4. Лгунья

Какая моя самая большая победа?

Я научилась не жалеть.

© Эльчин Сафарли

1528 год, ноябрь; Стамбул, дворец Хатидже

      Они все еще не развелись, и Ибрагим имел право входить в покои жены, когда хотел. Имел право на все, поскольку, женившись, стал ее господином, но это звание «господина» было лишь фикцией, на что Хатидже указала, ткнув его носом, как нашкодившего щенка.       Он обязан служить ей. Она — Династия.       Потому Ибрагим-паша и нашел утешение в объятиях Нигяр. Или убеждал себя, старательно уверяя в том, что он не виноват. Он не предатель. Он не увлекся красотой другой женщины, изменив супруге, он всего лишь хотел вернуть себе самоуважение, и Хатидже сама была виновата в этом. Это она толкнула его к калфе. Это она вынудила его предать ее, а теперь продолжала разрушать его жизнь, методично, понемногу.       Нигяр пропала, ее письму он не верил — слишком хорошо знал, какими методами решают свои проблемы при Дворе.       Ибрагим решился, толкнув дверь. Хатидже сидела на диване, листая какую-то книгу, но при появлении паши медленно ее отложила.       — Госпожа, — он сдержанно поклонился. — Мне нужно поговорить с вами.              — Мне кажется, мы уже все сказали друг другу, — холодно ответила она.       — Еще нет. Хатидже, где Нигяр? — понизил голос Ибрагим.       Султанша исказила губы.       — И ты смеешь спрашивать меня о ней? Произносить ее имя здесь? Неужели сам не можешь уследить за своей… наложницей? — последнее слово Хатидже почти выплюнула. Ибрагим стиснул челюсти.       — Если ты удерживаешь ее где-то против воли…       — О, зачем мне это? — она вскинула бровь. — Нигяр уехала в Бурсу за новыми тканями, что тут такого?       — Не притворяйся, я знаю, какие здесь вертятся интриги!       Он повысил голос — не боялся кричать на нее, хотя не позволил бы себе говорить в таком тоне ни с кем из Династии, но она была… другой. Она была милой, нежной, хрупкой, ее истерики и то казались смешными и утомляли, а не пугали. В Хатидже Ибрагим не видел того же стержня, что в Сулеймане и валиде-султан.       Она была всего лишь Хатидже.       — Знаешь? — она шагнула к нему ближе, и в глазах блеснуло черное пламя. — Если знаешь, если даже я и держу где-то твою калфу, то что ты сделаешь? Что, Ибрагим? Пойдешь к моему брату? И что ты ему скажешь? Что его сестра желает смерти твоей любовнице? Не думаю, что после этого султан осудит меня, скорее, казнит вас обоих собственными руками! Я уже говорила тебе: потеряешь меня — потеряешь и доверие повелителя. Как думаешь, кого он предпочтет — сестру или… — Хатидже насмешливо хмыкнула, — …купленного им раба?       Последние слова хлестнули особенно больно. Ибрагим молчал, судорожно сжимая и разжимая кулаки.       — Ты знала, кто я, — проговорил он. — Ты знала, но ты вышла за меня замуж. Ты хотела этого. Ты любила меня!       — Я думала, что и ты меня любил, — Хатидже сложила руки на груди. — Больше никогда не смей повышать на меня голос. Ты и так достаточно меня опозорил. Меня, а вместе со мной — Династию, и пусть Аллах будет свидетелем этого позора. Мне нечего больше тебе сказать. Лучше уходи, Ибрагим.       Дверь за ним закрылась с глухим стуком. Султанша провела руками по лицу, но после ссоры ощущала удивительное безразличие — это закончилось. Отпустило. Отхлынуло. Любовь к Ибрагиму была первой, до него ни один мужчина не вызывал в ней похожих чувств, но первая любовь обычно всегда остается лишь увлечением, и бросаться замуж, как в омут, было ошибкой.       Сев на диван, где сидела до того, она снова взяла в руки книгу — подарок, который вручил ей Дан. Поистине редкость — рукопись о Валахии на турецком языке, написанная так увлекательно, что Хатидже не могла от нее оторваться.       Дан был интересным человеком. Он рисовал ее уже неделю, каждый раз по два часа, не более, дольше запрещали приличия, и во время позирования они обязательно разговаривали. В последний раз Хатидже выразила желание узнать о его родине больше, а он преподнес ей эту рукопись. Кто бы ее ни написал, этот человек был мастером своего дела, искусно ведя рассказ и увлекая читателя в мир, открывающийся внутреннему взору и словно заменяющий реальность.       Шорох вновь открытой двери заставил поморщиться — почему ей все время мешают? Отложив книгу, Хатидже встретилась взглядом с Гюльфем.       — Что случилось? — на лице хатун было ясно написано, что что-то не так.       — Нигяр говорит, что нехорошо себя чувствует. Что у нее болит живот, и что она боится за ребенка. Она умоляет, чтобы к ней привели лекаря.       Хатидже цокнула языком. Калфа была хитрой, и доверять ей просто так не стоило.       — У нее нет кровотечения?       — Нет, султанша.       Проклятая калфа умудрилась бы испортить Хатидже жизнь вне зависимости от того, врала или нет, но если не врала, и если погибнет сама, проблем будет еще больше. Она могла рассчитывать на верность своего лекаря Акмана-ага, но лучше было прийти к нему самой, не посылая Гюльфем. Сразу припугнуть, а заодно посулить награду и привести сюда.       — Подай мне накидку, — приказала Хатидже. — Я приведу ей помощь.       — Может, я?.. — заикнулась хатун. Султанша качнула головой.       — Я сама.

***

      В темноте ночи, под луной, ее дворец выглядел совсем иначе — призрачно и одновременно волшебно. Строгие каменные стены светились призрачным серебром, каждое окно казалось черным, пустым глазом, смотрящим в ночную мглу. Сады спали, тишина была почти полной, нарушаемая лишь тихим шелестом сухих листьев под порывами ветра и мерным журчанием фонтана. Полную луну закрывали бегущие по небу облака.       Хатидже призраком скользнула к левой аллее, и внезапно перед ней вырос Дан — так, что она случайно столкнулась с ним, и сразу же отпрянула.       — Простите, — смиренно произнес Дракула. — Это моя вина. Я вас не заметил. Сегодня слишком прекрасная ночь. Но что вы делаете здесь? Что-то случилось? Или вы тоже наслаждаетесь полнолунием?       Его глаза как-то странно полыхнули, и почему-то Хатидже сказала правду:       — Нигяр-калфа жалуется на боль и боится выкидыша, — и прикусила язычок. Зачем сказала это? Дан понятия не имеет, кто такая Нигяр-калфа, и не нужно ему об этом знать.       — Что, если я посмотрю? — предложил Дракула. — Я неплохой лекарь.       — Вы? — искренне удивилась султанша. — Но… — Дан был мужчиной. Акман-ага, которого она собиралась позвать, был не мужчиной, а евнухом. Сама Хатидже не пережила бы позора, если бы ее осматривал не евнух и вдобавок иноверец… только Нигяр уже подвергла себя позору. В гарем султанша привести Дана не решилась бы, туда мог входить только один мужчина — ее брат, но в своем дворце могла позволить себе куда больше вольностей.       — Уверяю вас, я буду предельно аккуратен, — сказал валах.       Хатидже поколебалась только для приличия.       — Хорошо. Идемте. Спасибо вам.

***

      Если Нигяр притворялась, то делала это очень искусно — она побледнела, выглядела ослабевшей, ее лицо исказилось от боли. Гюльфем смачивала ее лоб мокрой тряпицей, хотя жара у калфы не было, но чем еще ей помочь — хатун не знала.       — Молю вас, султанша… — еле слышно прошелестела Нигяр, когда Хатидже первой вошла в ее комнату. — Не дайте мне потерять дитя…       — Что ты, — усмехнулась та, предвкушая реакцию. — Конечно, нет. Дан, войдите.       В проеме двери возникла высокая темная фигура. Глаза калфы широко распахнулись, когда она увидела его.       — Кто вы? — голос перестал угасающе дрожать. Дракула усмехнулся про себя — Хатидже-султан определенно умела бить по больному. Что может быть хуже для османки, чем осмотр гяура?       — Меня зовут Дан, госпожа. Я из Валахии.       — Из Валахии? — ахнула Нигяр, натянув одеяло до самого подбородка. — Не прикасайтесь ко мне! Султанша, султанша, о Аллах, за что вы меня так терзаете? Лучше убейте!       — Ты же хотела сначала родить, — холодно отрезала Хатидже. — Твой ребенок в опасности, что для тебя важнее — он или твоя сомнительная честь? Почему ты позволила Ибрагиму касаться тебя? Он тоже был мужчиной. Чужим мужчиной.       Гюльфем тоже с испугом смотрела на валаха, что откровенно забавляло Дракулу. Из всех трех женщин его не боялась лишь одна дочь Селима Явуза.       Нигяр пронзила Хатидже полным ненависти взглядом.       — Я закричу, если он до меня дотронется.       — Значит, твой выбор не в пользу того ребенка, которого ты так отчаянно хочешь сохранить, умоляя меня об этом на коленях?       — Я хочу его сохранить, но не такой ценой! — голос Нигяр сорвался на крик.       — Не такой? Если бы я могла вернуть своих султанзаде, я бы не побоялась и шайтана, да простит меня Аллах, — голос Хатидже резал холодным ножом. — Ты выбрала, Нигяр. Дан, пойдемте отсюда.       — Султанша! — вскрикнула Гюльфем. — Не слушайте ее! Она бредит! Нигяр, ты же сама, сама рассказывала мне, что в детстве плавала в Дунае! Разве это не значит, что ты тоже из Валахии? Разве не земляк твой стоит перед тобой?       Валашка? Дракула ужаснулся; снова османы мучили его земляков — но Нигяр вела себя недостойно. Совершенно недостойно. Даже сейчас, и вовсе не потому, что ей было страшно и противно от самого его присутствия, просто от того, что он иной веры, хотя он пришел помочь ей.       Потому, что Нигяр врала.       — Если он притронется ко мне — клянусь, я убью себя! — вскричала калфа.       — Нет нужды, госпожа, — качнул головой Влад. — Я не стану вас трогать. Султанша, идемте, с вашего позволения… Наше присутствие более не требуется.       Хатидже закрыла за ними дверь. Ее трясло от гнева — едва заметно, но Дракула видел.       — Могу я поинтересоваться, в чем дело? — на этот раз он не применял гипноз, и султанша ответила по собственной воле, рассказывая про Ибрагима, про их с ним любовь, и, наконец, про калфу и предательство. Она хорошо рассказывала, но еще лучше было то, как при этом сверкали ее глаза.       — Если эта упрямая ослица умрет… — Хатидже покачала головой.       — Не умрет и даже не потеряет ребенка. С ней все в порядке, — отозвался Дракула. Султанша изумленно остановилась.       — Значит, она солгала? Но как вы поняли?       Больной человек пахнет совсем иначе. Нигяр пахла, как обычная здоровая беременная женщина, кровь в ее жилах и жилах младенца в ее утробе текла нормально. Ни одна ее мышца не выдавала истинной боли, а дрожь, что пробегала по телу, была отчаянным усилием. Она была просто напугана — но этого Влад не сказал.       — Я обучался искусству медицины у лучших, и могу определить наличие или отсутствие болезни, лишь взглянув на человека.       — Как хорошо, что я позвала именно вас, — с облегчением произнесла Хатидже. — Вы ведь никому не скажете? — спохватилась она. — Это тайна.       — Вы убьете ее? — спросил вместо ответа Дракула. Его взгляд стал пронзительным. Нигяр — валашка, его соотечественница… но кто он здесь такой? Приезжий. Султанша гордо вздернула подбородок.       — А если и убью, то что?       Влад долго смотрел на нее, молча изучая. Под лунным светом в своей накидке она казалась не женщиной, а яломиште — хитрая, умная, своенравная. Честная. Он был согласен с тем, что измена смывается кровью.       — Ничего, султанша. Это ваш дворец. Вы вольны распоряжаться жизнью и смертью своих слуг.       — Именно, — сказала Хатидже. — А теперь простите, но мне пора.       Глядя ей вслед, Дракула уже не отрицал перед самим собой — он ею любуется.