Драббл. Женя/Витя, 2018 год

      Москва, 2018-й год…       Зима в этом году началась ещё в середине ноября — улицы были укрыты белоснежным одеялом; то и дело можно было заметить детвору, лепившую снеговиков; или же родителей, ведущих своих чад за руку с санками наперевес, чтобы скатиться с горки под весёлый хохот. Детство — пора шалостей, чудес и какого-то поистине неповторимого трепета от осознания, что мама с папой рядом, что деревья — высокие и могучие, что проблем никаких нет. Беззаботность и счастье, разделяемое напополам с мультфильмами, играми во дворе со сверстниками и конфетами, распиханными по карманам, которыми тебя угощают все вокруг.       Стоя на крыльце кафе, Женя курил и, наблюдая за входом в парк через дорогу, сам не понял, как завис в своих собственных воспоминаниях. Тупая боль в районе сердца снова напомнила о себе — боль, которую нельзя было описать словами, можно было только прочувствовать, хотя в его кругу не было тех, кто мог бы понять. Пчёлкин и сам о подобном привык не распространяться, ведь, на первый взгляд, всё у него в жизни было хорошо: была любящая мама, которая всё детство Жени пыталась обогреть его любовью как будто за двоих, изо всех сил надеясь компенсировать отсутствие родного отца; потом появился отчим, который принял и маму, и Женю, относясь к пасынку так, будто тот был его плотью и кровью — дядя Вова.       Женя, в тот момент ещё ходящий в детский сад и, как говорили многие, «пешком под стол», был достаточно сообразительным малым, чтобы понимать: перед ним не родной папка. Его родной отец находился здесь, в Москве, за несколько сотен километров, строя свою новую семью, с другой женой и ребёнком, который… заменил Виктору Пчёлкину первенца? На этот вопрос парень не мог дать прямого ответа, хотя мог ответить за себя: отчим отца заменить ему не смог.       Положа руку на сердце, спорить бесполезно — у них было немало моментов. Дядя Вова научил его плавать, он же и в секцию его пристроил, когда повзрослевший Женька впервые пришёл домой с разбитой губой со школы. С придурками какими-то, чьих имён даже не вспомнит теперь, подрался — мать тогда охала и ахала, обрабатывая ранку; причитала, что это уму непостижимо, хотела к классухе бежать, а отчим её успокоил и сказал, что берёт воспитание в свои руки. Больше Женьку ни один хулиган побить не смог — и ему надо было бы радоваться, что в его жизни есть такой отчим, но радость всегда соседствовала с болью, заставляя глотать тугой комок обиды, когда Пчёлкин видел, как в его окружении отцы друзей приходят на родительские собрания, забирают со школы, поздравляют с днями рождения, устраивают праздники, проводят выходные, ездят вместе на рыбалку или ещё куда…       Дядя Вова, конечно же, пытался тоже компенсировать. Был рядом в трудные моменты, поддерживал морально и финансово, когда наступил период трудной адаптации подросткового возраста, а вместе с тем — первой серьёзной влюблённости, обернувшейся разочарованием. Твердил о том, что время вылечит, что будет у него миллион девчонок, что в принципе, первое чувство почти что всегда заканчивается ничем, но ставить крест на себе из-за неудачи не стоит. А Женя кивал, соглашаясь, пока поезд увозил ту, в чьи синие глаза он не на шутку влюбился, на другой конец света — навстречу совсем другой жизни…       С той поры прошло уже почти семь лет — Жене давно не пятнадцать, целых двадцать два по паспорту! Вымахал, возмужал, встал на ноги. Школьные будни остались позади, как и университетская жизнь, промчавшаяся мимо. Женя получил образование, встретил девушку и построил с ней отношения, дожившие до предложения руки и сердца — и получил твёрдое, заветное согласие. Буквально на прошлых выходных, приводя Нину в дом, чтобы познакомить с родителями, Женя представил свою мать, а потом глянул на отчима и на секунду замешкался. Слово «папа» так ни разу и не срывалось с него в присутствии мужчины, всё как-то «Вова», «дядя Вова», но Гордеев был мужчиной понятливым и сгладил неловкую паузу.       — Владимир, отчим Жени, очень приятно, — он протянул руку Нине, и та ответила, вложив свою ладонь, на долю секунды бросив взгляд в сторону возлюбленного. — Ниночка, проходите, присаживайтесь, мы с Катей вас очень ждали. Наконец-то Женька нас познакомил.       Женя, чего греха таить, волновался из-за этого знакомства, переживал. Он с Ниной только однажды говорил о своей семье — и хоть она знала, что у Жени родители давным-давно развелись, но всё же Пчёлкин никак не мог отделаться от мысли, что это может как-то повлиять на их отношения. Глупо, может, так рассуждать, но отсутствие родного отца всё же сказывалось на нём, хоть сиротой он и не был.       Мать с дядь Вовой тем же вечером заверили, что Нина им понравилась. Екатерина так и вовсе, глядя на свою будущую невестку, не переставала светиться, радуясь за сына — в её душе был страх, что Женя, повзрослев, замкнётся окончательно и в принципе закроет для себя тему любовных отношений, превратившись в такого же ловеласа, каким Катя знала его отца — Виктора Пчёлкина. Хотя, как показывает практика, такая тактика всё равно не отрицает наличие той самой любви, ради которой можно будет распрощаться с образом заядлого бабника. И пусть Катя не стала в своё время для Вити той самой любовью, но у неё больше не болело сердце — в своём втором браке женщина была искренне счастлива.       Затягиваясь в очередной раз сигаретой, Женя никак не мог угомонить собственное сердце, не на шутку разбушевавшееся перед предстоящей встречей с человеком, чью фамилию он носит на протяжении всей своей жизни. Но вот, в тот момент, когда чёрный «Мерседес» с тоннированными стёклами тормозит неподалёку, становится понятно, что бежать уже некуда и Жене понадобится вся его выдержка, чтобы пережить непростой разговор.       Виктор Пчёлкин, покинув водительское сидение, уверенной походкой прошествовал к крыльцу — Женя, уже успев избавиться от сигареты, выдыхает последнюю порцию сизого дыма в воздух, наблюдая за его движениями. Чёрное пальто сидит, как влитое, в тон к таким же чёрным брюкам; пшеничные волосы, почти такого же оттенка, как у самого Жени, имеют весомое отличие на висках, где седина уже едва заметно успела их коснуться; строгие черты лица, на котором едва ли прослеживается радостная улыбка, напрочь не похожая на ту, которую Женька видел в соцсетях, листая время от времени страницу младшей сестры. Пчёлкина Вера Викторовна, появившаяся на свет спустя два с небольшим года после Женьки, могла похвастаться тем, что в её жизни есть родной любящий папка, который ради своей принцессы готов звезду с неба достать и не поморщиться.       Женя звёзд с неба не просил, но если бы его спросили, чувствовал ли себя обделённым той самой отцовской любовью, заботой и вниманием — он бы ответил «да».       Беда была в том, что Виктор Павлович Пчёлкин его никогда об этом не спрашивал.       — Дымишь? — парень ловит на себе его взгляд одновременно с тем, как вопрос долетает до ушей. Виктор губы поджимает, не до конца одобряя пагубную привычку сына, а сам Женя на секунду замирает, пересекаясь взором с глазами, которые ежедневно видит в зеркале, глядя на своё собственное отражение.       — И тебе привет, — язык колется от слова «папа», которое Женя зажевал, не выговорив. — Дымлю, — скрываться нет смысла, поэтому показывает на полупустую пачку в руке, которая явно обеднеет ещё на сигарету после встречи.       — Что-то случилось, что так резко позвонил и попросил встретиться?       Женя ловит себя на мысли, что, стоя напротив, даже не предлагает зайти в кафе. Ему уже всё равно на мороз снаружи, кусающий за щёки и костяшки рук, — внутри мороза гораздо больше. И это ощущение пугает.       Колет и режет, кромсая на части…       — Случилось, — Женя втягивает носом воздух и проговаривает на выдохе, как констатацию факта, о котором всё же следовало бы сообщить человеку, чью фамилию он носит с момента появления на этот свет: — Я женюсь.       На несколько секунд между ними западает звенящая тишина, и в моменте Жене страшно увидеть равнодушие на лице Вити. Пчёлкин-старший, для которого подобное известие стало ярчайшей неожиданностью, не сразу находит в себе необходимые слова для ответа, глядя на отпрыска так, будто тот сейчас нелепо пошутил.       — Женишься? — переспрашивает, надеясь услышать, что ему послышалось, но нет. Женя кивает. — И кто она?       — Мы встречаемся уже больше года, — и за всё это время Витя не то, что ни разу не видел, он, в отличие от Кати и дяди Вовы, даже не слышал об избраннице своего сына.       Женя, может, и раньше бы рассказал, да всё как-то случая подходящего не было. Ну, как и всегда: то у Виктора Павловича работы полно — «по самые гланды», ага; то он с Верой возился, которая, повзрослев, стала больше привлекать внимание отца своими ухажёрами, не дающими прохода и увеличивающимися в геометрической прогрессии; то с женой своей время проводил, потому что, даже спустя столько лет брака, души не чаял в Алёнке. Неудобно было Жене идиллию нарушать; он не маленький мальчик уже, понимает, что к чему — да только память подбрасывает колючее воспоминание.       Ему лет двенадцать тогда, кажись, было — лето в самом разгаре, а у Женьки в голове не отдых, а предстоящие соревнования в секции. Он их так ждал, буквально грезил заветным днём своего боя, но не только из-за желанной победы, в которую свято верил. Женя знал, что папа обязательно приедет посмотреть на него — мама, стоило попросить, согласилась позвонить и попросить приехать. Мальчишка лично слышал по телефону заветное и крепкое «обещаю, приеду» — и мысленно уже не оставил своему сопернику на ринге ни единого шанса. При папке в грязь лицом Женя точно не ударит; он ещё будет им гордиться…       Женя до сих пор помнит то отчаянное ожидание, когда он бегал глазами по залу, надеясь отыскать родного отца среди толпы родителей, друзей и родственников, пришедших к своим спортсменам, чтобы поддержать. Так и не нашёл — зато самого Женю нашёл тренер и погнал готовиться, а затем — выпустил в бой.       На ринге Пчёлкин-младший одержал победу, конечно же, но вкус её навсегда смешался с горьким разочарованием, когда, уже отыскав маму в толпе после соревнования, невольно стал свидетелем одного неприятного разговора.       — Знаешь, Вить, можно было как-то и предупредить, он тебя ждал до последнего, — Катя, стоя лицом к окну, не замечала всё ещё сына, поэтому тон её голоса был более резким. — Очень удобно прикрываться одним ребёнком, чтобы оправдать своё неучастие в жизни другого.       Женя на миг прислушался, сощурив взгляд, не до конца понимая, что произошло. Однако, его сознание уже отчётливо зафиксировало, что папа не приедет, а значит, вся его надежда на то, что в этот день Виктор Пчёлкин будет им гордиться — пустая и бессмысленная. Рядом с мамой стоит дедушка — и по тому, как он хмыкает, улавливая слова бывшего зятя из динамика телефона дочки, становится понятно, что Яхонтов не испытывает ни малейшей капли смягчения ввиду явно имеющейся причины отсутствия.       — Ты сам не хочешь его поздравить? — мама вопрос очередной задаёт и не сдерживает хриплый смешок. — Понятно, в общем, передам. Пока, — и, стоит ей оборвать телефонный разговор, как дедушка вставляет свои пять копеек:       — Лично я не удивлён, что этот придурок не приехал. Он всегда был ненадёжным.       — Папа, пожалуйста, хватит.       — Действительно. Хватит жить иллюзией, что ему не плевать на своего собственного сына, которого ты родила — он ясно дал понять, что его интересует только дочка, а на Женю ему плевать.       — Что? — в этот самый момент, не выдержав, Женя голос подаёт и мать с дедом моментально оборачиваются с такими лицами, словно их застали на месте преступления.       Кажется, желая в очередной раз указать дочери на её прошлые ошибки, Ярослав Дмитриевич вовсе не рассчитывал на то, что внук окажется свидетелем сего разговора, но теперь отматывать назад было уже поздно.       — Сынок, — Катя в голосе смягчается, подходя к Жене ближе, чтобы коснуться плеча, но Пчёлкин-младший сейчас не настроен на ласку матери.       — Он не приедет? — и в этих трёх словах скапливается вся та обида, которая мигом затапливает детское сердце, заставляя почувствовать себя ненужным. Неважным. Не стоящим. Как же так? Он же обещал, он же должен был быть здесь, рядом…       Катя виновато отводит взгляд в сторону и спустя пару секунд отвечает:       — Он очень хотел приехать, правда, но Вера — твоя сестра — заболела, у неё ветрянка, поэтому ему пришлось остаться… Жень, — но Женя уже не слушает, разворачиваясь и уходя прочь.       Последнее, что вылавливает его разум средь шума толпы — это недовольное и короткое «спасибо, папа, очень вовремя», звучащее с явным сарказмом.       Жене все эти годы хотелось просто почувствовать себя ребёнком, которого любят. Да, мама и отчим души в нём не чаяли; да, баловали его, Женька ни в чём не знал отказа или нужды, будь то вещи, игрушки в детстве или развлечения с друзьями, на которые требовались карманные деньги. Они его любили, Женя это знал, но ему так хотелось быть любимым родным отцом, а не чужим.       И сейчас, стоя напротив, глядя в те самые глаза, которые сам и унаследовал, пропитанные горечью, Жене было больно осознавать, что этого никогда не будет. Он никогда не станет для него таким же любимым и желанным ребёнком, потому что Виктор Пчёлкин не задумывал и не мечтал о его появлении на этом свете! Он и с матерью-то поженился так, чтоб убежать от самого себя, а теперь, на протяжении всей Жениной жизни, строит из себя периодически «воскресного папу», откупаясь деньгами или дорогими подарками, получая которые через маму, Женя не чувствовал ни капли тепла.       — А не рано? — этот вопрос из размышлений выталкивает, заставляя снова вернуться к реальности. — Тебе всего двадцать два, вся жизнь впереди — зачем спешить?       — Намекаешь, что через год с небольшим развестись могу? — эти слова как-то сами с языка срываются, Женя ничего с этим поделать не может.       Витя губы поджимает снова, улавливая камень, который этой фразой в его огород бросили сейчас.       — Я предостеречь тебя хочу, всего-то, — Вите, с высоты прожитых лет, кажется, что судить проще о правильности тех или иных поступков. У него, можно сказать, свой опыт и свои последствия, которые он разгребает по сей день и в эту самую минуту, но только для Жени его слова подобно лезвию, окончательно вскрывающему детскую обиду и рану.       — А ты типа считаешь, что право на это имеешь? — смешок. Горький и короткий. Женя взгляд вниз переводит, чтобы не смотреть на того, кто когда-то был в его понимании близким, но теперь — как же, блять, больно — стал чужим.       — Поясни.       — Да тут и пояснять нечего, всё понятно давным-давно…       — Кому понятно?       — Да мне, блять, понятно, — Женя снова взгляд поднимает, встречаясь глазами с родителем. — Нахрен я вообще тебя позвал, сам не пойму, надеялся, как слепой дурак, а ты и тут всё загадить горазд оказался.       — Жень, я просто хотел сказать, что девушки нынче разные, и далеко не все из них порядочные.       — А ты одну непорядочную уже знаешь, она тебя у беременной жены увела, и что дальше? — эта фраза моментально заставляет голубые глаза напротив сделаться на оттенок темнее. Любому другому Витя Пчёлкин за малейшее грубое упоминание о жене или, упаси Боже, дочери, шею бы собственноручно свернул, а потом сказал бы, что так и было; но перед ним сейчас не «любой», а сын.       Сын, перед которым Виктор Пчёлкин, как бы он ни пытался убежать от самого себя, виноват во многом. Поэтому достаётся лишь холодной фразой с предупреждением:       — Следи за языком.       — Ты не ответил, — Жене больно, и эта боль выплёскивается наружу впервые за двадцать два грёбаных года. Имеет право?.. — Реально думаешь, что можешь учить меня жизни? Поздно, Виктор Палыч, мальчик вырос! — голос повышает, с коротким смешком, и затем добавляет: — Знаешь, раньше надо было учить, когда я ждал и надеялся, идиот, что ты хотя бы немного уделишь мне своего драгоценного времени и внимания, а вместо этого, что? Всё лучшее — Вере, а мне — материна лапша на уши о том, как ты меня любишь и скучаешь!       — Женя.       — И вот не надо только рассказывать мне, что у вас сложные отношения были, развод, хуёт, и тому подобное! Просто скажи мне, в чём конкретно я виноват и почему тебя не было рядом все эти годы? — Женя уже не пытается кричать, не пытается привлечь внимание прохожих, которые, став случайными свидетелями выяснения отношений между двумя разными, но так похожими друг на друга внешне людьми, боязно косились, побаиваясь драки.       В моменте Жене хочется впервые в жизни услышать отцовское «прости» — пусть оно и не залатает всех ран, но оно для него жизненно-важное; почти как воздух необходимое, чтобы просто не растерять остатки уважения к человеку, чей образ будет всегда всплывать в памяти, когда кто-то будет обращаться по имени и отчеству.       «Неужели ты совсем ни о чём не жалеешь, папа?..»       Но Витя Пчёлкин молчит, и каждая секунда этого молчания всё больше закапывает Женю, вынуждая опять жить в ожидании.       Тонкая струна терпения рвётся резко, больно разбивая остатки розовых очков, которые Женя, оказывается, всё ещё продолжал носить при себе.

***

      Он проснулся посреди ночи в холодном поту — сердце гулко билось в груди, и каждый удар Женя ощущал так, будто оно вот-вот остановится. Неведомая и незнакомая прежде, волна резкого страха, смешанного с грустью, накатила на него, заставив вздрогнуть. А на соседней подушке тёплое и податливое тело перевернулось набок, в следующее мгновение коснувшись рукой его спины.       — Ты чего вскочил? — сонный голос Нины, а затем — ритмичное поглаживание по позвоночнику немного помогло прийти в себя, хотя в моменте Жене кажется, будто он медленно, но верно сошёл с ума.       «Папа» — вертится в голове у двадцатидвухлетнего мужчины, который в этот момент словно снова становится тем ребёнком, не понимающим главной несправедливости мира, где его близкого и родного человека нет рядом.       — Жень? — Нина напрягается, привставая на кровати, чтобы посмотреть на своего молодого человека, который только на днях сделал ей предложение. — Что с тобой? Ты весь дрожишь.       — А? — Пчёлкин переводит на неё взгляд, не расслышав вопрос наверняка. Затем мотает головой. — Так, кошмар приснился… не заморачивайся.       — Точно всё хорошо? — с недоверием переспрашивает, явно волнуясь. И Женя, дабы успокоить, ладошку прижимает к губам, оставляя невидимый след на тыльной стороне.       …Снег продолжал сыпать с неба, заставляя Москву утопать в сугробах. Женя шёл по расчищенной алее, направляясь на место встречи с человеком, который — в глубине души хотелось верить — в каком-то смысле ждал его появления.       Опустив на землю две гвоздики, парень задержался взглядом на памятнике — внимание привлёк тот самый немного лукавый взор глаз, переданных ему по наследству. С немногих фотографий, оставшихся у матери, Женя знал, что цвет у них был один на двоих.       А вот вживую его почти что не запомнил.       Жене было меньше четырёх, когда Виктора Пчёлкина убили несколькими выстрелами в упор. С той поры прошло уже почти восемнадцать лет, и единственное, что осталось в памяти — эфемерное ощущение тёплой руки и голоса, который он, как ему казалось, сам себе придумал, изредка разговаривая с ним в своей голове.       Сегодня этот голос ему приснился.       — Привет, пап, — Женя не знал, точно ли вслух произнёс эти слова, но мысленно он окрестил начало именно так. — Вот он я, твой сын…