Часть 1

— Хей, чувак, ты как? — Хреново.       Впрочем, Вэл и не ожидал услышать от друга что-то другое. Зная Севу, он мог только мечтать о том, чтобы тот хотя бы улыбнулся. Однако он с детства был одним из самых угрюмых людей, который когда-либо встречал Мальков.       Впрочем, он и сам не идеал. Но уж точно не настолько меланхолик, как Савелий. Когда он из того славного мальчишки с сияющими глазами и пшеничными волосами, которые так красиво ложились после того, как их трепал ветер, превратился в этого угрюмого подростка и вечными кругами под глазами, потухшим взглядом и верёвкой в шкафу? Когда всё пошло не так?       Когда всё стало настолько плохо, что даже сам Вэл не нашёл ни одного аргумента в пользу того, что в жизни есть смысл? Когда он сам поверил в идеологию друга? И не вспомнить даже.       Оба они — генетические копии двух гениальных поэтов. Причём их «прототипы» дружили, как и они сами сейчас. Значит, дружба заложена в генах и между Севой и Вэлом нет ничего общего? Или их дружба была определена лишь знакомством в раннем детстве? Или всё же есть что-то ещё? И они правда… Похожи?       Парень присел рядом с другом и поднял голову к небу, такому же пасмурному и серому, как его глаза. Однако если во взгляде Валентина была какая-то неуловимая искра, свет и сияние, то небо почти физически давило на них своей свинцовой тяжестью, будто могло упасть в любое мгновение.       И в этом было что-то завораживающее. Это как сидеть на краю обрыва. Одно неосторожное движение — и ты полетишь вниз. И это ощущение опасности, адреналин, который выбрасывается в кровь — всё это приносит вместе со страхом ещё и какую-то извращённую радость.       Вот и сейчас, сидя на краю крыши двадцать пятого этажа и смотря на облака, будто целиком отлитые из свинца, Вэл чувствовал, как сердце сбивается с ритма от детского восторга. И от страха.       А вот в глазах Севы не было ничего. Абсолютно ничего. Тёмно-голубая радужка без какого-либо блеска. Это глаза человека, который потерял смысл своего существования, человека, который не знает, какого чёрта он забыл в этом мире, почему он должен продолжать жить, изображать, будто всем доволен только потому, что устоявшиеся в обществе нормы нельзя нарушать.       Почему он должен принимать те правила, которые противны ему? Почему все вокруг довольны сложившейся ситуацией? Почему все ждут от него тех же успехов, какие был у его «прототипа»? Почему родители считают, что он обязательно станет литератором?       Изо дня в день вопросы в голове Савелия только накапливались. Ни на один из них он не нашёл ответа, поэтому количество этих «почему» и «когда» только увеличивалось, давя на детскую, а после уже и подростковую психику.       Но он никогда и никому не скажет о своих терзаниях. О своей боли. О том, как разрывается его сердце от взгляда на младших и старших братьев, которые хоть и были, как и он, выращены в лабораториях, по всем нормам современной медицины, обладали выбором. Ведь они не были клонами. Они были настоящими детьми, которые появились от слияния половых клеток родителей. А он был выращен из клеток тела уже давным-давно мёртвого писателя только из прихоти. Ради хвастовства. Ради того, чтобы родители гордо заявляли знакомым о том, что это была «небольшая, но выгодная трата», поднимая в их глазах свой авторитет.       Каждый из его братьев имел выбор, кем стать, никому из них не твердили с детства о том, что они особенные, о том, что у них «особое предназначение».       И Савелий завидовал им. Сильно завидовал. Настолько, что ненавидел их. Ненавидел просто за тот факт, что они свободны в своём самоопределении. За то, что они нормальные. За то, что они, с их свободой выбора, утверждают, что общество их ограничивает, что они умудряются так глупо тратить своё время на ерунду, упускать все возможности.       Разве что самый младший, Стефан, не вызывал у парня такого раздражения, как остальные. Забавный малыш с круглыми щёчками, кудрявой каштановой шевелюрой и такими завораживающими глазами. Они словно янтарь, застывший на коре дерева и потому кажущийся немного темнее, чем он есть. А ещё в самом центре, возле края радужки левого глаза у него был «ободок» зелёного цвета. Родители назвали это «гетерохромией», но в медицине Сева не разбирался, да и не хотел. Но со Стефаном он охотно общался, играл, учил ходить, сам менял ему пелёнки вместо матери, когда тот был младенцем. Ему нравилось возиться с малышом. Тот казался ему не таким противным. И казалось, что именно у Стефана, а не у него, будет необычная и грандиозная судьба. И Савелий не сомневался, что предчувствие его не обманет. У его брата обязательно будет замечательная жизнь.       Пожалуй, Стефан и Вэл были его единственными друзьями, его отрадой в жизни. Единственными, с кем он общался и кто не вызывал у него отвращения. И рядом с ними эта ноющая боль в сердце отступала, но он почти физически ощущал её даже в эти моменты. Знал, что, как только он останется один на один с собой, она вернётся. Накроет его с головой. И он снова будет ненавидеть всех. Снова убежит из дома ночью, залезет на эту крышу и будет стоять на краю, смотря на звёздное небо. Проведёт очередную ночь в шаге от смерти.       Но придёт Вэл и, аккуратно надавив на плечи, заставит сесть, а после и сам присядет рядом. И они просидят так почти до самого утра. Молча. А потом разойдутся.       А он снова пойдёт в школу, сядет за одну парту с Валиком и будет писать отрывочные конспекты уроков, выслушивать критику учителей, особенно — русички. Он же, как никак, наследник Есенина, чёрт бы побрал этого писателя. Савелий вообще не хотел быть литератором. Его больше привлекает музыка. На его пальцах постоянные мозоли от вечных тренировок. Гитара ему нравится больше блокнота и ручки, выданных ему родителями на случай, если в нём проснётся «истинное начало», так они называли его гены.       Однако руки парня упорно тянулись лишь к гитаре и нотам. Ему нравилось играть, находить созвучные аккорды, красивые последовательности, тренироваться и составлять свои мелодии. Пусть порой он и стирал пальцы, пусть потом весь день он не мог ничего коснуться подушечками пальцев, не почувствовав боли. Всего-то. Такова цена радости и обучения.       Музыка, брат и друг. У любого нормального человека в приоритете стояли бы родители, а у него — музыка.       Но даже она не спасала от тех припадков отчаяния, что охватывали ум и сердце Савелия по ночам. Не помогала вернуть нормальный сон. В мешках под его глазами, кажется, можно сложить килограмм двадцать картошки. А волосы похожи уже не на пшеницу, которая колоситься в поле, а на слежавшуюся в амбаре солому двухгодичной давности. Любой бы назвал эти перемены отрицательными. А Валентин считал их закономерными. Если давить на палку, она сломается. Если вода будет долго падать на камень в одном месте, она его сточит. Вот и груз, возложенный на хрупкие детские плечи, сломал Севу. Сломал его душу, разум, мировоззрение. Сломал всё, что можно. И сделали это «родители» мальчика, по факту не являвшиеся ему биологическими родственниками, но оплатившие его «рождение», если это так можно назвать. Ведь по факту детей просто отдают из лаборатории в родильные дома, когда наступает ровно девять месяцев с момента слияния клеток. А там за детьми ухаживают ещё некоторое время, лишний раз удостоверяясь, что процесс зачатия и развития плода прошёл без проблем.       А таких, как Савелий и Валентин попросту клонируют. Они даже не полноценные люди, а клоны. Об этом факте им напоминает каждый, кому не плевать на их чувства. Но если Вэл привык и не обращал на это внимания из-за того, что его опекуны были с ним очень добры и лояльны, то Савелий очень болезненно воспринимал любое упоминание о своём происхождении.       Но спустя время тоже перестал на них реагировать. Просто потому, что уже не мог толком злиться. Да, он чувствовал ту жгучую боль внутри, чувствовал, как в груди расцветает желание заткнуть собеседника ударом в лицо. Желательно таким ударом, чтобы сразу проломить череп. Да, ему хотелось убить. Много раз. Не только других людей, но и своих родственников. Но Валик каким-то чудом всегда оказывался рядом и помогал ему. Брал за руку, слегка поглаживал костяшки пальцев блондина и улыбался краем рта. И Савелия всякий раз отпускало. Его руки безвольно разжимались, оказываясь в приятных объятиях чужой, но такой родной ладони.       Но на сей раз Валик не стал останавливать друга, не взял его руку. А просто молча смотрел в небо. И его взгляд становился всё тусклее с каждой секундой.       Он тоже разочаровался в жизни. Пусть и по своей причине, отличной от того, что сломало его друга. Нет, он не скажет Севе правды. Как и тот не скажет Вэлу той же правды. Они не хотят загружать друг друга своими проблемами. Один боится ещё больше ранить второго, второй не хочет грузить первого. Это замкнутый круг. И они оба застряли в этом порочном круге лжи, из которого нет выхода. — Я прыгну, — и это не ложь, Валик знал. — Знаю. — Будешь останавливать?       Днём раньше Вэл бы утвердительно кивнул, взял руку лучшего и горячо любимого им Савелия, а если бы это не помогло, обнял бы, зарылся носом в жёсткие, давно немытые волосы. И уж тогда Сева точно отказался бы от своих идей. Ведь в этих касаниях заложено больше, чем в любых словах, которые можно сказать.       Но теперь всё иначе. Теперь Вэл и сам не знает, зачем ему жить. Всё потеряло смысл. Он узнал ужасную правду. И понёс наказание. Вся его семья понесла наказание за одну невинную шалость, которая вылилась в самое настоящее преступление, пусть эта статья и не указана ни в одном кодексе, ни в одном правовом акте. Пусть она негласна. Но она важнее всех законов. И её нарушение карается. Но не судом и тюрьмой. А теми, о ком нельзя говорить, теми, о чьём существовании до сих пор ходят споры. Теми, о ком глупые подростки сочиняют страшилки, которые рассказывают друг другу под покровом ночи.       И теперь Вэл был не в состоянии остановить Савелия от радикального шага. А что нужно делать, если не можешь кого-то остановить? — Нет, — после этого слова последовала долгая пауза, словно Вэл и сам не верил, что когда-либо скажет такое, — я прыгну с тобой.       Верно, нужно присоединиться к нему.