан был способен страдать.       Сев в каменном гробу, Дракула медленно поднялся на ноги, возвышаясь над Шкелгимом.       — Я верил, что этот день настанет, мой господарь, — благоговейно произнес он. — Я верил, что вы вернетесь.              — Не вернусь, — опустил слугу на землю Влад. — Но и лежать здесь больше не намерен. Спасибо, Шкелгим, что разбудил, и что кровью напоил, тоже спасибо.       Его уходящие шаги раздались в каменных сводах громким эхом.