Эпилог. 2016 год

      Июль, 2016 год

«Дорогая Верочка!

Если письмо попало тебе в руки, это означает только две вещи: тебе сегодня исполнилось восемнадцать лет и я уже давно мертва. Мне бы очень хотелось сейчас посмотреть в твои глаза — такие же голубые, как и у нас с твоим папой; увидеть заразительную улыбку и потрепать по светлым волосам, в которых переливается солнце.

Извини, что поздравляю тебя с совершеннолетием вот так — обычной бумагой, которой уже исполнилось много лет, но иначе я не могу. Вернее, не смогла тогда, сдавшись под натиском жизненных обстоятельств. Ты, наверное, ненавидишь меня за то, что я оставила тебя, ушла, никому ничего не сказав. Но в тот момент, других путей не существовало — либо продолжать жить с неимоверной болью в душе, делая, тем самым, хуже только тебе, либо же — скрыться из реальности, чтобы перестать мучаться.

Знаешь, наша история с Витей — твоим папой, не была удачной и уж точно не могла закончиться счастливо — это не наш случай, ведь мы заведомо были обречены на провал. Но, даже невзирая на это, мы, наплевав на всех, всё равно решили попробовать. И, наверное, хорошо, что решились — ведь по итогу у нас родилась ты. Витя сразу предложил назвать тебя Верой. Ведь как можно жить без Веры?

Вот и я жила той самой Верой. Верой в то, что когда-то всё точно станет лучше — завтра, послезавтра, через пару лет — неважно, но точно полегчает. Увы, твой папа был не тем человеком, с которым можно было рассчитывать на спокойные будни. Нет, Витя был замечательным мужем и отцом, не чаял в нас души, любил больше всех на свете, просто его работа, связанная не с самыми достойными вещами, затмевала всё хорошее, что могло бы быть. И когда его не стало, у меня как будто отняли частичку души, не сказав при этом, как жить дальше.

Я, честно, пыталась. Старалась изо всех сил держаться, потому что понимала, что ты с каждым днём растёшь и требуешь моего присутствия рядом с тобой все больше. Но, как бы сильно я ни старалась, внутри становилось только хуже — дни превратились в один сплошной серый поток, где я просыпалась с мыслью о том, чтобы это существование побыстрее кончилось.

Я ловила себя на том, что перестала чувствовать радость даже тогда, когда ты тянула ко мне свои маленькие ручки, улыбалась, пыталась что-то сказать на своём детском языке, а я… а я просто смотрела на тебя и понимала, что, хоть и должна быть счастливой даже просто от того факта, что у меня есть ты, но не могла.

И от этого становилось только хуже.

Потому что ты, на самом деле — самое светлое, что было в моей жизни.

И я боялась, что, однажды, ты начнёшь чувствовать эту пустоту так же, как чувствовала её я. Боялась стать для тебя не мамой, а тенью, рядом с которой ты будешь расти, не понимая, почему она не может обнять тебя так, как это делает любой нормальный родитель.

Прости меня за это. Прости за то, что я оказалась гораздо слабее, чем думала. За то, что выбрала путь, который оставит тебе боль и кучу вопросов, на которые ты, возможно, будешь искать ответ ещё очень долго.

Я не прошу понять меня сразу, как и не прошу оправдать. Я только надеюсь, что, однажды, спустя годы, ты сможешь взглянуть на эту ситуацию чуть иначе и, может быть, найдёшь в себе силы не ненавидеть меня.

Живи так, как у меня однажды не получилось: смейся, люби, ошибайся, но никогда не сдавайся перед болью, какой бы невыносимой та ни казалась. И, пожалуйста, не повторяй моих ошибок, ведь ты в сто раз сильнее и мудрее.

Где-то глубоко внутри, мне хочется верить, что частичка меня всё же останется рядом с тобой — не той, сломленной и потерянной, а той, которая когда-то, очень давно, искренне улыбалась и верила, что счастье возможно.

Я тебя очень сильно люблю, моя дорогая доченька, и всегда любила.

Твоя мама, Алёна.»

      Именно с этой бумажкой, которая, смявшись, была зажата в кулак, Вера и открыла утром глаза, жмурясь от света, пробивающегося сквозь приоткрытые шторы. Часы показывали почти девять утра, а на улице, по всей видимости, шёл дождь — капли стучали по подоконнику так сильно, что голова начинала болеть ещё больше. Оно-то и неудивительно, учитывая, сколько за вчерашний вечер она влила в себя алкогольных напитков — при условии, что раньше ограничивалась лишь бокалом шампанского или красного полусладкого.       Вера Викторовна, до наступления своих законных восемнадцати лет, была девушкой скромной и, можно сказать, даже слегка зажатой: со школы шла домой — сразу садиться за уроки, ведь учиться на «отлично» — задача не из лёгких; с подругами встречалась только по выходным, и то — строго до девяти вечера, вовсе не потому, что ей кто-то запрещал задерживаться на подольше — наоборот, дядя Миша всегда настаивал, что ей надо почаще куда-то выбираться, а потому, что такое решение Вера приняла самостоятельно; ко всему добавлялось резко негативное отношение к различного рода громким вечеринкам, сигаретам и всему прочему, что, по мнению Пчёлкиной, девушек не красило, — за это Глеб — надоедливый старший двоюродный брат, уже давно прозвал её занудой.       Казалось бы, ну напилась девчонка впервые в жизни, достойно отметив своё совершеннолетие с подругами, что в этом такого страшного? Вечерний загул, который она вряд ли однажды повторит, уж точно не сумеет лишить её стипендии в университете и звания лучшей студентки их потока.       Но Вера просто не знала, как иначе можно заглушить ту боль, которая возникла у неё внутри в тот злополучный день, а именно — девятого июля.       Рано утром её, по обычаю, поздравил дядя Миша, подарив подарок раньше всех, ещё перед уходом на работу; затем праздничные слова прозвучали от тёти Леры, а после — от Глеба, который, как и обычно, спал до победного, аргументируя тем, что у него, вообще-то, заслуженные каникулы. «Можно подумать, что в учебное время ты просыпаешься и бежишь, сломя голову, к первой паре», — пробурчала Вера, обнимая брата в ответ и принимая из его рук небольшой картонный пакет, в котором она позже обнаружит одну из самых последних моделей смарт-часов, которые так давно хотела. Пчёлкина не привыкла просить что-то конкретное в качестве подарков, но Говоров, зная, что Вера хочет именно этот современный гаджет, не мог ей в этом отказать и подарить на совершеннолетие, которое бывает, между прочим, только раз в жизни, какой-то банальный сертификат на услуги в каком-нибудь крутом салоне красоты в центре города, который его сестре-заучке сто лет в обед не сдался.       Вера была уверена, что ничего не сможет растрогать её сильнее, чем поздравления от подруг, которые заявились к ней домой около девяти утра с огромным тортом и связкой шариков; именно селфи с ними она и выложила к себе в «Instagram», оставив внизу простую подпись «Happy Birthday to me». Пчёлкина особо социальные сети не вела, выставляя редкие фотографии к себе на страницу, даже и не заходила на свой профиль каждый день, но один из комментариев, оставленный под её последней фотографией, заставил тут же кликнуть на уведомление, а сердце зайтись в бешеном ритме.       pchelkin_96: «С Днём Рождения».       И всё. Сухо, без эмоций, звонков и каких-то отдельных пожеланий. Вера долго всматривалась в эти три простых слова, которые, в чём она не сомневалась, парень написал, чтобы не казаться чересчур чёрствым и грубым со стороны; ну, либо потому, что его мать в очередной раз прочитала ему целую лекцию о нормах поведения и сказала, что со своей младшей сестрой он мог бы вести себя куда более приветливее.       v_v_pchelkina: «Спасибо».       Пчёлкина не сомневалась, что Женя на это никак не отреагировал, увидев на экране смартфона ответ на поздравления. Хотя, чему тут удивляться? За все годы их жизни, они виделись-то всего один раз, и то — в глубоком детстве, когда ей было шесть, а брату, соответственно, восемь. И уже тогда, будучи маленькой девочкой, которая только-только пошла в первый класс и которую дядя Миша привёз в Москву, чтобы погостить пару дней у бабушки Аллы и дедушки Паши, Вера ощутила всю ту неприязнь и холод, которые исходили от Жени: мальчишка, в ответ на её протянутую ладошку в честь знакомства, лишь криво и по-хулигански усмехнулся, не протягивая свою в ответ; старался отвести всё внимание взрослых на себя, даже когда Алла Александровна позвала их на обед, он, выбегая из комнаты первым, специально толкнул её плечом; к тому же, не переставал, на протяжении всего её нахождения там, повторять, что Вера — глупая и скучная малявка, за что непременно получал от старших замечание. А после смерти бабушки и дедушки, которые были хоть и малым, но всё равно — связывающим звеном, связь Веры и Жени оборвалась окончательно.       Единственное место, где они могли промелькнуть и напомнить друг другу о своём существовании — лента социальных сетей.       Но тогда неожиданное поздравление от брата было не единственным, что заставило её погрузиться в пучину печали. Девочки всё же уговорили Веру как-то развеяться, тем более, сегодня — её день, чего киснуть в этот летний вечер дома? Пчёлкиной ничего не оставалось, кроме как сдаться под натиском подруг и, уже собираясь у себя в комнате, девушка услышала негромкий стук в дверь.       — Я могу войти? — в проёме показалось фигура дяди Миши.       — Конечно, — Вера, отложив румяна в сторону, повернулась к мужчине лицом.       Говоров, ласково потрепав её по светлым волосам, улыбнулся, присаживаясь напротив. В его руках девушка заметила какой-то белый конверт.       — Когда ты так вырасти-то успела, Верунь? Ещё же только вчера в первый класс тебе банты заплетали, а сегодня уже совершеннолетняя…       Михаил в последнее время всё чаще удивлялся, как же быстро летят года. Ему ведь и самому, кажется, совсем недавно было восемнадцать — в то время Говоров мечтал побыстрее избавиться от отцовского контроля, закончить ненавистный универ и переехать, поскорей, в отдельное жилище — чтобы не только папа не доставал лишний раз своими наставлениями, но и Марго не маячила перед глазами. А теперь, будучи взрослым мужчиной, которому не столь давно исполнился пятьдесят один год, он и сам, кажется, уже давным-давно превратился в строгого родителя, не дающего своим детям лишний раз вздохнуть полной грудью. И если за Веру Миша был спокоен — она у них настоящая умница, глупостей не натворит точно, то за Глеба беспокойство присутствовало: сын учиться не хотел от слова совсем, всё время прогуливал занятия, учебникам предпочитая гулянки с друзьями. Лера его успокаивала, говорила, что, мол, сын ещё обязательно перерастёт этот возраст, однако, простые слова всё равно не могли унять волнения.       — Я всё думал, как бы слова нужные подобрать, — продолжил Говоров. — Но так и не нашёл, что сказать.       — Ты о чём?       — Держи, это тебе от мамы подарок, — протягивая ей конверт, продолжил он. — Она попросила его отдать, когда ты станешь совершеннолетней. Не знаю, почему именно в этот день, но, раз уж таковой была её воля, то я не буду спорить.       Пчёлкина не знала настоящей правды о родителях, вернее — о том, почему они умерли. Миша с Лерой как-то сразу условились, что, пока Верочка маленькая, то истинную причину того, почему Алёны и Вити нет в живых, ей рассказывать не стоит. Естественно, по мере взросления, вопросы стали всплывать: где, что и когда? Особенно в те моменты, когда её одноклассников на линейку приводили родители, а Веру — дядя с тётей. Говоров не придумал ничего лучше, чем озвучить выдуманную легенду о том, что его сестра и зять погибли в автокатастрофе. И Вера в эту правду поверила, и жила ею до сегодняшнего дня.       — От мамы? Это как?       — В день, когда её не стало, я нашёл ещё одно письмо, но уже адресованное мне, где Алёна объяснила все причины и почему она решилась покончить с собой.       — Покончить с собой? — Вера до конца не понимала, что именно дядя хочет всем этим сказать, но, от того, что её родная мама ушла из жизни самостоятельно, по коже пробежались противные мурашки. — Почему я узнаю об этом только сейчас?       — Не мог тебе сказать раньше, — Миша пожал плечами. — Всё как-то не время, да и не место было.       — А папа? Он тоже… — она не успела закончить.       — Нет, Витя умер раньше, ещё в январе двухтысячного. Алёна после его смерти окончательно закрылась в себя, стала даже от тебя отворачиваться, а ты маленькая тогда совсем была, тянулась к ней, естественно, и за этим просто невыносимо было наблюдать.       На следующий день после того, как Миша обнаружил мёртвое тело сестры, и начался затяжной процесс с подготовкой похорон, его взор случайно привлекли два белых конверта, лежащих на его рабочем столе: на одном было написано «Вера», на другом почерком Алёны было выведено его имя. Раскрыв второй, Говоров внимательно вчитался, медленно оседая на диван, ведь коленки стали подкашиваться, да и в горле пересохло. В письме, датированным за три дня до её кончины, Миша нашёл извинения и просьбу не бросать Веру, объяснить ей всю ситуацию и отдать записку только в день её совершеннолетия.       Письмо закончилось, будто бы оборвалось и Миша перечитал его ещё раз. А потом — ещё. И так — несколько раз, пока не заметил в самом низу одно простое слово: «Прости».       А Говоров и не злился. Разве мог он в чём-то её винить и как-то осуждать за этот поступок? Отнюдь. Алёнка для него навсегда останется его младшей сестрой, которую Миша будет помнить до самого конца и для которой постарается сделать всё, чтобы на том свете она ни о чем не переживала.       Вера тогда быстро бегала глазами по строкам, написанным аккуратным почерком — было видно, что каждая буква выведена до точности, от чего сразу становилось понятно, что Алёна писала это не впопыхах. Значит, мама явно приняла решение уйти из жизни не за одно мгновение, а взвешивала все «за» и «против» на протяжении определённого периода времени. Пчёлкина на мгновение задумалась: неужели можно настолько сильного кого-то любить, чтобы осмелиться на такой, своего рода, шаг к воссоединению с любимым? Но Вера даже не знала большей половины всех тех ужасных событий, которые, в своё время, пришлось пережить её матери.       Пчёлкина вдруг ощутила странное чувство, окрестив себя брошенкой. Именно с этим словом в голове Вера и заливала в себя очередной крепкий напиток в том проклятом баре, куда её вытянули подруги, думая, что сможет таким образом расслабиться и… отомстить? Отомстить за то, что мама её оставила, посчитав, что лучшим способом проститься будет какое-то глупое письмо, полученное только спустя шестнадцать лет.       Она хотела, чтобы Алёна смотрела на неё с небес и, находясь там, ненавидела себя за то, что Вера так поступает из-за неё. Чтобы могла прочувствовать всю ту боль и ненависть, вспыхнувшую в девушке, словно спичку, и осознать свою ошибку. Но Вера знала, что никто за ней сверху не наблюдает и что все эти рассказы про жизнь после смерти — чушь полнейшая. Знала, что мама уже не отругает её за плохое поведение, не обнимет и не даст свой мудрый совет, как правильно поступить.       И от этого было в разы паршивее.       Кое-как поднявшись с кровати, Пчёлкина тут же принялась массировать виски, проклиная свой вчерашний внезапный порыв кому-то что-то доказать. Ей, похоже, понадобится ещё не один день, чтобы забыть вчерашнюю пьянку как страшный сон.       Дома, кроме Глеба, больше никого не было. Именно двоюродный брат и встретил её в таком кошмарном состоянии на кухне — отрывая взгляд от телефона, молодой человек тут же рассмеялся.       — Чё, Верунь, как взрослая жизнь на вкус?       — Слушай, иди ты куда подальше, — ставя чайник на плиту, ответила девушка. — И без тебя хреново.       — Так, может, тебе похмелиться надо? Могу за пивком сгонять, если хочешь.       — Можешь нахрен сгонять, если хочешь, — Вера бросила на него усталый взгляд — мешки под глазами приобрели настолько синюшный оттенок, что, казалось, она и вовсе не спала несколько суток.       — Ну ладно тебе, чё кусаешься сразу?       — Потому что ты достал меня уже, — огрызнулась Пчёлкина. — Сам вечно шатаешься хрен знает где, дома тебя не застанешь…       — Так я свой алкоголизм и не отрицаю, — поднявшись с места, парень потянулся за чашкой, насыпая туда по ложке сахара и кофе. — А ты, если и напилась, то просто признай это — самой же легче будет, вот увидишь.       — Спасибо, — принимая из рук брата чашку с ароматным кофе, поблагодарила Вера. Вообще, отношения у них с Глебом были весьма хорошие, можно даже сказать — доверительные, но подобного рода стычки, как сейчас, всё равно случались.       — Так я могу всё же узнать страшную правду твоей вчерашней попойки? Или всё — восемнадцать стукнуло и можно больше тайны свои не доверять?       Пчёлкина не знала до последнего, стоит ли всё-таки рассказывать о том сообщении от Жени. Поймёт ли Глеб её терзания или, возможно, и вовсе выставит полной дурой, мол, раз не общались, то и начинать уже не стоит?       — Дядя Миша мне вчера письмо одно передал, его мама перед смертью своей написала. Рассказала, почему решилась сделать то, что сделала.       Глеб знал, что младшая сестра его отца, она же — мать Веры, умерла вовсе не по вине случившейся автокатастрофы. Парень хранил эту тайну наравне со всеми, поэтому сейчас, когда сестра произнесла подобные слова, лишь отвёл взгляд ниже, только чтобы не встречаться с ней глазами. Хотя, кажется, письмо от Алёны — не единственная причина такого поведения.       — И всё? Только из-за этого ты так накидалась?       — Женя вчера сообщение написал, с днём рождения поздравил, — сделав глоток горячего напитка, ответила Пчёлкина.       — И что? Ну написал — молодец. Стоило ли это того?       — Не знаю, — девушка пожала плечами. — Просто всё как-то разом навалилось, понимаешь?       — Нет, не понимаю, — тут же произнёс Говоров, едва ли дав ей закончить предложение. — Ладно из-за мамы ты расстроилась, но из-за этого придурка, который тебя за сестру не считает… — Глеб выдержал паузу. — Или ты думаешь, что он из каких-то великих побуждений тебе написал? Разве что только поглумиться.       Вера прикрыла глаза. Брат, конечно, отчасти был прав — Женя не интересовался её судьбой всё это время, а тут, вдруг, ни с того, ни с сего, решился поздравить с праздником. Или у него к двадцати годам всё же проснулись какие-то родственные чувства к ней?       — Может, он осознал свои ошибки?       — Вер, вот тебе уже восемнадцать лет исполнилось, а мозгов, почему-то, так и не прибавилось, — Глеб вновь поднялся с места и, открыв окно ещё шире, потянулся за пачкой сигарет. — Запомни одну простую истину: люди не меняются, понимаешь? Если он был конченным уродом, который любит только себя, то таким и останется до конца жизни. И ему будет глубоко похер, кто ты для него — родная сестра или мимо проходящая девка.       — Я хочу в Москву съездить, — неожиданно выпалила Пчёлкина после короткой паузы, последовавшей после монолога Говорова.       — Нахера тебе это надо? Ещё скажи, что с ним хочешь увидеться.       — Нет, я хочу на могиле отца побывать. Никогда ведь там не была.       — Ну, дело твоё, конечно. Но, знай, что лично я против таких твоих выпадов, — заключил Говоров. — Зачем тебе лезть в эту прошлую жизнь?       — Затем, что это — мой отец и я обязана знать, где он похоронен. И ты сам сказал, что мне уже восемнадцать — значит, могу поступать так, как считаю нужным.       — Восемнадцать… — фыркнул Глеб. — И толку с этого? К старшим всё равно надо прислушиваться.       — Это к тебе, что ли?       — Можно и ко мне, — он развёл руками. — Что поделать, если я — единственный светлый разум в этом доме?       — Не сомневаюсь в этом, — Вера, встав с места, обняла его за локоть — привычка, оставшаяся с детства. — Так что, светлый разум, отпустишь?       — Только при одном условии.       — Каком?       — Обещай, что, даже если увидишься с ним, то лучшим старшим братом на этом свете всё равно останусь я.       — Обещаю, — девушка кивнула головой. — А ещё, на правах лучшего старшего брата, ты поможешь мне договориться об отъезде с дядей Мишей.       Вера, оказавшись спустя время у себя в комнате, потянулась к телефону и, зайдя на чужой профиль, отправила короткое сообщение, рассчитывая получить на него скорый ответ.       v_v_pchelkina: «Я хочу приехать в Москву. Встретимся?».

***

      Женя, увидев сообщение от профиля со знакомыми инициалами, только лишь закатил глаза. Стоило ему поздравить эту глупую девчонку с её днём рождения, как она стала заваливать его какими-то непонятными сообщениями с предложениями увидеться. Неужели и вправду рассчитывает, что он согласится встретиться с той, которую знать не хочет и чьё появление на свет однажды разрушило его жизнь?       Пчёлкин был уверен, что, загляни сейчас в его телефон мама — точно стала бы говорить, что вот так вот поступать с людьми, тем более, когда это — твоя сестра, очень плохо, но Женя, как бы ни старался, не мог иначе. Хотя он, по сути, не старался никогда. Ему вообще было невдомёк, чего это его мать впрягается за абсолютно постороннего человека — лучше бы так думала о собственном сыне и о сохранении семьи, когда уходила, якобы с высоко поднятой головой, от своего первого мужа — отца Жени.       Будучи весьма эгоистичным молодым человеком, он хотел, ещё с самого детства, быть центром Вселенной абсолютно для всех: матери, бабушек и дедушек, друзей; и, пожалуй, единственным человеком, от чьего внимания Пчёлкин каждый раз отмахивался — был отчим. Как только Женя стал что-то более-менее соображать в этом мире и понимать, что разум только крепчает, Гордеев стал его неимоверно раздражать. В их доме больше не звучало слово «папа» — именно так он и называл Владимира до момента, пока случайно не узнал, что тот, на самом деле, родным ему не является.       Пчёлкину было что-то около пятнадцати — юношеский максимализм бил ключом, поэтому, окончательно со всеми разругавшись — забросил первые попавшиеся вещи в рюкзак и хлопнул дверью, громко заявив, что больше сюда никогда не вернётся. Гордеев пытался его остановить — хотя бы ради Кати, на которой, от проделок сына, лица не было, но Женя, отмахнувшись, процедил тогда фразу, которая Вове запомнилась навсегда:       «Ты мне не отец, чтобы я тебя слушал. Ты — никто».       Мужчина, несмотря на внутренний стержень, пришёл в смятение, услышав такое в свой адрес. Он ведь воспитывал Женьку, как родного, и хоть Господь так и не дал им с Катей совместного малыша, Владимир никогда и мысли не допускал, чтобы упрекнуть или отказать в чём-то сыну. С тех пор прошло уже несколько лет, но та фраза так и осталась висеть где-то между ними, словно какая-то невидимая завеса.       Женя тогда действительно ушёл, не сказав куда. Сначала ночевал пару дней у товарища, а после, когда понял, что вечность у него находится точно не сможет — тот, точно так же, как и сам Пчёлкин, все ещё жил с родителями, — заселился в квартиру, которая осталась от бабушки Аллы и дедушки Паши. Вообще, по документам жильё принадлежало им с Верой напополам и, по сути, девчонка имеет на имущество такие же права, как и он, но, в чём Женька был уверен точно — если даже она и сунется на порог и предъявит ему что-то, то её ждёт трёхэтажный мат в свою сторону. Уж что-что, но делить с ней одну крышу он точно ни под каким предлогом не будет.       С Катей у них был уговор, что, если Женя изъявит желание, то сможет съехать от них с Вовой только по наступлению им совершеннолетия, но случилось это на насколько лет раньше. Пчёлкин хотел доказать всему миру и самому себе, что сможет справиться и без них — людей, которые его столько лет держали за дурака.       Катя не могла дозвониться до сына несколько дней. Переживала, естественно, как любая мать, но, хоть и знала, что в Москве было не слишком много мест, куда бы мог направиться Женя, одно из которых — квартира родителей бывшего мужа, не стала туда ехать. Какой смысл, если он её всё равно не впустит и не станет с ней говорить? Гордеев, пожалуй, впервые за годы их брака видел супругу такой разбитой, порывался сам поехать и поговорить с бушующим подростком, но Яхонтова его отговаривала — если сыну плевать на неё, то на человека, которого он назвал «никем» — и подавно.       Как бы Женя ни хотел, но домой ему всё же пришлось вернуться — самостоятельная жизнь пятнадцатилетнего парня закончилась, как и его карманные деньги, на которые он покупал себе сигареты в старом ларьке около пятиэтажной хрущёвки. На работу столь юного молодого человека брать не хотели, да и сам Пчёлкин крутил носом и говорил, что лишь бы где горбатиться за гроши не станет, поэтому, закрыв квартиру, что стала его временным пристанищем, на замок, и отдав ключ соседке — уже очень немолодой женщине, направился обратно.       Стоило только оказаться в прежней обители, как мама тут же налетела на него со слезами на глазах и объятиями, которые он принимать не хотел, однако, чтобы не зарывать себя ещё глубже в яму — пришлось обнять в ответ. Вова отреагировал более сдержанно — лишь бросил на сына короткий взгляд и продолжил, будто бы ни в чём не бывало, пить дальше свой утренний кофе.       С того дня их отношения с отчимом кардинально изменились.       Разговаривали они отныне редко — только перебрасывались какими-то короткими фразами и то — не всегда; самое длительное время, которое они друг с другом не говорили вообще — полторы недели. Катя очень хотела тогда помирить между собой двух самых дорогих для неё мужчин, но, увы, не вышло: сын на контакт идти отказывался, а Вова ответил, что, раз уж его общество Жене так противно, то навязываться тот больше не станет.       Пчёлкин терпел ещё три года, после чего всё же улизнул из-под контроля взрослых. Едва парню исполнилось восемнадцать, буквально на следующий же день, снова собрал свои вещи, большую часть из которых оставил в своей прежней комнате и, пока мать с отчимом были на работе, отправился в своё новое жилище, созвав в тот же вечер приятелей на новоселье.       Так и проходила его жизнь — вечные тусовки, алкоголь и девушки, которые менялись почти что каждый день. Женя рос, взрослел, упрямо строил вокруг себя мир, в котором не было места ни отчиму, ни прошлому, ни тем самым чувствам, с которыми он так и не научился справляться.       Ещё раз взглянув на сообщение в шторке уведомлений, Пчёлкин, прочитав его, пока что оставляя без ответа, перешёл на профиль девушки, разглядывая немногочисленные фотографии: одно из последних, которое он почему-то, даже сам не зная почему, решился прокомментировать — с дня рождения; чуть ниже — со школьного выпускного, где рядом с ней стоит какой-то парень, примерно его возраста, а за их спинами, по всей видимости, те самые приёмные родители, которые Веру и воспитали. Опускаясь ниже и вглядываясь в её лицо, Женя всё отчётливее замечал их с отцом сходство — линия скул и подбородка, улыбка, похожий разрез глаз. Создавалось впечатление, будто бы Вера, в действительности, была прямым продолжением Вити, в отличие от самого Жени, который был почти что полной копией Кати.       И это бесило ещё больше.       Как и факт того, что отец, бросив их с матерью, женился на другой и обзавёлся ещё одним ребёнком. Пчёлкин видел фотографии его второй жены в альбоме у бабушки, но на вопрос, кто эта женщина, ответа не получил — абсолютно все скрывали тот факт, что семья у него была не настоящей. Женька ещё с детства интересовался, почему у них с Вовой разные фамилии, тот — Гордеев, а он — Пчёлкин, и, по легенде, ему просто решили дать фамилию Кати, мол, в сочетании с именем она звучит лучше.       О том, что девичья фамилия матери, на самом деле, Яхонтова, ему тоже, естественно, не сказали.       После того, когда случайно всплыла правда о том, что Вова ему не родной, Женя потребовал от Кати объяснений и требований познакомить его с настоящим папой. Женщина все эти годы старалась уберечь сына от прошлого, от всех тех ужасов, с которыми был связан Витя, но её ребёнок, который однажды стал для неё единственным смыслом жизни после развода с Пчёлкиным, буквально не давал ей покоя, настаивая с каждым разом всё сильнее. Яхонтовой, по итогу, пришлось сдаться под этим натиском.       Рассказ получился долгим, Женя слушал внимательно, стараясь запомнить каждую мельчайшую деталь; рассматривал старые альбомы, где его отец ещё был юным — возрастом, примерно как он сейчас, в любимой кепке козырьком назад, клетчатых штанах и тёмно-синей олимпийке, в окружении своих закадычных друзей — Саши, Валеры и Космоса. С имени последнего парень даже посмеялся.       А позже, местом встречи с отцом стало Кунцевское кладбище.       «Такое себе местечко для знакомства», — промелькнуло у него в голове и, заснув руки в карман куртки, он медленно пошёл по узкой тропинке следом за матерью, которая знала это место очень хорошо, ведь была, как ни странно, единственной, кто, несмотря ни на что, ухаживала за могилой бывшего мужа.       Когда они, наконец-то, остановились, Женя даже и не понял, что это — то самое место.

«Пчёлкин Виктор Павлович»

«25.10.1969 — 23.01.2000»

      С холодного камня на него смотрел молодой мужчина, лет, примерно, двадцати пяти, — именно столько было Вите, когда запечатлелся этот снимок.       Парень долго стоял, внимательно рассматривая черты лица того самого, которого так хотел увидеть однажды вживую, у которого хотел спросить, почему же тот всё-таки их оставил и предпочёл им другую жизнь. Женя старался найти в себе хоть что-то — хотя бы малейшие эмоции и чувства, тот самый мизерный отклик, который мог подтвердить, что перед ним действительно важный человек. Но внутри было по-странному пусто.       Присутствовало лишь легкое раздражение, смешанное с непонятным чувством, которое он не смог ни объяснить, ни принять.       — Не думал, что мне будет настолько всё равно, — произнёс Пчёлкин, привлекая внимание матери, которая, присев около могилы на корточки, убирала засохшие ветки, которые принесло сюда ветром.       — Всё равно? Но ты же сам хотел сюда приехать, — заметила женщина, выравнивая спину. — Сам хотел с ним познакомиться.       — Уже не хочу, — круто развернувшись, Женя уже намеревался уйти прочь, но, обернувшись, бросил напоследок: — А, знаешь, наверное, к лучшему, что он здесь. Это ему за то, что ушёл тогда и выбрал какую-то другую бабу вместо нас.       Пчёлкин усмехнулся, решив, что последнее слово точно будет за ним.       Тогда, уходя с кладбища гордой походкой победителя, он был уверен, что история с отцом-предателем на этой ноте и закончится — Витя навсегда останется для него чужим человеком.       Вот только годы спустя, держа телефон в руках и разглядывая фото девушки в экране, в лице которой виднелись те самые знакомые черты, Женя вдруг понял: от этого «чужого» прошлого ему так и не удалось избавиться до конца — Вера была напоминанием того, что у него когда-то был отец.       Он и сам не мог дать разумного объяснения тому, зачем тогда решился прокомментировать её фотографию в профиле, который попался ему в разделе «вы можете их знать». Возможно, чтобы поглумиться? Девчонка ведь наверняка знала о его существовании, знала, что у неё где-то живёт родной по крови человек и, возможно, она даже думала об общении с ним? Память самого Пчёлкина, однако, напрочь вычеркнула образ Веры, как и факт того, что в далёком детстве они друг с другом пересекались.       Женька скептически усмехнулся, когда в очередной раз прочитал сообщение, написанное ею. Всего лишь несколько слов, соединённых в простое предложение, смогли разбудить в нём эти гнусные воспоминания, от которых он всегда отказывался — даже в те моменты, когда кто-то спрашивал у него за семью, Пчёлкин отвечал, что, кроме матери, которая воспитывала его одна, у него больше никого нет.       pchelkin_96: «Напиши, как будешь в городе, скину адрес, куда подъехать. И да, надеюсь, сможешь сама сориентироваться тут, потому что встречать тебя в мои планы не входит».       Пожалуй, чтобы окончательно отделаться от всего этого дерьма, ему придётся вновь преодолеть очередную ступень своей жизни, которая подразумевает встречу с сестрой.

***

      Вера, переступив порог заведения, в котором была назначена встреча, одной рукой нервно теребила ремешок сумки, другой — одёргивала подол летнего лёгкого платья, надеясь таким образом как-то скрыть дрожь в ладонях. Москва встретила её, как гостью, удушливой жарой и сухостью воздуха — по пути сюда, Пчёлкина то и дело утирала выступающие капельки пота со лба салфетками, стараясь не сильно испортить макияж.       — Добрый день, — рядом с ней возник официант — молодой человек примерно на пару лет старше её самой. — Вас ожидают?       — Да, — Вера сглотнула вязкую слюну. — Я к Пчёлкину.       — Пройдёмте, — кивнув с улыбкой, её провели к нужному месту.       Женя сидел спиной к ней, уткнувшись лицом в телефон, что-то быстро печатая на клавиатуре и, кажется, вовсе не обращая на неё никакого внимания — так было бы и дальше, если бы официант, понимая, что пауза как-то слишком затянулась, не прокашлялся, привлекая взор парня.       Вера чувствовала себя, как какая-то лягушка под микроскопом на столе у лаборанта — настолько пытливым был взгляд брата, от которого становилось конкретно так не по себе. Стоило ей занять место напротив, как Пчёлкин стал на неё молча смотреть и ничего не говорить, хотя, то, как именно он смотрел, уже говорило о многом. А смотрел он с осуждением и презрением. Она помнила этот взгляд ещё с детства — смазанные воспоминания двенадцатилетней давности подкидывали картинку, где Женя вёл себя точно так же, как и сейчас — буквально хамил одним только взглядом.       Они ведь с ним даже и не общались толком никогда. Неужели одним своим появлением на свет Вера так основательно подпортила ему жизнь?       — Как долетела? — неожиданно произнёс парень.       — Нормально, — пожав плечами, ответила Вера, посчитав, что брат мог начать разговор не так банально. — А я думала, ты так и будешь дальше молча на меня смотреть.       — Ну должен же хоть кто-то быть умнее и заговорить первым? — отпив кофе из чашки, спокойно ответил Женя. — И этим «кем-то» буду я.       — Придерживаешься стереотипного гендерного неравенства?       — Нет, просто считаю, что мозгов в твоей детской голове пока ещё не так много, чтобы смыслить что-то в таких серьёзных вещах и понимать, что встречаться с тобой я не очень-то и хотел.       — Зачем тогда согласился? Я, вроде как, насильно не упрашивала, — Вера решила быть выше этого и пропустить столь своеобразное оскорбление.       — Ради интереса. И чтобы посмотреть, кто, в случае чего, будет на свою половину наследства от предков претендовать.       — Так ты боишься, что ли, что я у тебя квартиру, в которой есть и моя законная часть, стану отнимать? — Пчёлкина приподняла брови. — Можешь не переживать, мне есть где жить и без этого. Папа при жизни об этом позаботился…       Последней фразой Вера, кажется, и сама того не ведая, надавила на больную точку — желваки на шее Жени заходили ходуном. Он не рассчитывал, что какая-то малоизвестная особа будет ему указывать на то, что вызывает у него не самые положительные эмоции.       — Конечно, позаботился, что же ему ещё оставалось делать? Надо же было куда-то свою брюхатую бабу привести, когда нас бросил.       Пчёлкина не понимала, почему парень разбрасывается такими обидными и очень болезненными словами. Ладно уж Вера — возможно, из-за их с отцом внешнего сходства, у Жени просыпается ревность, но вот её мама что ему плохого сделала?       — Зачем ты такое говоришь про мою мать? Ты ведь даже не был с ней знаком.       — И слава Богу. Мне хватает того факта, что батя ушёл от нас как раз из-за неё.       Он вовсе не злорадствовал, ведь понимал, что Вере, по большому счёту, тоже пришлось несладко, однако, ничего не мог с собой поделать — слова слетали с уст раньше, чем он успевал их продумывать.       — Ты правда думаешь, что всё было так просто? Что он просто взял и ушёл, потому что захотел это в одно мгновение?       Женя усмехнулся, но в этой усмешке уже не было прежней уверенности — лишь привычная защитная реакция, за которой он столько лет прятал всё, что не укладывалось в удобную для него картину.       — А как ещё? — пожал плечами. — Обычно так и бывает.       — Обычно, может, и бывает, не спорю, — Пчёлкина выдержала паузу, не отводя взгляда. — Только наша семья, как ты мог заметить, никогда не была «обычной».       — Наша? — переспросил Женя. — А кто тебе сказал, что ты — моя семья?       — Да я и не стремлюсь ею стать, — Вера грустно улыбнулась. — Меня, слава Богу, окружают люди, которые в сто раз добрее и лучше тебя.       — Так а нахер ты тогда о встрече просила? Чтобы сказать, какой я херовый? Я и сам знаю, что далеко не ангел.       — Просто скажи где отец похоронен — и я отстану.       — А больше ничего не сделать? — он, наклонившись ближе, едва ли не выплюнул эти слова ей в лицо.       Вера на мгновение напряглась, но виду не подала. Растянув девичьи губы в едва заметной усмешке, тихо выдохнула, после чего всё так же твёрдо добавила в ответ:       — И альбом из бабушкиной квартиры привези.

***

      До Кунцевского кладбища, где лежал Витя, добираться было не слишком далеко — всего лишь полчаса на такси — и Вера могла бы быть уже на месте, если бы не огромная пробка на Кутузовском проспекте, в которой они простояли почти что час. К тому моменту, как машина остановилась около главных ворот, на которых уже пора было бы обновить облупившуюся краску, Пчёлкина успела утонуть в собственном волнении. Интересно, так всегда происходит, когда намечается встреча с важным для тебя человеком? Даже если этот человек уже давно мёртв?       Рассчитавшись с водителем, девушка вышла из автомобиля, вновь оказываясь на неимоверной жаре. Надев очки от солнца на глаза, чтобы не щуриться, Вера, сжимая в руках букет, состоящий из десяти красных роз, двинулась вперёд по асфальтированной дорожке, обращая внимание на нумерацию участков — ей нужен был шестнадцатый.       Вдалеке виднелась фигура женщины с белыми волнистыми волосами и Пчёлкина сразу поняла, кто это. Значит, она идёт в правильном направлении.       — Здравствуйте, — первой поздоровалась Вера, привлекая к себе внимание. Голубые глаза, прямо как у Жени, столкнулись с её — тоже светло-голубыми, и Пчёлкина застыла на месте, растеряв всю уверенность, что могла быть в ней до этого.       — Здравствуй, — произнесла Екатерина в ответ. Она внимательно взглянула на молодую девушку перед собой, словно пытаясь разглядеть в её лице знакомые черты и, чем дольше это длилось, тем отчётливее в её глазах проступало что-то болезненно-тёплое. — Я почему-то думала, что ты не захочешь видеться.       — Почему?       — Возможно, посчитаешь меня тут лишней?       — Я не могу посчитать вас лишней, потому что вы, как минимум, мать его ребёнка. И имеете полное право находиться тут.       Вера сняла очки, откладывая их на небольшой столик, ставя рядом клатч. На пару секунд повисло странное молчание — не неловкое, а какое-то тяжёлое, наполненное теми невысказанными словами и чувствами, которые копились годами у каждой из них.       — Ты очень похожа на Витю, почти что одно лицо, — тепло улыбнулась женщина.       В отличие от собственного сына, ни к Вере, ни к её матери, Катя не испытывала никакой ненависти — напротив, порой, задумываясь, Яхонтова с ужасом понимала, какая же у этой девочки трудная судьба. Она, выросшая, в своё время, в полной и любящей семье, не представляла, каково это — не иметь родителей. Да, у неё была обида на Витю — и даже очень сильная, но, со временем, всё это померкло, оставшись лишь пылью, рассеянной в воздухе.       В любом случае, даже по прошествии стольких лет, Катя была ему благодарна. Как минимум — за то, что у неё есть сын.       — Думаю, он рад, что ты пришла, — отступив на пару шагов в сторону, женщина дала Вере возможность подойти ближе.       Пчёлкина сглотнула тугой ком, образовавшийся глубоко в горле. Медленно подошла ближе, опуская принесённый букет на землю и, прежде чем выпрямиться, дотронулась тыльной стороной ладони к холодному камню, проводя кончиками пальцев по знакомым чертам родного лица.       — Привет, папа.       Бывая на могиле у мамы, Вера часто задавалась вопросом, почему же они с отцом похоронены не вместе, на что никогда не слышала чёткого ответа; лишь перед её отъездом в Москву дядя Миша рассказал, что это была воля его родителей — Аллы Александровны и Павла Викторовича, мол, они люди пожилые и им будет тяжело проведывать сына в другом городе. Было ли это правдой, либо же от неё решили в очередной раз что-то утаить — Пчёлкина не знала и не хотела знать. Сейчас самое главное — что она здесь.       — Тебе тут просили передать, — Екатерина, прерывая молчание, достала из сумки альбом, протягивая его девушке.       Вера слабо улыбнулась и, присев на лавку, выкрашенную в цвет оградки — чёрный, открыла его: сразу же на первой странице были фотографии со свадьбы родителей — мама в красивом облегающем платье, а папа — в костюме, оба счастливо улыбаются и, держа бокалы с шампанским, смотрят в объектив камеры; ей оставалось только догадываться, кем сделано фото и кто ещё был в тот день на торжестве — кажется, дядя Миша вскользь упоминал, что гостей тогда было мало — только самые близкие. Молча листая дальше, Пчёлкина обнаружила, что половина снимков отсутствует — тогда она не знала, что Женя, перед тем как передать альбом через мать, убрал оттуда все фотографии, на которых есть он: несколько штук с бабушкой и дедушкой, когда ещё был совсем мелким, и лишь одно — с отцом; да, за все четыре года жизни, до момента убийства Вити, у них была всего одна совместная фотография, которую он запрятал как можно дальше, чтобы лишний раз на неё не натыкаться. Хотел сначала порвать, но что-то его остановило.       — Почему Женя отказался приезжать? — спросила Вера. — Неужели ему так противно моё присутствие?       — Ну, знаешь, он… своеобразный, я бы так сказала, — присаживаясь напротив, ответила Катя. — Ему просто нужно свыкнуться с той мыслью, что у Вити он был не единственным ребёнком.       — А зачем с этим свыкаться? Я же не какая-нибудь незаконнорождённая или на стороне нагулянная, хотя, мне кажется, что Женя именно так и считает.       Яхонтова опустила голову. Что ей было отвечать, если Вера, в действительности, права? Её сын — самый настоящий упёртый осёл, который напрочь не хочет признавать, что, помимо него, в этой Вселенной существуют и другие люди, достойные любви и внимания.       — Ты себя только не вини в этом.       — Я и не виню, — тихо ответила Пчёлкина, хотя в её голосе проскользнула та самая едва уловимая нотка, выдающая, что это не совсем правда. — Просто… неприятно.       Конечно, ей было неприятно. Родной брат воротит нос и, вместо себя, присылает на встречу свою маму, только чтобы лично с ней не пересекаться.       Она снова опустила взгляд на альбом, медленно перелистывая страницы, задерживаясь на каждом снимке чуть дольше, чем нужно, словно пытаясь не просто рассмотреть все детали, а прожить те моменты, в которых её самой никогда не было. Вот Витя — совсем ещё молодой, смеётся и обнимает Алёну за плечи, стоя за её спиной; на следующем снимке — уже серьёзный, в светло-сером пиджаке и нелепом галстуке, по-видимому — на чьей-то свадьбе, ведь рядом — незнакомые ей девушка в свадебном платье и мужчина в костюме и бутоньеркой, выглядывающей из нагрудного кармана.       Где-то неподалёку зашуршали листья, пролетела птица, и всё это звучало так спокойно и обыденно, что контраст с тем, что происходило внутри, ощущался почти болезненно. Вера аккуратно закрыла альбом и прижала его к груди, словно боялась уронить или потерять, а затем снова перевела взгляд на памятник.       — Знаете, я, когда ехала сюда, была уверена, что почувствую рядом его присутствие. Глупо, наверное?       — Почему? Это вполне объяснимо.       — Я просто так хотела узнать его, причём, не по каким-то фотографиям или разговорам, а по-настоящему.       Слова зависли в воздухе и в них было столько тоски, что даже и не требовалось продолжения. Катя внимательно смотрела на неё и в её глазах вдруг появилось то самое решение, которое приходит не сразу, а лишь спустя годы — когда боль теряет свою остроту.       — Если хочешь, я могу тебе о нём рассказать. Всё, что помню сама.       — Хочу, — не задумываясь, прозвучал её ответ.

***

      Уже ближе к вечеру, зайдя в квартиру, в которой когда-то, очень-очень давно, жили её родители и куда её маленькую принесли из роддома, Вера, положив альбом на журнальный столик в прихожей, который был покрыт приличным слоем пыли — что неудивительно, учитывая, сколько лет тут никто не обитает, устало уселась на диван, тяжело выдыхая воздух из лёгких.       Рука потянулась в сумку за телефоном — она обещала регулярно отзваниваться дяде Мише, чтобы он лишний раз за неё волновался; но, прежде чем набрать нужный номер, что-то заставило её вновь зайти в «Instagram», чтобы в очередной раз взглянуть на фотографии в профиле брата. Но счастья, однако, не случилось — чат был удалён, видимо, по его инициативе, а поиск по никнейму не дал никаких результатов.       Женя её заблокировал.       Возможно, его мать права и ему действительно просто-напросто необходимо время?