Выбираясь из своей клетки,
Чувствую себя нормально,
Но я в расстроенных чувствах,
Потому что я хочу все и сразу.
Когда он склоняет голову набок, он слегка приподнимает подбородок кверху. Его глаза сосредоточены на моих, а радужки четко зафиксированы в одном положении, словно он четко знает чего хочет и куда ему нужно смотреть, чтобы поддеть меня. Они уверяют меня, что всё в порядке, что мы — часть одной единой системы, но иногда я чувствую, как его необыкновенно горячие пальцы держат меня за запястья сильнее, чем следовало бы. Иногда я чувствую, как Мизу приставляет водяной клинок к моей шее, когда я стою к ней спиной.
***
— Это было просто ужасно, — флегматично отзывается Даби, переминаясь с ноги на ногу. Закатные лучи освещают его силуэт, от чего он кажется не таким мрачным, как обычно, — почему оно до меня не долетает, Юмэ? — спрашивает ровным голосом.
Я возмущенно корчу лицо:
— В смысле блять почему? Ты сам её сжигаешь, дебил, — снова формирую на ладони кошмарную сущность, — как она должна долететь до тебя, если ты ей этого не позволяешь, гений? — создание с тихим шипением летит в его сторону, но стоит Даби зажечь причуду на руке, как оно тут же растворяется на мелкодисперсную черную пыль и возвращается ко мне, впитываясь обратно в моё тело.
Он низко хохочет и, приподняв уголок губ, насмешливо глядит на меня.
— А как ты хотела? Люди всегда будут сопротивляться твоим атакам, не думала об этом?
— Так ты сам меня попросил тупо выпустить на тебя кошмарную сущность, чтобы посмотреть, че будет.
— И что дальше? — он громко шаркает носком ботинка по асфальту. — Почему оно рассеивается? Разве огонь должен быть для неё преградой?
Я скрещиваю руки на груди и переношу вес с одной ноги на другую.
— А почему нет? Она же физическая: когда движется огибает преграды, сквозь стены не проходит. К тому же, вдруг она сама по себе огня боится, я че, знаю? — раздраженно хмурюсь и отворачиваю голову в сторону.
Даби саркастично мычит в ответ и картинно вскидывает подбородок вверх.
— Может, тогда это ты огня боишься? Оно же воплощение твоих кошмаров?
Технически, это верно. Но я же не покажу ему, что он прав, да? Я в притворной манере плавно — но со слишком большой амплитудой — положительно киваю, прикрыв веки.
— Имеет смысл, да, имеет смысл, — растягивая гласные, отвечаю я. Пусть интерпретирует это как хочет. Воцаряется тишина, Даби буравит меня недовольным взглядом, и я понимаю, что если я продолжу нихуя не делать, то он просто уйдёт, ровно как уйдет и шанс усовершенствоваться хоть в чем-то. — У тебя есть ещё идеи?
— Нет, — отрезает он.
Ну блин. Надо тогда самой че-нибудь придумывать.
— О, а давай я щас просто напрямую направлю на тебя все свои кошмары, сделаю тебе мега хуёво, а ты мне расскажешь, как ощущения, ок?
Даби скептично выгибает одну бровь:
— О, а давай я щас сожгу тебя, а ты мне расскажешь, как ощущения, ок?
Ну блять, справедливо.
Рыжее солнце ослепляет. Вечерние лучи, как аксиально симметричные вектора, ложатся на все доступные поверхности. Весенний едва тёплый ветер развивает школьную сумку и пиджак, которые дружелюбно были скинуты мною на спинку скамьи. Вокруг тихо. Даби шумно вздыхает и чешет рукой шею. Я чувствую себя школьницей, разочаровавшей своего наставника.
— Мне кажется, в этом и заключается твоя проблема. Ты представляешь свою причуду как что-то физическое и материальное, когда её природа невербальна, — он задумчиво глядит мне в лицо. — Ты пытаешься швырнуть в меня камнем, когда должна заставить меня почувствовать этот камень внутри себя, — я прикусываю губу, стараясь подавить в себе смешок от извращенной двусмысленности фразы. Но быстро беру себя в руки, моментально корчу умное лицо — типа тоже задумываюсь — и стучу указательным пальцем себе по ноге.
— Допустим. Тогда как моя сущность может НЕ быть физической и материальной, если я её вижу, осязаю и могу заставить взаимодействовать с материальным миром?
— Тогда почему твою нефизическую и нематериальную сущность кроме нас с Мизу никто не видит? — парень склоняет голову к плечу. — Не бывает таких камней, которых бы видели только избранные.
— Блять. Тоже верно.
— Поэтому я и говорю, всё у тебя в голове. Это не твоя сущность распадается от моего пламени, а ты сдаешься раньше времени и просто отпускаешь её. К тому же, даже если ты сама боишься огня, то твоя собака сутулая должна не бояться огня, а питаться им, как твоим страхом. Логично?
— Ты че, нахватался от Мизу словечек и теперь тоже зовешь её собакой? — я намеренно игнорирую его рассуждения и весело ухмыляюсь.
— Это неважно. Так ты поняла? — Даби недовольно кривит лицо.
— Да-да, мне надо эту хераборину иначе воспринимать, я буду над этим работать, — отмахиваюсь от его вопросов.
— Хорошо. Как ты будешь над этим работать? — он складывает руки на груди и, вздернув брови вверх, скептично смотрит на меня, приподняв уголок губ.
А. Э. Ну. Я планировала просто думать о том, как бы мне над этим работать, а не действительно что-то делать. Но так же я ответить не могу, правильно?
— Я? Буду короче вызывать сущность и разговаривать с ней. Буду умолять ее стать сильнее и тд и тп, — произношу я с серьезным лицом, неотрывно глядя в бирюзовые глаза Даби. — Поможет, как думаешь?
Он цокает, не меняя выражения лица:
— Ебанутая.
Всё-таки надо было просить помочь Мизу.
***
Мой уход из школы не был трагедией, в моём понимании. Я знаю, что эта новость стала неожиданностью для практически всех моих знакомых — это было заметно по их едва приподнятым бровям и вытянутым лицам. Кто-то из моих школьных подружек даже всплакнул на прощание. Я тогда улыбнулась, поджав губы, и, сделав самый растроганный вид из всевозможных, обняла её. Для меня это было так дежурно и так обыденно, что мне снова стало стыдно за саму себя. А с другой стороны, я знала, что наше расставание не станет поворотным моментом в её жизни или в моей собственной. Я даже не чувствовала нитей её страха, когда она находилась рядом со мной. Значит, всё не серьезно, и переживать мне не о чем, да?
Подходя к воротам чужой школы в чужой форме, среди чужих людей я чувствую себя такой же чужой. Рубашка сидит уебищным мешком, юбка кажется то слишком длинной, то, наоборот, слишком короткой. И нахуя я надела ебучие гетры? Я как первоклашка. Или как футболист. Чувство того, что меня не должно быть здесь, не покидает ни на секунду. Переводиться на третьем курсе было мега тупым решением, согласны?
Мне ничего не стоит найти с кем-то общий язык или же подружиться ввиду обстоятельств. Мне всё равно, что придётся строить новую личность, основываясь на всеобщих ожиданиях и предубеждениях. А вот внутренние терзания не дают покоя. Каждый взгляд кажется мне чем-то большим, чем простым мимолетным взглядом прохожих.
Толпы тоже терпеть не могу. Когда вокруг полно людей, то у меня начинается мигрень. Слишком много триггеров срабатывает на причуду, и чем более тонко я оттачиваю чувствительность своих способностей, тем сложнее игнорировать окружающие меня страхи.
Обычно я заранее стараюсь продумывать свою стратегию по поведению в разных кругах общества. Но за несколько лет тренировок в школьных секциях по интересам мне удалось выяснить, что наиболее естественно строить альтер-эго получается когда ты не задумываешься об этом и просто действуешь по течению. Все случайные события и твоя спонтанная реакция на них составляют по кусочкам твой новый профиль.
Часто он потом заменяет собой твой старый.
Составлять своё второе «я» мне помогает особенность причуды, хранящая во мне кошмары и страхи всех, кого я подвергала её воздействию. Я настолько хорошо могу ощутить себя в чужом теле, что невольно заполняю пробелы в понимании самой себя чужими фрагментами личности. Мне кажется, за годы таких успешных интеграций, во мне не осталось ничего «своего». Я — это набор чьих-то фраз, чьих-то мыслей и чьего-то мнения.
Я никогда не сомневалась в своей способности притворяться. До сегодняшнего дня. Кажется, что кто-кто, а герои точно уловят мою фальшь. Ну не может такого быть, что никто из всей ебаной академии не увидит во мне того, чего не видят другие. Поэтому мне придётся контролировать каждое свое действие, каждое слово, сказанное кому-то, каждый ответ на уроке, каждое действие, совершенное на перерыве. Да даже то, как я ем. Одна лишь мысль об этом утомляет.
Когда я пыталась представить себя со стороны, в глазах будущих одноклассников, то часто видела себя выскочкой, внезапно решившей залутать диплом Кецубуцу на последнем году обучения. Или же какой-то совсем уж отчаявшейся дурой, решившей запрыгнуть в последний вагон, лишь бы учиться там, где попрестижнее.
Мисс Шутка встречает меня перед кабинетом, поправляет пальцами рубашку на моих плечах, говорит какие-то ободряющие фразы и улыбается. У меня в голове пустота, я не знаю, что должна чувствовать в этот момент. Героиня проводит меня в кабинет, держа ладонь у меня на спине. Она представляет меня всему классу, рассказывает, где и как меня подобрала и, собственно, зачем. Мой класс на удивление принимает меня положительно. Наверное, то, что меня за ручку привела сюда одна из старших преподавателей, всё же сыграло какую-то роль. Все ученики рассматривают меня с интересом, ни в чьём взгляде нет ни презрения, ни отвращения.
Интересно, изменятся ли их лица,
когдаесли меня покажут по новостям вместе с Даби и Мизу.
Иногда я люблю чужое внимание к себе. Но когда после звонка мою парту окружают ровесники с расспросами, то мне это не нравится. В их глазах я гений, вовремя привлекший внимание нужного человека к своему таланту. Должно быть, они понимают, что сдай я сейчас хоть дважды идеально их вступительные, то за это меня всё равно никто сразу на третий курс не взял бы. И мне всё еще ужасно хуево от той мысли, что Мисс Шутка обратила на меня внимание из-за проекта, собранного буквально за две ночи. Я даже не старалась, а профессиональная героиня, приёмная комиссия Кецубуцу, ебаный факультет поддержки, да и мои новые одноклассники считают мои нишевые навыки чем-то более, чем достойным.
Как они отреагируют, узнав, что я использую знания, полученные здесь чтобы собирать костюмы для злодеев?
Меня не мучает совесть, что из-за этого кто-то пострадает, но мне становится неприятно, когда я думаю о лице Мисс Шутке и о лицах родителей, когда им сообщат о том, что я нарушила целый свод законов.
Выглядеть небезразличной утомляет. Сложно в правильной пропорции смешивать в себе неловкость, взволнованность и дружелюбие. С последним вообще тяжелее всего — и переборщить плохо, и наоборот сделать тоже плохо. Я обычно выбираю позицию открытой для общения: я заговорю с вами, если вы подойдете ко мне, но сама навязываться и лезть первой не буду. Хотя, кажется, и в повседневной жизни я веду себя так же. Ну и ладно, хоть что-то естественное во мне будет.
Первая неделя кажется самой решающей: нужно произвести на всех ровно такое впечатление, которое мне и нужно. Приходится кропотливо подбирать каждое слово и жест, как в адрес учеников, так и в адрес учителей. Но у меня получается — к выходным у меня уже есть несколько контактов моих одноклассников, классрука и декана факультета поддержки. Всё идёт четко по моей схеме. Это не может не радовать. Придя домой, я позволяю себе устало завалиться в кресло, погружаясь в поток самокопания.
Итак, своим появлением здесь я привлекаю и без того слишком много внимания. Поэтому нужно не подпитывать это самое внимание и на практических занятиях вести себя чуть хуже, чем остальные. Со временем интерес ко мне иссякнет. Особенно если я буду таким средненьким учеником. Здесь рождается моё новое правило: не выёбываться. Отныне мой «потолок» возможностей в Кецубуцу — это моя ниша за его пределами. Поняли, да? Здесь, на уроках, я делаю какую-то хуйню на троечку, а потом возвращаюсь домой и хуярю для заказчиков Мизу полнейшую имбу. Никто из героев не должен знать мои истинные способности, как умственные, так и связанные с причудой.
Тут уже возникает другой вопрос. Как скоро мне надоест притворяться тупой?
На этом сложности не заканчиваются. У каждого мастера и творца есть свой почерк. Будь то особенная форма мазков кистей или же аккуратность пайки электроники. Это — отличительная черта, по которой меня могут задержать, в случае, если расследование по делу об изготовителях нелегальных устройств для усовершенствования причуд выйдет на меня. Но что мне мешает придумать себе два разных почерка?
Это оказалось проще, чем я изначально предполагала. Слишком хорошо я могу чувствовать себя не той, кто я есть, чтобы во время составления чертежей добавлять детали, которые не добавила бы истинная «я». Конечно, есть вероятность того, что профессиональной экспертизе будет похуй на то, как я старалась подделывать себя, но этот вопрос я никак не решу. По крайней мере, сейчас.
На выходные я запланировала моральный отдых. Выяснилось, что это необходимо, чтобы не сойти с ума. Я и так уже давно потеряла свою идентичность, а окончательно потерять «себя» не хотелось бы.
Но, как оказывается, понятие «морального отдыха» для меня нетривиально. Потому что когда Мизу пишет мне длиннющее сообщение о грядущей встрече, то я не испытываю раздражения или досады. Хотя, казалось бы, я планировала отдыхать от общения, а не быть вовлеченной в него.
Сидя за одним круглым столиком с Мизу и Даби, я не чувствую усталости. Мне не приходится следить за каждым своим произнесённым словом, а наблюдать за их реакцией на всё происходящее вокруг намного проще. Теруко выкладывают свой продуманный до мелочей план, в котором, по правде говоря, мы с Даби не особо-то и участвуем. Это какая-то ее личная миссия, а мы здесь так, для подстраховки, если вдруг что у нее пойдет не так. Я не знаю, как Даби вообще согласился на это, но, судя по его недовольному лицу, Мизу его мнения не спрашивала, как и моего.
— Как только он переключит музыку, я встану и уйду. Тогда и начинаем, — повторяет она уже примерно в десятый раз. Даби недовольно кривит губы и, закатывая глаза, отворачивает голову в сторону. Кому-кому, а ему повторять точно не нужно. Когда Three Days Grace перестают играть и вслед за ними включается какая-то из песен Nickelback, я невольно вздыхаю. Что ж, поехали. Залпом девушка допивает свой коктейль и встает из-за нашего столика, не сказав ни слова.
— Ты слишком сильно суетишься, Мираи, — флегматично отвечает Даби и делает глоток безалкогольного пива. Я поворачиваю лицо к нему навстречу и полностью игнорирую его замечание.
— Я просила не называть меня по фамилии, — перевожу тему, — как ты можешь пить эту дрянь? Абсолютно мерзотное же, — кивком указываю на его стакан, на что парень фыркает, так же не поворачиваясь в мою сторону.
— Предлагаешь что-то получше?
— Могу найти тысячи замен этой поеботине, — парирую я и показательно корчусь, глядя на него. Реально же на вкус сплошная горечь, фу.
— Как найдешь, так позовешь, — лениво отзывается он, делая еще один глоток.
— Только если ты выберешь более подходящее заведение для этого, — отвечаю я и взглядом пытаюсь найти Мизу в толпе.
— Договорились.
Теруко среди других людей выцепить непросто, ибо никаких отличительных черт она не имеет. Я вздыхаю, отставив свои тщетные попытки, и перевожу взгляд на Даби. О чём мы там только что говорили?
Музыка в клубе тяжело бьет по ушам и отдается резонансом в горле. Здесь нельзя курить, но я все равно чувствую витающий в воздухе химический аромат электронок. Вокруг меня сильно пахнет сладким чужим парфюмом и крепким алкоголем. Все разговоры на фоне чудесным образом выделяются в отдельный от музыки слой шума, из-за чего фокус внимания бесконечно переключается туда-сюда. Это начинает раздражать.
— Почему Мизу пьет так много? — нахмуриваюсь я, глядя на ее пустой стакан. — В прошлый раз она тоже постоянно повторяла коктейли за барной стойкой. Ты же раньше говорил, что под алкоголем причуды выходят из-под контроля. Разве ее аквакинез не нуждается в тонком и аккуратном использовании?
Даби в ответ неопределенно пожимает плечами, отставляя в сторону допитое пиво:
— Ее квирк высасывает из ее организма жидкость. Так она типа восполняет водный баланс.
— Водкой? — я скептически выгибаю левую бровь, глядя на парня. — Это же так не работает.
— Да я откуда знаю? Она говорила, что алкоголь помогает ей достигнуть полного контроля над собой. Сомнительно, конечно, но это её правда, — Даби тихо усмехается и откидывается назад на сиденье, — она постоянно болтает. О своей причуде, о себе, о чем-то там еще. Ты думаешь, я её слушаю? — я иронично хмыкаю и киваю, поджав губы. Как же знакомо.
Под столом я закидываю ногу на ногу, поправляя бордовое атласное платье. До сих пор не понимаю, нахуя Мизу просила меня так вырядиться, если они вдвоем все равно на фоне меня выглядят как два бомжа. Если бы я была одна, то я бы спокойно сейчас вписывалась в местную обстановку. Но вкупе со своими спутниками я выгляжу очень странно. Чувствую себя прям белой вороной.
Они еще оба так на меня посмотрели, когда мы встретились… ну блять, пусть в следующий раз изъясняются лучше, в чем мне идти.
Внезапно Даби начинает смотреть в определенную точку в толпе, и весь вид его тут же напрягается. Я инстинктивно оборачиваюсь, но не вижу ничего.
— Идем, — спокойно произносит парень и встает из-за стола, — всё-таки чувствую, что ее придется страховать.
— Где она? — глазами бегаю по толпе, хотя сама и не понимаю толком, что ищу.
— Хорош головой вертеть, вставай.
Он заносит руку, чтобы хлопнуть меня по оголенному плечу, но останавливается, и его лицо едва заметно искажается в приглушенном свете. Делает два шага в сторону и смотрит меня в ожидании. Я, мешкаясь, поднимаюсь со стула, придерживаясь за стол — внезапно мне почему-то понадобилось равновесие. По спине проходят мурашки, и мне приходится надеть на себя свою кожаную рубашку, что до сих пор висит на спинке моего стула. В ней я хотя бы чувствую себя менее… не такой, как Мизу или Даби. Она словно приглушает лоск моего вечернего платья. Класс, это мне сейчас и нужно.
Даби молча проходит вперед сквозь толпу, и я неуклюже следую за его спиной, наблюдая, как он спокойно расталкивает всех плечами в сторону, пока мне приходится всячески изгибаться, чтобы никого не касаться. Внезапно он останавливается, и я собираю все рефлексы в кулак, чтобы не врезаться в него.
— Пока забей, у неё все под контролем, — говорит парень, и мне приходится сильно напрячь слух, чтобы услышать его слова. Даби поворачивается ко мне лицом и окидывает взглядом, — мы будем стоять здесь. А то она чет далеко от нас отошла.
Мне впервые в жизни так душно. Воздух спрессовывается в плотную, тягучую массу. Толпа что-то кричит и подпрыгивает в такт музыке. И на данный момент я даже не замечаю того, что все эти люди выкрикивают слова моей любимой песни. Я пытаюсь сконцентрироваться на десятках чужих страхов вокруг себя, но, вопреки всему, всё, что я чувствую, так это то, как его до ужаса яркие голубые глаза в этой полутьме скользят по мне.
До конца не могу разобраться, жарко мне или холодно. Я чувствую, как по ногам проходит дрожь, как руки сами собой скрещиваются на груди, ища тепла. Кончики пальцев кажутся ледяными. Но когда я сжимаю руками кожу рубашки, то она липнет к мокрым ладоням. Разве люди потеют, когда им холодно?
Пытаюсь ментально нащупать причудой хоть что-то отдаленно напоминающее Мизу — хоть я никогда и не касалась ее кошмаров, но я все равно слабо умею различать ее сигнатуру — однако я впервые за всю жизнь не могу сосредоточиться на цели. Я не могу вообще ничего. Стоя в толпе людей, я не чувствую их, впервые их жизни не пытаются интерферироваться внутрь меня, их личности не стремятся смешаться с моей. И от этого прозрачного как белый шум спокойствия мне неспокойно.
Я не знаю, куда мне смотреть. Обвожу взглядом мелькающие головы, смотрю на нижний ярус здания, на стены, на яркие огни фонарей под потолком, но в конце все равно возвращаюсь к нему.
Даби стоит передо мной неподвижно. Кажется, что его не волнует ни музыка, ни мешающиеся танцующие тела вокруг (хотя, мешаемся скорее мы, поскольку выбиваемся из общего темпа). Он совсем немного выше меня, на нем старая темная фланелевая рубашка, одетая поверх черной водолазки. Его руки непривычно болтаются по швам, словно готовые в любой момент использовать причуду.
Он что-то говорит мне, заметно повысив голос, но всё, что я слышу — так это отдельные звуки из его слов, вырванные из общей картины шума. Делаю чересчур непонимающее лицо и одними лишь губами переспрашиваю: «что?» Даби в ответ лишь недовольно кривит губы и, на мгновение бросив взгляд в потолок, наклоняется ко мне и произносит в самое ухо:
— Мизу только что вышла через главный вход, — а после отстраняется, выпрямившись, но вместо двух шагов назад делает лишь один. Я хмурюсь и вопросительно смотрю на него в ответ.
— Нам тоже уходить?
Парень пожимает плечами в ответ:
— Она пока не просила уходить.
Удивленно вздёргиваю брови вверх. Ну нихуя себе, а что теперь делать, если ее тут нет?
Я чувствую себя слишком нелепо, чтобы задать этот вопрос вслух. Ну, он же должен будет сказать, что делать дальше, верно? Очевидно же. Но, глядя на то, как он продолжает молча стоять напротив меня и сверлить меня взглядом, вся очевидность ситуации куда-то испаряется.
Чувствую, как по спине пробегают мурашки. Несмотря на огромное скопление людей, всё равно какому-то сквозняку удается достать меня, это просто ужасно. Но как только я начинаю концентрироваться на этом ощущении, на том, какими ледяными кажутся собственные руки, то все больше я начинаю чувствовать не холод, а тепло, исходящее от тела около меня.
Это же эта, конвекция, да? Нет? Не совсем?
Самый ужасный момент наступает когда одежда на мне становится мерзкой и неприятной, из-за волнения и напряжения я начинаю чувствовать себя замотанной в наждачку. Дергаю рукой и переваливаю вес с одной ноги на другую, но становится только хуже. Я словно оголенный провод. Кажется, если я снова пошевелюсь, то ненароком задену Даби.
Он стал стоять ко мне ближе, или же он всегда был на этом месте?
Каждое мое движение — как нарастающая энтропия, как новая степень хаоса, привнесенная в изолированную систему. И я топлюсь в этом хаосе.
— Ты слишком сильно выделяешься, ты в курсе? — внезапно говорит он, и мне снова приходится выцеживать его слова из музыки и криков.
— Ты о чем? — не понимаю я. Смысл говорить это сейчас, если Мизу уже ушла и все, вроде как, закончилось.
Я этого не слышу, но вижу, как он вздыхает:
— Да брось, — протягивает парень и усмехается, — то, как ты выглядишь. Чтобы не бросаться в глаза, тебе нужно было прийти, не знаю, в батиных шмотках, например.
— Так вы сами же сказали выглядеть подобающе, — не понимаю претензии, — а че еще надо было надевать в клуб?
— Ну бошку-то надо хоть немного врубать. Ты в этом платье слишком сильно привлекаешь чужое внимание.
Мною охватывает раздражение. Его вечные придирки ко мне выводят из себя. Ладно бы он их еще аргументировал как-то, но его то лицо моё не устраивает, то платье. И нахуя это говорить мне? Чего он добивается, я не понимаю.
— Я чет нихуя не поняла, тебе не нравится, что кто-то выглядит немного лучше тебя в этом помойнике, или что это блять? — огрызаюсь я, чтобы скрыть подступающий ком к горлу.
— Я похож на того, кого волнует то, как он выглядит? — парень саркастично фыркает и устало прикрывает глаза.
— Но тебя же почему-то ебет то, как выгляжу я.
В песне начинается последний припев. Даби прислушивается, и на его лице появляется тень раздражения. В тот момент я не придаю этому значения, поскольку я слишком возмущена его словами.
Весь дискомфорт во мне словно доходит пика. Всепоглощающая детская обида встает на передний план, гложущий ком в горле заебывает до смерти, и я ненавижу себя за то, что я не могу оторвать взгляда от его бирюзовых глаз, пока готовлю в голове длиннющую тираду о том, как же сильно меня заебало в этом мире примерно всё.
Но слова застревают глубоко в горле, когда я чувствую на плече чужую руку. Инстинкты срабатывают быстрее здравого смысла, поэтому я заношу предплечье с активированной причудой, но меня быстро перехватывают за запястье.
— Тихо ты, — Мизу хмурится, пристально рассматривает моё лицо, — че у вас тут происходит? — девушка обводит нас взглядом и задерживается на Даби. Он же усмехается над моей реакцией. — Я нашла его, — после недолгой паузы коротко отрезает она, — завтра поеду.
— Завтра? Ты ебнулась? — парень скрещивает руки на груди и презрительно смотрит на Теруко.
— Тебя это не касается, как я уже говорила, — Мизу снова переводит взгляд на меня. — Пойдем? Он нам с тобой больше не нужен, — тянет меня за запястье, которое до сих пор держит своими тонкими пальцами.
Только сейчас у меня получается полноценно выдохнуть. Это всё как-то слишком сумбурно. И это я еще в их диалог вникать не стала. Не успеваю опомниться, как меня уже тащат через всё помещение к двери женского туалета. Внутри никого кроме нас нет. Мизу кидается к раковинам, поворачивая скрипящие вентили, и начинает жадно пить воду. Мне становится ее почти что жаль, когда она подставляет лицо под ледяную струю жидкости.
Хотела бы я сделать так же пару минут назад, да тушь с консиллером потекли бы.
— Бля, я короче смотрела дораму с зомби, и там зараженные люди так же воду хлестали.
— Блять, Юмэ, закрой ебало.
Я довольно улыбаюсь и подхожу к ней, облокачиваясь на каменную стойку. Довольно, потому что Даби мне не спиздел, и жажда на самом деле является ее слабостью.
— Всё норм? — это только что была попытка выглядеть не безразличной напарницей.
Мизу не отвечает. Она устало ставит руки на раковину и опускает голову вниз. Девушка стоит так еще какое-то время, а я не спешу ее торопить.
— Слышишь? — тихо кивает она в сторону двери. — Играют The Killers. Это моя любимая песня у них.
Прислушиваюсь к глухим ударам басов за стеной и киваю самой себе. Кажется, у меня немного ранее не было времени подумать о том, что это и моя любимая песня у этой группы тоже.
Выходим из клуба мы так же вдвоем. Я чувствую себя до невозможности хорошо, впервые вдыхая чистый воздух за последние два часа. Мизу, болтающая о чем-то своем под боком, уже давно является чем-то обыденным. Кажется, она спрашивает про первую учебную неделю в Кецубуцу. Кажется, я даже отвечаю что-то в ответ.
Пока мы спускаемся в метро, я думаю о том, чтобы попросить ее помочь с тренировками причуды, но я внезапно теряюсь — уверенности во мне как будто бы ноль на данный момент. Я слишком опустошена, и желания саморазвиваться у меня сейчас нет. Но Мизу сама замечает то, как я витаю в собственных мыслях.
— Говори.
— Не хочешь помочь мне с причудой?
— Хочу.
Я поднимаю на нее взгляд. Она произносит это так безразлично, что мне уже как будто бы похуй на эти все тренировки блять, ничего мне от нее не надо, всё. Мизу, ты премерзкое создание.
Но стоит мне об этом подумать, как мне тут же становится ее жаль за свою клевету, поскольку саму Мизу же блять я игнорирую постоянно, уже молчу о том, что я ее даже не слушаю почти никогда. И вот эта вот бессмысленно из ниоткуда взявшаяся лицемерная жалость разъедает мне нутро. Юмэ, ты премерзкое создание.
— Я напишу тогда тебе позже, идет?
— Идет.
Ей нужно ехать в другую сторону, и на прощанье она не говорит ни слова. Я же сажусь в свой вагон и свободно откидываю голову назад на сиденье. Боже, неужели через каких-то сорок минут я буду дома…
— Мираи-чан, это ты? — где-то совсем рядом слышится чей-то высокий женский голос, и я в недоумении открываю глаза. Предо мной возвышается молодая девушка, одетая в легкий кардиган, с обычной бежевой сумочкой в руках. Но ее серебристые глаза, скрытые за очками, и эти белоснежные волосы, в которых я отмечаю не замеченные ранее красные вкрапления, тут же всплывают в моей памяти.
Это мамина коллега по работе, которая совсем недавно забегала к нам в гости на чай.
И она застает меня в тот момент, когда я еду после недокриминального вечера в клубе в вечернем бордовом платье и высоких готических черных ботинках на шнуровке. Сука. Надеюсь, макияж не сильно смазан, чтобы нельзя было подумать ни о чем… ни о чем лишнем.
— Да, я… здравствуйте, — я смущенно улыбаюсь. Смотреть на женщину снизу вверх было странно, но резко подскочить с места было бы еще страннее.
— Ты выглядишь… классно, — она так же сдержанно улыбается мне. Не то, чтобы мне было не похуй на то, что она расскажет там моей матери о том, в каком я виде шарахаюсь по ночам — я более чем уверена, что они с папой в курсе, просто молчат — но сама ситуация, когда я практически одновременно сталкиваюсь со знакомыми из своих двух разных реальностей, сводит меня с ума.
— Благодарю, — я коротко киваю ей.
— У тебя всё хорошо? — она вопросительно склоняет голову набок, почти в жалобном жесте, а я пожимаю плечами.
— Да. Еду домой вот, как раз, — но выражение ее лица не меняется, поэтому я вынуждена насочинять еще кучу бреда сверху, чтобы этот мой образ не отобразился в ее памяти, — вы не волнуйтесь, все в порядке. Я еду с концерта, мои родители в курсе, — делаю максимально непринужденное лицо.
Женщина, кажется, немного расслабляется после этих слов, но ясное дело, что до конца она мне не верит.
— Ну и хорошо. А мне как раз нужно было отдать тетради твоей маме, я… если ты не возражаешь…
— Нет, всё в порядке.
— Хорошо, — она быстрыми робкими движениями открывает сумку и вытаскивает оттуда стопку тетрадей. — передашь ей, пожалуйста?
— Без проблем. Только не говорите, что ради этого вы ехали к нам в такое позднее время, — я коротко смеюсь, и мамина коллега смеется в ответ. Всё внезапно вокруг стало таким обычным.
— Нет, что ты, мне просто по пути, — по громкой связи объявляют следующую станцию, и девушка в очередной раз улыбается мне. — Это моя остановка, я пойду. Еще раз спасибо, Мираи-чан. До встречи! — она слегка машет мне ладонью, и я делаю неопределенный жест рукой в ответ.
— Доброй Вам ночи, э… — я запинаюсь, совершенно забыв ее имя, и неловко смотрю на неё всё так же снизу вверх.
— Фуюмэ. Тодороки Фуюмэ.
Я не могу смотреть на это,
Это чувство убивает меня
И полностью завладевает мной.
The Killers — Mr. Brightside