2. Сады Топкапы

Жизнь и люди — большой сад цветов.

У каждого свои цвет, запах, место, история —

но абсолютно все они любимы солнцем.

Тянись к солнцу, жди его, как бы долго не лили дожди.

© Эльчин Сафарли

1528 год, октябрь; Османская империя, Стамбул, Топкапы

      Сады Топкапы озаряло осеннее солнце. Листья платанов и кипарисов уже начали окрашиваться в золото, а гранатовые деревья усыпали ярко-красные плоды. Кое-где еще цвели последние розы и хризантемы.       Хатидже-султан прибыла сюда, как обычно, когда тоска в ее душе становилась невыносимой, чтобы навестить мать и брата. Она провела время с валиде-султан, заодно узнав о ее здоровье, поговорила с Сулейманом — погруженный в государственные дела, он не заметил внутреннего смятения сестры.       Наконец Хатидже почувствовала необходимость побыть наедине с собой и решила прогуляться с Гюльфем, единственной, кому она могла довериться. Сад пах спелыми гранатами. Проходя по гравийной дорожке между деревьями, они молчали, но вскоре хатун первой нарушила тишину.       — Что-то случилось, госпожа? Вы так задумчивы. Вас что-то огорчает?       Подумав немного, Хатидже сказала правду:       — Я хочу просить у повелителя развода с Ибрагимом.       Гюльфем ахнула:       — Не может быть! Вы же так любили друг друга, ваша любовь победила законы… Повелитель разрешил вам быть вместе вопреки всему… Ибрагим был согласен принять любую судьбу, лишь бы быть с вами… Несмотря на то, что вы — султанша, а он… — «бывший раб» повисло в воздухе несказанным, оседая на губах пылью.       «Ты все еще считаешь меня рабом», — бросал ей в лицо упреком Ибрагим-паша.       Возможно, так и было. Возможно, Хатидже была излишне заносчивой, тщеславной и самолюбивой, и мужчина, когда-то купленный ее братом, не мог быть для нее господином, как предписано законом. Хатидже-султан с детства надеялась получить в мужья равного, но по мере взросления понимала, что равен ей, дочери Селима Явуза, только сын Селима Явуза — но Сулейман не мог стать ее мужем. Другой же, любой другой из османов, был бы ниже нее. Был бы слугой Династии, а значит, и ее слугой.       Рано или поздно их с Ибрагимом любовь все равно бы угасла. Он бы нашел любви на стороне, а Хатидже бы такого не потерпела. Гарем был у ее отца, гарем был у ее брата, но она никогда бы не стала частью гарема… или же она сама бы поняла, что ей уже не нужен муж. Что ей в тягость быть с ним, как было в тягость быть с Искендером-пашой, как Шах был в тягость постылый Лютфи-паша.       — Он изменял мне с Нигяр, — ответила Хатидже. Гюльфем в ужасе закрыла рот ладонью. — Он сам признался в этом.       — Изменял? Быть не может! Ибрагим-паша всегда был так верен вам, госпожа! Он столько вынес ради возможности быть с вами, он был готов пойти на смерть…       — Что ж, ради возможности быть с Нигяр, он, похоже, тоже рискует жизнью, — заметила султанша. — Похоже, риск нравится паше.       — Нет, вы же не станете… — обмерла Гюльфем.       — Не стану, но могла бы. Нигяр беременна. Их связь с Ибрагимом не была мимолетной, в чем он пытался меня убедить… впрочем, я не простила бы даже мимолетной. Что до Нигяр… — Хатидже нахмурилась. В измене был виноват в первую очередь Ибрагим, калфа не взяла его силой, если она и очаровывала его — он мог не поддаться ее очарованию. Но также калфа могла одернуть его, сказав ему: нет. Ибрагим бы послушался, паша, насколько его успела узнать Хатидже, не был из тех мужчин, которые склонны принуждать женщин силой. Нигяр знала, с кем она делит ложе — с чьим супругом она делит ложе. Если она родит сына… тогда как сыновья султанши мертвы… ее лицо исказилось.       — Что будет с Нигяр, госпожа? — замирая, спросила ее подруга.       — Ее нужно спрятать, а Ибрагиму сказать, что она уехала. Заставить ее написать ему письмо, — Хатидже закусила щеку. — И, пока она не родит — держать в заточении.       Она никогда не была жестокой. Она думала, что не приемлет жестокости. Когда Махидевран из ревности избила Хюррем, Хатидже поражалась такой дикости — это было недостойно султанши. Но сейчас Хатидже понимала невестку — ей тоже хотелось вцепиться в лицо наглой калфы, разорвать ее на куски, унизить, растоптать, потому что та посмела коснуться чего-то, что принадлежит ей.       Ей, Хатидже-султан, тогда как даже сама Нигяр принадлежала ей — это была ее калфа, и султанша могла делать с ней все, что считала нужным.       — А когда она родит? Что тогда будет? — опасливо спросила Гюльфем. Она впервые видела в глазах своей нежной и тихой госпожи такое жестокое пламя. Впервые видела в Хатидже истинную суть Османской династии — цветок Топкапы был отлит из прочнейшей стали, и лепестки его резали руки, как ножи.       — Когда родит… — Хатидже задумчиво сдвинула брови. Ответ лежал на поверхности, протяни руку — возьми. Очевидный ответ, которого она прежняя всей душой бы испугалась и осудила. Это же ребенок, дети ни в чем не виноваты, дети — ангелы…       Ее дети теперь были настоящими ангелами. Кто жалел ее и ее султанзаде? Кто, кроме Гюльфем? Даже Ибрагим быстро забыл о их потере. Будто их не было.       — Если родит девочку, то заберем ее и отдадим на воспитание моей молочной сестре. Вырастет далеко от дворца, а потом, может быть, станет хатун. Если же родит мальчика… — Хатидже-султан искривила губы, — …то мы его убьем.       — Что? — Гюльфем не поверила своим ушам. — Как убьем? — она быстро огляделась по сторонам — сад был пуст и никто не слышал их. Даже свита за ними не следовала — для сопровождения султанши хватало одной хатун.       — Ножом, — устало ответила Хатидже. — Эту кровь можно проливать, это не кровь султана… или веревкой. Или ядом. Есть много способов. Нигяр будет думать, что ребенок погиб в родах.       — Как вы можете, — ужаснулась Гюльфем. — Да вы ли это, госпожа? Вы никогда не были такой… такой…       — Какой, Гюльфем? Злой? Жестокой? А что я, по-твоему, должна делать? Пощадить их? Оставить в покое? Смотреть, как Ибрагим и Нигяр ждут ребенка? Как они счастливы? Как воспитывают его? Как он женится на ней после развода со мной? Я, султанша? Я, дочь Селима Явуза — и буду выносить такой позор? — Хатидже покачала головой. — О нет. Этого не будет.       — Но мальчика тоже можно отослать к вашей молочной сестре…       — Отослать, и знать, что она растит сына моего мужа, рожденного не мной, тогда как мои сыновья… — голос султанши дрогнул. — Нет, Гюльфем. Не пытайся меня уговорить, у тебя не получится.       Гюльфем покорно склонила голову — ослушаться Хатидже она не смела, привыкнув выполнять все ее распоряжения. До сих пор это не было в тягость, даже когда султанша изводила ее капризами, Гюльфем была лишь рада служить ей, потому что была нужна ей. И сейчас она была нужна ей, и, хотя душа ее противилась жестокому приказу, разум понимал: иначе нельзя.       — Иди, — приказала Хатидже. Гюльфем еще раз поклонилась, удаляясь, а султанша продолжила путь по дорожкам сада, погружаясь в мрачные мысли, черные, как ночной туман — их не мог рассеять ни солнечный свет, ни позолоченные листья платанов, ни спелые гранаты, горящие рубинами на ветвях.

***

      Добраться до Стамбула Владу не составило труда; превратившись в нетопыря, он растворился в ночной тьме и полетел на восток, преодолевая огромное расстояние над водами Дуная, Черного моря и Босфора со скоростью, недоступной ни одному на свете кораблю.       Облик летучей мыши давал преимущества не только в скорости перемещений; таким образом он мог незаметно подслушивать разговоры, пролетая под карнизами дворцов и над рынками, садясь на балконы и в темные углы, чтобы слушать разговоры, не привлекая внимания. Так он выяснил, что нынешний султан Сулейман в данный момент находится в Топкапы, в своем гареме.       Всей душой ненавидя османов, Дракула все же не мог не признать, что дворец красив. Мраморные портики и пышные сады, раскинувшиеся по террасам, были роскошными, но без аляповатости — наоборот, в Топкапы была некая величественность и гордость. О новом султане также говорили, что он должен стать лучше предыдущего, но лучшим он стал бы для них — Сулейман завоюет больше земель, заставит мир подчиняться, а они всегда этого хотели… воспоминания о времени, проведенном в плену у Мехмеда II, до сих пор мучили Влада.       Приняв обличье человека, он представился художником, что давало ему доступ к высшему кругу общества — простой человек о таком не мог даже мечтать. Его незамедлительно пригласили ко двору; кроме прочего, Сулейман ценил искусство.       Хотя лицо Дракулы было таким же, как и пятьдесят лет назад — время не имело над ним власти — умершего более полусотни лет назад господаря Валахии не помнил никто. Влад назвал себя Даном, и это приняли безоговорочно.       Самое главное: его пригласили, и теперь он мог в любое время пройти во дворец, замеченным или нет — как пожелает.       Ему некуда было спешить, и постепенно Влад присматривался, ища, с какой стороны ударить. Он выяснил, что султан без памяти влюблен в некую Хюррем, и ее потеря была бы несомненно болезненна для него, но у Дракулы не поднялась бы рука на такую же пленницу, каким когда-то был он сам. В ней он видел нечто похожее на родственную душу, ибо Хюррем так же, как и он, прошла путь от рабства до могущества.       Со своей второй женой Махидевран султан был холоден и ее утрата не стала бы для него особенным ударом. Оставались его сыновья, мать и сестры, и их Владу жаль не было — постепенно он, как неотвратимая смерть, забрал бы каждого. Не сразу, медленно. Они бы чахли день за днем и умирали — умирали навсегда, он не позволил бы им восстать из могилы. Или позволил бы, но только кому-то одному. Какой-то женщине; превращать в стригоя мужчину было бы крайне неразумно — стригои были невероятно сильными, и давать такую силу Османской империи Влад не собирался. В женщине же он угрозы не видел.

***

      В середине осени сады Топкапы были не менее прекрасны, чем летом, хотя вместо буйства красок тюльпанов и роз здесь преобладали золото и охра на листьях кленов, и багрянец на виноградных лозах, что оплетали стены. Деревья стояли уже почти голые, но вечнозеленые кипарисы и сосны были все так же величавы. Фонтаны все еще пели свои песни, но тише, словно они, как и природа, готовились ко сну. Вдали, за стенами дворца, под бледным небом сияли воды Босфора.       Сад Топкапы чем-то напомнил Владу его собственный сад в Валахии. Мирена собирала опавшие листья… он целовал ее… Дракула встряхнул головой. Это был другой сад, и по аллеям его прогуливалась не Мирена. Султанша. Сестра Сулеймана. Очевидно, именно султанша и сестра, так как она была молода, и на ней было платье из тонкого шелка, ее накидка была расшита золотыми нитями, а голову украшала тиара. За ней следовала свита из нескольких калф и евнухов, которые шли на небольшом расстоянии — такую свиту имели только члены Династии.       Первая жертва.       Дракула учтиво поклонился госпоже, и та, хотя была удивлена видеть незнакомца, так же учтиво склонила голову — но не ниже необходимого.       — Прежде я не видела вас в Топкапы. Вы гость повелителя? — она спрашивала вежливо, но он уловил в ее интонации сталь.       — Я Дан, путешественник, художник из Валахии. Прибыл, чтобы иметь честь увидеть своими глазами всю красоту империи Османов, — витиеватой лжи его тоже научили здесь. Научили держать эмоции под замком и играть свою роль, говоря не то, что хочется. — И прямо сейчас передо мной одна из таких красот. Один из самых прекрасных цветов этого сада. Ведь вы — султанша?       — Верно, — легко улыбнувшись, она протянула руку, и он коснулся губами ее пальцев, отчего черные глубокие глаза девы народа османов чуть расширились — в их мире не было принято целовать женщинам руки при встрече. В их мире женщина была словно не человеком. Даже дочь султана — бесценная, но вещь.       — Вы очень красиво говорите, — смущенно продолжила Хатидже-султан. — Словно поэт.       — Всякий становится поэтом, когда видит столь прекрасное зрелище, — отозвался Влад. На сей раз он не притворялся — султанша была очаровательна. Нежная и хрупкая, в то же время она таила в себе нечто большее, чем просто нежность. В ней была гордость, достоинство и огонь. Не покорная смирная голубка, но яростная соколица. Он видел ее всего несколько минут, но был уверен, что не ошибался.       Ей нельзя было продолжать говорить с ним в том же духе — это был чужой мужчина, а она была все еще замужем, поэтому Хатидже, сжав губы, качнула головой.       — Надеюсь, вы имеете в виду Топкапы.       Дракула заложил руки за спину, шагая рядом с ней.       — И Топкапы, и дивные цветы, что здесь растут. У вас очень красивое лицо, госпожа.       — Я замужем! — вспыхнула Хатидже. Цепеш мысленно усмехнулся: не ошибся, в ней был огонь.       — Я не имел в виду ничего, что могло бы уронить тень на вашу репутацию. Я всего лишь хотел бы написать ваш портрет, воплотив в вашем лице и садах Топкапы часть красы востока.       Ничего предосудительного в этом вправду не было, но Хатидже не покидало чувство, что, беседуя с валашским художником, она изменяет Ибрагиму — раньше в ее жизнь привносил искусство только он. Он играл ей на скрипке и говорил красивые слова — пустые, как и все песни озанов, и вдруг кто-то другой заговорил с ней почти о том же. Не о любви, но все же… это было приятно. Как и получить свой портрет.       — Если позволит повелитель, — султанша опустила глаза, — то я с огромным удовольствием буду позировать вам.       — Смею надеяться, — сказал Дракула, — что позволит.