5. Дети и их родители

Воспоминания — это не часть нас,

лучше пусть они идут рядом с нами.

У них свое право на странствие.

Поверь, воспоминания знают,

когда нужно отойти, на время исчезнуть.

Жалуются на их постоянное присутствие те,

кто сами же заперли их в себе.

© Эльчин Сафарли «Мне тебя обещали»

1528 год, декабрь; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже

      — О, как прекрасно!       Хатидже-султан завороженно смотрела на свой портрет. Алое платье, алые гранаты, черные волосы. На лице ярко выделялись глаза, пронзая зрителя насквозь. Она восседала, словно на троне, такая гордая, будто не брат ее Сулейман, а она сама была повелительницей Османской империи. Такая красивая, подобная пери. Дан польстил ей, как всякий художник — рисуя коронованных особ, прежде всего они стараются угодить тем, но Хатидже устраивала такая сладкая ложь.       — Благодарю вас, султанша, — валах поклонился ей. — И за то, что вы позировали, тоже благодарю. Без вас, как моей музы, этой картины бы не было. Вы ведь примете ее в дар?       — Конечно, — заулыбалась Хатидже. — Вы очень щедры.       — Ничуть, всего лишь желаю делиться прекрасным.              Дракула спрятал усмешку: он был рад, что ей понравилось, и он знал, что ей понравится. Ему самому пришлась по душе эта картина, как и эта женщина — с каждым днем Хатидже-султан понемногу раскрывалась перед его взором. Он наблюдал за ней, рисуя еще один портрет — портрет ее души.       Жестокая; Хатидже с виду казалась кроткой овечкой, но под этой овечьей белой шерсткой таилась львица, чьи клыки и когти были способны растерзать насмерть.       Гордая; она была истинной дочерью Османской империи, дочерью и сестрой повелителей, частью Династии, о чем ни на мгновение не забывала и не стеснялась напоминать другим.       Печальная; еще совсем юная, султанша уже пережила достаточно боли: Влад узнал, что едва она расцвела, ее выдали замуж за старика, который умер до того, как лег с ней в супружескую постель, второй ее брак причинил ей еще больше горя, а всех своих детей она потеряла. Дракула знал, что такое — терять ребенка, и понимал, что для женщины, для матери это в разы больнее.       Сильная; Хатидже держалась царственно и сдержанно, даже когда ей хотелось плакать, и Дракула был уверен, что она не стала бы умолять о пощаде, как умоляла Нигяр, что бы ей ни угрожало.       Нежная; в первую очередь все же она была не львицей, а цветком, нежной и благоуханной розой в садах Топкапы. Она любила свою мать, сестер и брата, свою подругу, она любила и Ибрагима, пока тот не предал ее любовь.       Чувствующая: Хатидже с восторгом слушала рассказы Дракулы о Валахии, и лицо ее словно светилось изнутри. Она просила поведать ей очередную историю не из вежливости, она искренне хотела больше узнать про чужой, далекий и враждебный ей край, и считала его прекрасным.       Ее запах был сладок, словно мед.       Дракула усилием воли отвел глаза от открытой шеи: рано. Если сначала он хотел только выпить ее крови, то теперь эта идея казалась слишком простой. Убить сестру султана либо обратить… убить — всего лишь заставить ее близких погрустить по ней. Обратить — создать проблемы либо себе, либо всему миру: если новообращенного вампира не контролировать, то в первую очередь он пьет кровь своих родных. Превратить Сулеймана в вампира значило дать силу человеку, и без того на данный момент даже слишком могущественному.       Похитить же ее… Дракула хотел бы сделать это, но позже. Хотел дать ей время, и заодно посмотреть на нее, как на правительницу. Узнать, как она поступит с ребенком Нигяр, если это будет мальчик, и с самой калфой, и как решит проблему с собственным мужем. Если бы она простила Ибрагима, Влад был бы разочарован, как и если бы она оставила жизнь его рожденному во грехе сыну. Как и если бы она отняла жизнь у рожденной во грехе дочери и любовницы: нет чести в убийстве беззащитных.

***

1529 год, апрель-май; Османская империя, Стамбул, дворец Хатидже

      Шли недели, складываясь в месяцы. Нигяр смиренно ждала своей участи в заключении, вынашивая дитя. Хатидже вела себя с Ибрагимом так холодно, что огонь бы заледенел от ее взгляда — но не говорила о измене ни брату, ни матери, ни кади. Выжидала; между Ибрагимом и Сулейманом начались некие разногласия, о которых Хатидже, как всего лишь женщина, знать не имела права, но подозревала, что на военных советах в Диване мнения ее брата и ее мужа все чаще расходились. Дворец Топкапы застыл в ожидании, над Османской империей нависла тень грозы.       В предназначенный срок у калфы начались роды.       С ней были Гюльфем, Акман-ага и несколько верных Хатидже рабынь, умелых повитух. Сама султанша нервно кусала губы за дверью, метаясь по коридору, как львица в клетке.       Если родится мальчик… если родится сын…       Сын Ибрагима-паши — совсем не то, что ее. Дети Хатидже — султанзаде, с рождения члены Династии, дети Ибрагима — никто, лишь плоды прелюбодеяния, вне зависимости от пола… но сыновья все равно — не дочери. Сыновья растут, берут в руки меч и мстят за родителей. Сыновья наследуют состояние. Сыновья Ибрагима от Хатидже погибли, потому от другой — недостойны жить.       «Ты уже убила одного ребенка, — напомнил вкрадчивый внутренний голос. — Ты совершила грех, убив одного ангела, хочешь поступить так со вторым? Разве Аллах не видит всего, что ты творишь?»       Хатидже остановилась, зажав рот ладонью. Крики тужащейся калфы резали уши.       Из темноты словно соткалась мужская фигура; его не должно было здесь быть, его бы никто не впустил, а если бы он убил охрану — Хатидже бы услышала звон мечей. Она шокированно уставилась на валаха.       — Дан?..              Его черные глаза смотрели словно в самую ее душу, словно видели ее нутро, этот взгляд манил и притягивал, как взгляд змеи…       — Успокойся, — бархатный голос словно обволакивал теплым одеялом. Шагнув к ней, Дан аккуратно взял султаншу за подбородок, так же мягко продолжил: — Расскажи, что тебя терзает.       Он думал, что вынужденная говорить правду Хатидже скажет что-то про вину, или про ненависть, или про страх навредить политике брата, но та бесстрашно встретилась с ним глазами и проговорила:       — Я убила своего ребенка.       — Убили? — опешил Дракула. В том, что у османов нет жалости к чужим детям, он убедился, но своих они любили и берегли… — Как?       — Я… — Хатидже уложила руки на живот, словно там и поныне было дитя, которое следовало хранить. — Я была неосторожна. Я так устала… Мне нужно было позвать хатун. Служанок. Кого угодно… кормилицу… но я хотела кормить его сама. Я боялась расстаться с ним. Он казался мне подарком небес. Я уже потеряла сына… он даже не успел родиться… и мой Мехмед был благословением Аллаха, но и это дитя было обречено… оно родилось прежде срока, оно могло погибнуть, его спасла моя невестка… Ибрагим был тяжело болен, я сходила с ума от беспокойства за него, я была как во сне, как в тумане, я не помнила себя, и… и… — в ее глазах блеснули слезы. — И я… заснула… держа ребенка… так, что во сне сжала его крепко… а когда проснулась, он уже… его уже не было, — Хатидже пробрала дрожь. Дракула уже пожалел, что вынудил ее быть откровенной.       — Когда я проснулась и увидела Мехмеда мертвым, я тоже хотела умереть, я умерла бы, если бы не Ибрагим, — уже ровнее заговорила султанша. — Но после я долго слышала крики младенца… они преследовали меня… и я так грешна перед Аллахом теперь…       — Не грешны, — возразил Дракула; он не был уверен, что так и есть, но, не веря в Аллаха, не верил и в грех перед чужим богом. — Послушайте меня, султанша, — он взял ее лицо в ладони, мельком подумав, что не будь Хатидже под гипнозом, и он бы тут же получил пощечину. — Вы больше не будете винить себя за случившееся. Ваш Мехмед погиб не по вашей вине. Это был несчастный случай, как пожар. Вот и все. Понимаете?       Хатидже робко кивнула. Дракула утер слезинку с ее щеки. Крики калфы становились утробнее, хатун закричала ей тужиться сильнее — ребенок должен был вот-вот появиться на свет.       — Вы не запомните, что видели меня, — сказал Цепеш. — Вы ждали здесь, размышляя о судьбе калфы и ее сына или дочери. Вот и все.       Сделав шаг назад, он растаял во тьме. Хатидже моргнула, словно просыпаясь ото сна — и из комнатки Нигяр раздались громкие крики новорожденного.

***

      — Хвала Аллаху, — произнесла Гюльфем, — это девочка!       Измученная родами калфа спала. Ее дочь родилась здоровой, и сейчас дремала на руках хатун.       Хатидже обессиленно опустилась в кресло у постели Нигяр, накрыв лицо рукой. Девочка… дочь… дочь не нужно убивать, она не совершит новый грех…       — Она в порядке? — справившись с волнением, сухо осведомилась султанша, кивнув на калфу.       — Да, с ней все хорошо. Не думаю, что станет хуже. У нее крепкое здоровье, — Гюльфем осеклась под взглядом Хатидже. — Я имею в виду…       — Все хорошо, Гюльфем. Не всем везет, — обронила Хатидже. — Прости, ты не виновата. Даже она в этом не виновата… Я пойду.       Почти бегом она вылетела из своего дворца. Что ей за дело? Почему ее так терзает зависть? В гареме часто рожают… но это дитя ее мужа. Ее все еще законного мужа. У Нигяр не было угрозы выкидыша, ребенок родился в срок, хотя она совершила грех, зачав его от чужого мужчины, зачав вне брака, а законные дети Хатидже гибли…       — Хотите, я расскажу вам историю?       Голос Дана раздался над ухом так внезапно, что Хатидже вздрогнула — но не спросила, что он здесь делает. Ей было все равно, что. Ей хотелось с ним говорить.       — Хочу.       Он зашагал рядом с ней, заложив руки за спину.       — Однажды господарь Валахии женился. Его жену звали Мирена, и она была прекрасна, как рассвет, нежна и ласкова. Он был счастлив с ней, но их двоих разделяли бесконечные войны. Господарь Валахии защищал свою страну, и в какой-то момент словно забыл, что у него есть не только Валахия. Мирена тосковала без мужа, который пропадал в военных походах, а когда он вернулся из очередного — то узнал, что у Мирены был выкидыш. После так случилось еще дважды. Она плакала и обвиняла его, и он сам себя винил, но и остаться с ней никак не мог. После у них родился сын Ингерас, — Дракула стиснул зубы. — Это был прекрасный ребенок, добрый и светлый. Совсем не похожий на отца. Господарь Валахии был готов на все, чтобы защитить его — даже развязать новую войну, но…       — Но? — взволнованно переспросила Хатидже, увлеченная рассказом.       — Но все равно тень мертвых младенцев навеки стояла между Владом III Басарабом и его женой.       — Он изменял ей? — жадно спросила Хатидже.       Влад усмехнулся. Изменять Мирене? Все равно, что попрать ногами святыню.       — Нет. Никогда. Даже не думал об этом.       — Господарь Валахии был хорошим мужем, — тихо проговорила султанша.       — О нет. Он был ужасным мужем. Но не изменял жене. Что вы будете делать с калфой? — перевел тему Дракула.       Он не имел права интересоваться этим. Он не имел права вмешиваться в ее дела, и зачем ему это нужно — Хатидже не знала. Но он был всего лишь художником, приезжим, и вряд ли представлял опасность… хотя это не значило, что султанша собиралась быть с ним откровенной.       — Как вы говорили, в своем дворце я сама распоряжаюсь жизнью и смертью своих слуг, — ответила она.       — Она родила сына или дочь? — помолчав, спросил Влад.       — Дочь, — Хатидже решила, что этим может поделиться.       — Знаете, султанша, — Дракула не собирался этого говорить, но не смог не сказать, — вы еще можете иметь детей.       — Я? — она горько усмехнулась. — Нет. Даже если и так, то не хочу. Ибрагим-паша…       — Но они не обязательно должны быть его детьми, — Влад не удержался от веселой улыбки. Глаза Хатидже широко распахнулись.       — Как вы смеете?.. — ее голос задрожал от гнева.       Дракула не отвел взгляда.       — К чему притворяться, что ваш брак целен? — он сделал шаг ближе, так, что султанша отступила к стене.       — Молчите! — вспыхнула Хатидже, чувствуя, как запылали щеки.       — Браки расторгаются даже в Османской империи, так ведь? — Дан остался невозмутимым, и склонился к ее руке, целуя пальцы. — Спокойной ночи, султанша. Я был рад развлечь вас историей.       Уходя, он чувствовал, как ее взгляд жжется между лопаток.