Седьмой — девятый дни терапии: внезапный стояк, лечебная настойка и откровения в баре

Шел седьмой день. Вторник. В ночь с понедельника на вторник, пока Грейнджер с воодушевлением подготавливала униформу к тренировкам, в ее гениальной голове созрел не менее гениальный план по кощунственному убийству сразу нескольких — гипотетических, выражения ради — зайцев. Малфой даже не удивился, когда в обед она заявилась к нему в кабинет, как по часам, с подозрительной, заговорщической гримасой. Их в аврорате напаивают с утра пораньше или Грейнджер всегда на таком драйве, если не успеет перемолоть чужие кости в омлет с беконом прямо к завтраку? — Я надеюсь, вчера ты успел от меня отдохнуть, потому что сегодня мне в голову пришла отличная мысль! Он не успел. У него передоз Грейнджер, но, почему-то, воспринимается это злоупотребление вполне себе уместно. И в этом проблема. Это, мать его, действительно проблема, решить которую можно одним способом: — «Отличная мысль» из твоих уст уже звучит пугающее, — кривится он и машинально выводит пером череду своих подписей на документах, удосуживаясь-таки оценить фигуру Грейнджер смирительным взглядом. — Найди кого-нибудь другого для реализации своих фантазий. Я занят. — Ты всегда занят, — отмахивается от него Гермиона, заглядывая через всю кипу книг и пергаментов на причины его отказа. Драко раздражает то, как своевольно она облокачивается обеими руками на его стол. Раздражает то, как беспричинно она нарушает границы его пространства и мыслей. Как на ней сидит, словно влитая, строго по привлекательному силуэту, бархатная блуза (спасибо Мерлин, что не футболка на голое тело). Как кощунственно смело пытается заглянуть ему в глаза, игнорируя брызжущую на милю нервозность, исходящую от него по привычке от первой трели лифта в Атриуме до звона брякающих ключей в закрытой двери собственной квартиры. Хочется сказать Грейнджер, чтобы она прекратила ни во что не ставить выстраиваемые вновь и вновь Малфоем стены, но вместо этого он коротко язвит: — Ты тоже должна быть занята. — Время обеда, — замечает как ни в чем не бывало, и стрелки настенных часов подтверждают доводы Гермионы. — Я не голоден. Драко приходится откинуться на спинку кресла, чтобы держать с неугомонной ведьмой зрительный контакт, пытаясь распознать ее реплики заранее и наверняка. Чтобы можно было откреститься от каждой. — Время кофе, — она пожимает плечами. Так просто. Без всякого скрытого замысла. На чистом энтузиазме и с еле заметной упрашивающей улыбкой поджатых губ. Когда она так делает, у глаз образуются маленькие морщинки. Грейнджер и правда много улыбается, раз они такие податливые. Драко заметил это еще три дня назад. — И время малиновых булочек. Может, и правда больше никто не разделяет любовь ведьмы к кисло-сладкой выпечке? Никогда он не замечал за ней такого рвения уговорить его на что-либо под предлогом десерта на обед. Что бы с ним стало, обмолвись он случайно, что им нравится одинаковая музыка? Грейнджер встречала бы его с граммофоном у лифта, чтобы обсудить плейлист дня? Позорище. Драко бы вовек от нее не отделался. Надо держать язык за зубами: мало ли, какой изощренный вид пыток она изобретет, желая добиться его внимания. Или расположения. Или чего она вообще добивается так внезапно, начиная с прошлой недели. — Как я вижу, твои руки пусты, — деликатно парирует Малфой, упираясь в нее многозначительным недовольным взглядом. — Что ты можешь мне предложить? Зачем — зачем, драккл его подери! — он задал этот вопрос? Ведь можно было прервать обмен колкостями и спровадить ее в чертоги аврорского ада до того, как глаза Гермионы загорелись уже знакомым ему пламенем, обещая самый запоминающийся в жизни Драко перерыв: — Есть то, от чего ты не сможешь отказаться. Ему и так уже сложно отказывать Грейнджер, когда она наполняет серые, однообразные, полные рутины и беспросветной тоски министерские будни этим своим зачарованным энтузиазмом. Драко не должно быть в Министерстве ни весело, ни интересно. Ему должно быть «обычно». Слегка даже «неприятно». Искать единомышленников и, тем более, друзей не было приоритетом Малфоя. Ему оставалось продвинуться по карьерной лестницы еще совсем чуть-чуть, чтобы на правах успешного посольского советника взяться за консультирование и осесть в любой точке света. Британия не наводила на него тошноту, но его ежедневно все эти годы пробивало на потуги выблевать собственный ужин под соусом дорогого вина, лишь бы вместе с ними ушли непрошенные мысли. Как жить в мире лицемеров, где ты выбран изгоем. Как строить семью, где спутница только из-за размера твоего капитала не отправляет заметки в желтую прессу о домашних привычках бывшего пожирателя. Как растить детей в атмосфере безопасности, уюта и любви, зная, с какой ожесточенностью в них будут указывать пальцами на улице. Драко со всем этим справился бы. Он мастер спорта по выживанию и борьбе, но, всевышний, как же его отвращала мысль бороться с обстоятельствами до глубокой старости, так и не узнав ни вкуса, ни запаха, ни звука настоящей свободы. Он забыл, что такое свобода, много лет назад — саму память о ней будто стерло обливиэйтом, и даже понять сложно, как она, сука, проявляет себя в мире, где каждый мнит себя свободным, а Малфою этот секрет не посвящает даже за деньги. Мужчина прикрывает глаза. Медленно потирает переносицу и громко вздыхает, мысленно считая до семи. И после — снова до семи. И еще раз. Доходит до двадцати одного, а открыв глаза, натыкается на все ту же простодушно ожидающую его ответа Грейнджер. Не мираж. Не его паранойя. Гермиона — внезапно свалившийся на его голову триггер, который отрицает все, что Драко выстраивал годами. Она отрицает даже возможность Малфоя уйти из Министерства незаметно, словно и не был он здесь вовсе, месяцев через тридцать, и забыть о том, как начинался его исправительный срок и по каким таким заслугам тот перерос в приличную должность. Он просто вовремя не смог остановиться, увидев свою значимость хотя бы в пределах пятого этажа и залов собраний Министерства. Но этого недостаточно. — И от чего я, по-твоему, не смогу отказаться? — тянет каждое слово патокой. Ведет бровями, придвигаясь вперед к собеседнице, будто действительно заинтересованный. А ведь он заинтересован в ее интригующих речах больше, чем в подписании отчетов всего международного отдела. Гори они синим пламенем. И Грейнджер с ними гори. Проблема только в том, что Гермиона и правда горит — не физически, а внутренне. И этот огонь тянет-тянет-тянет его к себе согреться тоже, как в нем греется чета Поттеров и другие ее многочисленные друзья и знакомые. В этом огне есть воля, а не выверенные шаблоны самоподчинения, по которым он живет две тысячи дней. Ему тоже хочется, но нельзя. Это неправильно. Но почему все неправильное в его жизни Гермиона может перевернуть с ног на голову, придавая этому истинность? — Лицезрение. Своей. Победы, — Грейнджер произносит каждое слово с придыханием, почти шепотом и чуть сгибает локти, чтобы придвинуться к Драко ближе, создавая атмосферу таинства, секрета, общего на двоих. Но в зрачках ее, мутнеющих от эйфории высказанного, отражается полное малфоевское равнодушие. — Это твой список желаний. Не мой. — Ты тоже не любишь проигрывать, — утверждает она и, словно обидевшись и потеряв живой интерес к собеседнику, на пятках поворачивает спиной, медленно вышагивая в сторону книжной полки. За общее количество посещений кабинета Малфоя она должна была выучить названия корешков на ура, но сейчас всматривается в юридические талмуды с увлеченностью первого раза. — И когда я проигрывал на твоей памяти? — от него сквозит такой самоуверенностью, что Гермионе хочется не то вспылить, не то рассмеяться. Да она может составить целый список его промахов, руководствуясь только наблюдениями последних шести дней. Но называет ведьма только один — самый важный пункт: — Неделю назад, когда Кордон отшил Блейза на глазах у всей пекарни. — Кордон отшил нас всех, — подмечает Малфой безразлично. Чертов Кордон, чтоб его. — Не соглашусь, — осторожно достав приметившийся фолиант, Грейнджер качает головой. — Его отшили мы. — Что ты от меня хочешь? — Драко сдается. Белого флага только не хватает. Однако он сдался в вербальной баталии, а не в перспективе отправиться к Кордону снова после того, как они в прошлый раз чуть не проделали стокилограммовой люстрой дыру по центру заведения. Не они. Грейнджер. В тот момент она орудовала сама, Малфой лишь тащил ее к выходу, поражаясь, откуда в теле девушки столько неугомонной силы. — Пошли в пекарню. Не спрашивает. Утверждает, снова уставившись на Драко своими оленьими доверчивыми глазами. — Вместе? Глупый вопрос. Драко пристыдит себя, когда она уйдет восвояси. — А в чем проблема? Мы и так эффект… Эффективно провели выходные. Гермиона почти сказала «эффектно», но вовремя исправилась. Выходные в отличие от вторника ей пришлись по вкусу: там в основном буйствовал Малфой, а не она. Этот факт бальзамом ложится на душу. Если ей и придется пойти к колдопсихологу, она попросит медика выписать второе направление и для Драко. Будут двое в лодке, не считая психоза. Обхохочешься. Но нарастающему подобию злорадства Гермионы не суждено сбыться. Ее снова обрывает Драко: — Вынужденно. Мне нужен от тебя перерыв. — Всего двадцать минут. Гермиона больше не хнычет, не упрашивает, как раньше, а ровным тоном выставляет временные рамки, на которые Драко постепенно, как наученный песик, начинает клевать. Выбор без выбора. Его игра по ее правилам. — Туда и обратно. Только представь лицо Кордона, когда он продаст тебе выпечку. Да что угодно! Перспектива так радует Грейнджер, что и лицо ее сияет ярче, будто звездами ошпаренное. Сверхновой, Мерлин, не меньше. — Почему это так важно? — вопрос закономерный, но неуместный в желании Малфоя поскорее закончить разговор. С ней он разучился задавать вопросы, оберегающие сформулированные им же правила. Грейнджер ломает в нем все, и он подсознательно хочет, чтобы она дошла до конца и сломала его устои до фундамента, вырвав сраное основание клешней бульдозера. — Когда он обслужит тебя, это будет значить, что система по налаживанию истинных ценностей в обществе работает. — Так я в этом случае подопытная крыса? Приманка для твоего эксперимента? — Выбрось эти дурные мысли из своей светлой головы, Малфой. Ты оказался основоположником благого дела и должен посмотреть на результаты своих трудов. — Я не прилагал усилий, веришь? Гермиона захлопывает книгу с большей нервозностью, чем хотела бы: — Зато прилагаешь сейчас усилие быть напыщенным идиотом-одиночкой, который не доверяет людям, желающим ему всего наилучшего. Желает ли она ему всего наилучшего искренне? Скорее всего, как и любому нормальному человеку. Они не было друзьями, но разрешили все свои недомолвки еще на последнем курсе после войны. Больше им не приходилось касаться темы своих прошлых взаимоотношений, когда, не понимая его поведения и мотивов, Гермиона мечтала оторвать Малфою руки и ноги. Они обнулились. Вновь стали незнакомцами. Призраками. Сейчас же он был ее коллегой. Прямолинейным, грубым, но безобидным. Более того, Драко был увлекательным собеседником, равным ей по духу и уму, компетентным сотрудником, сильной личностью и человеком, которому она доверяла важные решения. Не во всем они были согласны друг с другом, но Гермиона не могла вспомнить ни одного случая, когда суждения Малфой казались ей откровенным вздором. Однако, создавая впечатление взрослого реализованного человека, успешного в своих рабочих начинаниях и оказывающего немыслимую помощь магическому миру Британии, Малфой был даже более нелюдим и холоден, чем в школе. Гермиона не задумывалась об этом до ее проигрыша Джинни. Но с началом своего испытания под громогласным названием «двадцать минут с Малфоем», нашла много несостыковок. Почему даже в собственном отделе Малфой держится особнячком? Почему корчит удивленную безрадостную мину, когда его пытаются затянуть в дружественный диалог? Почему отказывался от социальной жизни, игнорируя даже светские Министерские мероприятия, на которых мог бы найти массу преимуществ для развития карьеры и личной жизни? Он будто бы отрицал, что мир, в котором они все живут, действительно может дать ему что-то ценное. Будто бы все вокруг желают ему только зла, и жертве, заключенной в его взрослом теле, не приходится выбирать иную форму, кроме агрессора или равнодушного ублюдка. Его не было жалко. Досадно было от того, что магическое сообщество действительно провоцировало Малфоя на такое поведение — это Гермиону нехорошо впечатлило. Значит, работа по уравниванию прав и достоинств человека все еще приносит скверные плоды. А это приводило Грейнджер в чистую ярость. — И даже это амплуа напыщенного идиота-одиночки мне не в тягость, — скучающе отвечает он, снова обращаясь к документам. Грейнджер уже чувствует — ничего она от Малфоя сегодня не добьется. А часики тикают. Еще десять. Впервые за несколько дней она обязана следить за таймером двадцати минут и с трудом выдерживать недовольство Драко. Почему все не может пройти гладко? Хотя бы ближайшие две недели. Гермионе стоит помолиться Мерлину тщательнее: не за успех по-настоящему опасных заданий по долгу аврорской службы, не за сохранность здоровья, не за чей-либо упокой души. А за сговорчивость — Салазар его проклянет — упертого слизеринца. Она будет безбожницей, исчерпав лимит своих взываний к всевышнему на столь глупые просьбы. — Чем ты так занят в обеденные перерывы? — Гермиона избирает другую тактику. К Кордону заглянет сама, так уж и быть. У кассы она сдержит лицо и проявит максимум тактичности, делая вид, что позабыла их прошлый инцидент в пекарне. Но следующие девять минут она выжмет с достатком. — Ты любопытная, — Драко отпирается, снова не отвечая на ее вопрос так, как хотелось бы. Так, как было бы лучше самой Гермионе. — Интересующаяся. Мне и правда интересно узнать тебя получше. Мы никогда так много не общались, как на этой неделе, и мое представление о тебе, как о сторонящемся любых внерабочих контактов отшельнике, дает сбой. Мне это открытие… Даже нравится. — Заметь, мы всю неделю общаемся, если так можно выразиться, на рабочие темы, поэтому твое представление о внерабочих контактах может оказаться близким к истине. — Так давай обсудим что-то вне работы. А это уже перебор. Что она хочет знать о его жизни, а главное — зачем? Причины, Грейнджер, Малфою определенно нужны причины, логика, следствия и связи, оправдывающие подобное поведение. — У тебя нет друзей? — Драко отвлекается от работы, от всей мировой важности, сконцентрированной за одним его столом, лишь бы разобраться наверняка. — Почему же? Есть, — Гермиона даже удивленно начинает загибать пальцы, готовая назвать каждого по имени: — Гарри, Джинни, Рональд, Полумна… Стандартный гриффиндорский набор. Малфой даже не слушает, ему не интересен перечень. Это не то — дальше! — У тебя торпеда в заднице? — продолжает он, поправляя очки на переносице и впиваясь в девушку холодными подозрительными глазами. — Хорошее настроение? — Поразительно отличное для вторника! — с некой игривостью отвечает она, уже потягиваясь в кресле напротив с кошачьей грацией. — Причина? — А должна быть? — Ответь честно: ты что-то принимаешь? — он не унимается. Оно и понятно. Стандартная Грейнджер — безбашенный аврор в юбке, — за все годы не искала ни одного более тесного контакта с Драко. Грейнджер перед ним ему не знакома. Слишком она легкая. Искренне простая. Беспричинно разговорчивая с ним при том, что ей, казалось бы, от Малфоя не нужно ничего — она бы уже давно выдала себя или прямолинейно заявила о своих мотивах, не пускаясь в лишние рассуждения о внерабочих факторах. — Зелье от бессонницы считается? — Сколько? — Умеренную дозу. Лишь раз в несколько недель. Если Драко устроил ей допрос с пристрастием, это тоже считается за разговор, который идеально впишется в оставшиеся семь минут на ее циферблате. — Что-то еще? Может, нюхаешь янтарную пыль? Колешь мочу единорога внутривенно? — Вздор! Ничего из перечисленного. — Тогда откуда в тебе столько отсутствующего здравомыслия? Страх наказания колдопсихологом, Малфой. Но ему она не признается. Не сейчас. Может, через две недели, когда срок подойдет к завершению, а Грейнджер перестанет засиживаться с ним в обеденные перерывы по двадцать минут. Но и тогда она будет не обязана перед ним оправдываться. Платиноволосый вот-вот вскипит. Гермиона не дала ему ни одной подсказки. Бесит. А может: никаких подсказок и не должно быть? Стоит разобраться по порядку. Впервые они так остро столкнулись во вторник, ровно неделю назад, когда Грейнджер раскрыла свои наивные глазки шире и осознала истинное лицо мистера Кордона, отказавшегося обслуживать Блейза. Тогда все и началось. Малфой выволок ее из заведения, крепко сжимая по рукам и ногам, а на следующий день девушка уже заявилась в его кабинет с малиновыми булочками и кофе, отрицая свою жалостливость и настаивая провести обеденный перерыв вместе. Шестеренки в голове Драко крутятся почти со скрежетом, вставая не на свои места одна за другой. Жалела бы его Грейнджер — это бы не продлилось долго. Не после всех его потуг избавиться от ее навязчивой компании. Тогда что это? — А разве времяпрепровождение с тобой — отсутствие здравомыслия? Драко еще раз, куда более внимательно, изучает девушку перед ним, возомнив себя магловским сканирующим аппаратом. Вот она, в метре от него — хорошенькая, разговорчивая ведьма, не играющая его словами, а заигрывающая с ним, настойчиво умоляющая провести с ней еще немного времени и так сильно заинтересованная узнать о мужчине что-то еще, будто двенадцати лет знакомства им не хватило. Салазар его раздери — так все же очевидно… — Я тебе нравлюсь? — Малфой бьет в лоб. — Хочешь пойти на свидание? Не знаешь, как пригласить? Грейнджер давится воздухом, выпучив глаза. Смотрит на него, как на болвана, но в искрометном ответе теряется. Нравится ей? Он? Немыслимо. Как Драко вообще мог подумать так о ней. Гермиона ведь просто вежлива и мила с ним, когда того требует ситуация и позволяет его поведение. Да, несколько раз она переборщила, отвесила ему несколько объективных комплиментов, «потактильничала», щипая его за руки и бока, в волосах его покопалась, но… Она и с Гарри себя так ведет. Да почти с кем угодно. Например… На примере больше как-то никого и не было, но это неважно. — Что… — нужно срочно собраться с мыслями и ответить хотя бы на последний его вопрос, не потерявшись окончательно. Нравится ее? Свидания? — Нет, я умею приглашать на свидания. И не общаюсь в перерывы с людьми, которые мне противны, поэтому в некотором смысле ты мне нравишься как личность. И мы коллеги. А ты отличный собеседник. Алеющие щеки и сбивчивый ответ выдают смущение девушки. Почему-то с вопросами Драко ее настигло неминуемое понимание: что-то она определенно делает не так, раз уж дала повод задуматься о ее чувствах к нему. Что Грейнджер вообще чувствует? Вот прямо сейчас. Она не слепая и отдает себе отчет: Малфой привлекательный на лицо. Превосходно физически сложенный. Импозантный. Умственно подкованный. У него свое, особое чувство юмора, которое ей так же иногда откликается, и при общении с ним ее даже не воротит. Ну, злится она порой. Ну, может бросить в него заклинанием. Но ведь он всегда отобьется и не побежит плакаться Кингсли, как другие. Малфой гордый — это ли не радость? — Коллега, — новый хитро поставленный вопрос Малфоя отвлекает ее от размышлений, — который открыто заявляет, что не желает вести беседы, но ты из раза в раз… Здесь. В моем кабинете. Уже неделю. Семь дней подряд. Отчего же? Гермиона поправляет волосы неловким движением, явно ощущая, как сильно горят щеки, а грудную клетку морозит и потряхивает. Первые симптомы лихорадки. Прямо сейчас Малфой ее напрягает до дрожи, и чертово незаметно подкравшееся волнение постепенно набирает обороты. Осталось четыре минуты. — Время, проведенное вместе, положительно сказывается на трудовой деятельности, — хрипло, но бойко отвечает она, по привычке задирая подбородок, и чуть ли не дергается в кресле от того, как вальяжно Малфой подходит к ней. — Девушки-коллеги никогда не заходят ко мне просто так, — возвышаясь над Грейнджер, констатирует мужчина и наклоняется ниже, преступно близко. — Им всегда от меня нужно что-то конкретное. Что я могу дать как мужчина. Холодное прикосновение ладони Малфоя к ее щеке, такое интимное и противоречащее самой природе их отношений, ударяет по сконцентрированности Гермионы. Она только и может молчаливо смотреть в глубину его широких зрачков, кровожадно изучающих ее лицо, и вдыхать отчетливый запах мятного табака со стойким сладковатым ароматом мускусных мужских духов. Действительно ли Грейнджер проснулась этим утром, или попала в лимб? Ладно. Гермиона сглатывает ком в глотке, игнорируя странные трепетания во всем теле, когда ресницы Малфоя так близко, что одна из них точно может упасть ей на щеку. Она угадает — на правую. И загадает желание по магловским канонам веры в приметы. Три минуты. Тик-так. Тик-так. Только сконцентрировавшись на звуках утекающего сквозь сантиметры между их телами времени, девушка возвращается мыслями к первоначальной идее — глупой, наиглупейшей идее! — для чего она все еще здесь. Колдопсихолог не будет ждать тебя, Гермиона. Он уже готов распахнуть объятия навстречу твоему безумию, чтобы в очередной раз доказать несостоятельность этой затеи. Соберись. Свои правила вербально-невербального боя с ней Малфой написал для демонстрации превосходства и власти. Но она не ковровая дорожка пятого этажа Министерства магии, чтобы стелиться перед его самодостаточностью. Хотя, когда Драко так соблазнительно обводит передний ряд зубов кончиком языка, притаившись в ожидании ее ответа, под кожей Грейнджер действительно пляшет электричество. Напряжение не смертельное, но определенно сводящее с ума, раз она даже на мгновение представила, как уморительно будет выглядеть его напыщенное лицо, прикоснись она к его языку своими губами. Стоп. Стоп. Стоп. — Так и я здесь не просто так, Драко… — шепчет медля, набирается храбрости и удовлетворенно замечает, как Малфой ожесточенно сжимает челюсти, услышав столь томные интонации, на которые она вообще была способна, зажатая в кресло. — Знаешь, так и хочется схватить тебя за галстук, притянуть поближе, чтобы не убежал… — вторя своим словам, она указательным пальчиком поддевает его галстук, но тянуть не отваживается. Ближе просто некуда — одно неловкое движение, и Малфой просто навалится на нее всем весом, а тогда она точно провалится сквозь землю, в самый горячий чан ледяного ада. — И вместе совершить чистое безумие… А кролику в западне положено хватать лиса под хвост? — Твои предложения? — осипший низкий голос Драко режет ее на куски, кувалдой превращает в отбивную ее сердце, бой которого уже застрял в ушах. А Драко все смотрит и не двигается — разве что дышит ей в промерзлые на нервах губы так чертовски горячо. Ей осталась одна минуту. Мерлин, одна минуту. Ну эту минуту Салазару в задницу. — О, Драко, я в своих предложениях откровенна, — едва сдерживая дрожь в ладонях, Грейнджер тыльной стороной проводит по его гладко выбритой щеке, и с молниеносной скоростью выбирается из-под тяжелого тела, на ноги. Гермиона поправляет юбку. Выравнивает дыхание и протягивает застывшему Малфою руку, коря себя за дерганность и поалевшее лицо. Этот бой она закончит красиво. — Пойдем. Надерем задницу. Кордону. Драко распрямляется. Принимает обыкновенно сдержанный вид и избавляется от нескольких невидимых пылинок на пиджаке, одергивая его по швам. Разве что протянутую ему ладонь не принимает. Хорошо. Если Грейнджер просит его пойти за сраными малиновыми булочками — значит, так оно и должно быть. И чихал Драко на то, что никогда не был фаталистом. На сегодняшний обед его судьба в ее руках. Вопрос в том, что делать с внезапным стояком. Или не таким уж и внезапным? Однако Малфой надолго запомнит, как пламенели зрачки владельца, когда подошла очередь Грейнджер. «Две малиновые булочки, мистер Кордон. Мне и моему другу». Она добилась своего. Во всех смыслах. Мировая ведьма. Шел восьмой день. Среда. Худшая ночь в этом году случилась с Грейнджер сегодня. Самая что ни на есть кошмарная. С магическим гипсом на всю левую руку она влетает в кабинет собраний на середине утреннего совещания прямиком из больничного крыла, где несколько часов глотала зелья для сращивания костей вместе с обезболивающим и давилась их отвратительным привкусом вблизи унитаза, лишь бы не выблевать внутренности на пол рядом с кушеткой. Джинни, представляющая отдел спорта, сочувствующе наблюдает за подругой, пока Гермиона, разгневанно пыхтя, присаживается на свое пустующее место, сжимая зубы от резких нервных движений. Да даже каждый глубокий вдох отдает неприятными покалываниями в прижатом к груди поврежденном предплечье. Всегда ей на эту руку достаются неудачи — какая-то она несчастливая. Бруствер на заявление Грейнджер в зале реагирует молчаливым кивком и продолжает слушать рапорт Гарри о произошедшем на задании. Министр догадывался: просьбой остаться у колдомедика для наблюдения хотя бы на день Гермиону не проймешь. Ведьма не могла пропустить дебаты о судьбе Каллена. Единственной уважительной причиной не явиться была бы только смерть — и то она бы восстала из мертвых, увлекаемая в кабинет Кингсли праведным гневом. — Правильно ли я понимаю, мистер Каллен: вместо исполнения приказа главнокомандующего аврора вы стремительно покинули позицию, чтобы вызвать подкрепление? О, Бруствер неправильно задает вопросы. Близкой к истине формулировкой было бы: «вы поджали хвост, испугавшись летевшего в вас заклинания преступника, и решили поставить под удар Грейнджер, так?» — Так точно, министр. Ситуация обязывала, — снисходительный тон Каллена застревает у нее в печенках до тошноты. Кровь под языком Грейнджер жжется ядом, а ранки от полумесяцев впившихся в собственную ладонь ногтей останутся на несколько часов до очередной порции восстанавливающего зелья. Будь Каллен штатным аврором, они бы с Гарри лично выпотрошили ему голову по полной после почти проваленной операции, но этого тупорылого хмыря отправила Шотландия, обязав лично отчитываться перед Кингсли за каждое свое достижение. Сегодня он восседает за общим столом для собраний, оправдывая свой промах. И делает это без должного уважения. Да он на коленях должен ползать, гнусный червяк. — В инструкциях шотландского аврората есть особые, неизвестные мне, нововведения? — Гермиона язвит наперекор министру, обращаясь к мерзавцу напротив с несвойственной ей обычно грубостью. — Вам ли не знать: если ситуация действительно обязывает, подкрепление вызывает руководитель спецгруппы. Остальные ведут оборону и осуществляют нападение. Недовольный вздох Каллена провоцирует Гермиону сильнее вжать пальцы в ладонь так, что напряженные мышцы плеча трясутся, пока чужая рука мягко не перехватывает ее кисть под столом. Зачем Драко ее сдерживает? Она в своем уме. Она под контролем. — Мисс Грейнджер, я оценил риски и принял здравомыслящее решение. — А здравомыслящее решение — это спасти свой зад, почуяв жареное? — вырвав здоровую руку из слабой хватки Малфоя, она ударяет ей по столу, заставляя чайные кружки дребезжать. Драко предусмотрительно переставляет свой стакан с водой подальше. — Или подставить под дробь заклинаний коллегу, которая отстаивает другую зону фронта? — Не переживайте: то, что вы вовремя не отбились, не делает вас плохим аврором, — Каллен смотрит на нее с нравоучением и заносчивостью. — Всем не везет. Малфою кажется, что недоумок перед ним — совсем безмозглый. И если минутой ранее Драко, на каком-то автомате, попытался немного успокоить буйную Грейнджер, обвив ее дрожащую тоненькую кисть своей рукой, после такого высказывания ее не остановит и штат авроров. И даже два штата. Ни Британский, ни Шотландский, Салазар их дери. Кингсли вмешивается: — Мистер Каллен, я бы попросил вас придерживаться регламента и оставить субъективные домыслы при себе. — Так разве они субъективные? Всем в комнате известно: у Грейнджер — оправданно — щелкнет тумблер контроля через… Сейчас. С грозным рыком девушка рвется вперед, начхав на преграду в виде стола. Драко успевает схватить ее за талию, когда она уже сжимает пальцы в волосах не ожидающего нападения Каллена, и… …вдруг тянет его голову вниз. Впечатывает носом в стол заседаний с такой неимоверной резкостью, что хруст хрящей перебивает скрежет дубовых ножек. Каллен стонет истошно. Глотает собственную кровь и вопит свиньей, но на этот раз Малфой оттягивает Грейнджер вовремя, приметив, что она уже готова ко второму удару. Несколько русых волос аврора клочьями рассыпаны в его чайной кружке. — Тогда считайте, что сейчас не повезло вам, — девушка надрывисто шипит в его сторону, игнорируя и волнение аудитории, и свои силки. — Только ничтожный аврор может не успеть отбиться от удара единственной моей рабочей рукой, мистер Каллен. И даже фамилия у вас дурацкая. Возомнили себя вампиром? — она выплевывает все скопившееся в ней пренебрежение и добавляет устрашающе: — Надеюсь, Британский суд выпьет из вас немало крови, потому что я уже оформила жалобу за угрозу жизни. — Мисс Грейнджер, оставьте это суду… — умоляющим взглядом Бруствер просит Малфоя вывести ее из зала. Драко не пытался отделаться от Грейнджер до призыва министра, потому что очевидно был с ней согласен. Каллен поступил ничтожно. Ведьма имела право высказать ему в морду все, что заблагорассудится. Чтобы ее слова он проглотил так же, как и сгустки своей мерзкой крови. И удар ее был обязателен. Малфой похвалит ее, когда Гермиона ворвется к нему на обеденный перерыв. Сейчас ее нужно убрать подальше. — Тебе стоит еще раз наведаться в лазарет, — чтобы никто не услышал, Драко шепчет ей на ухо, замечая, как быстро кончик бинта под гипсом левой руки алеет. Видимо, когда Гермиона совершила свой бросок в сторону Каллена, умудрилась сильно удариться еще раз. Глупая самоотверженная ведьма, как она вообще выжила на посту аврора? — Мы разберемся, Гермиона, — печально догоняют ее слова Гарри. И когда уже этот огромный кабинет закончится? Драко не успеет выйти с ней за двери, прежде чем она снова что-нибудь не выдаст. И она выдает — уже более хрипло и устало, но все так же громко и отчетливо, пусть в глотке стоят непролитые слезы боли: — Сегодня пострадала я — плевать. Но в следующий раз жертв может быть больше, и ответственность за их судьбы — на системе, которая поддерживает бюрократию больше высококвалифицированных специалистов. Как главы отделов и сам Каллен отреагировали на ее заявление, ни она, ни Малфой уже не видят. Двери за ними закрываются ровно в момент, когда она заканчивает свою импровизированную тираду. И слава Мерлину. Безвольной куклой девушка вздрагивает в кольце рук Драко не в силах выбраться из-за мучительно ноющего предплечья. Он опускает ее на ноги, но тут же подхватывает снова, иначе ведьма упадет навзничь. Драко придерживает шатающуюся и хнычущую от судорог боли Гермиону вплоть до больничного крыла, пока заботливые спины колдомедиков не закрывают ее изможденное тело. Весь путь он тактично молчал. Просто не знал, какие слова подобрать, когда обычно прыткая гриффиндорка предстала перед ним в столь скверном состоянии, еле держась на ногах от повторно перенесенного стресса. Если Каллен попадется ему в коридоре, Драко добавит к его сломанному носу пару новых увечий. Все равно из-за удара Грейнджер придется разгребать еще и вопрос международных отношений с Шотландией.

***

Сегодня Гермиона не заглянула в кабинет Малфой в обед. Даже несмотря на то, что он ждал ее с чешущим грудину желанием обсудить, насколько хрупкой оказалась носовая перегородка Каллена и как ему самому не нравилась его фамилия. Как она там? Справляется? В больничном крыле ее не было уже через два часа, а здание она не покидала, как ему было известно. Драко не уточнял, но ведь у всех стен есть уши, верно? Не было ее в министерской столовой. Запах Грейнджер — корица, перечная мята, облитая чем-то легковоспламеняемым с имбирной посыпкой, — не струился в коридоре. Он бы подумал, что Гермиона испарилась, если бы наверняка не был уверен: от злости и отчасти стыда после собрания она точно прячется в своем кабинете за грудой бумажек. Не смотрит в глаза нерадивым посетителям и — абсолютно точно — ест в одиночестве, пока чета Поттеров отдувается на встречах. Драко был прав. Он все-таки решил зайти к ней сам под конец рабочего дня, не забыв придумать веский повод. И простоял у двери секунд десять, дожидаясь ответа на мягкий, но требовательный стук. Если по ту сторону молчат, это можно принять за согласие войти? — Я принес кофе. Заглянув, он оценивает остановку. Вполовину притушенный свет скрывает большую часть кабинета Грейнджер, но кудрявая макушка на месте. Старательно делает вид, что никто к ней не ломится. — Слишком поздно для кофе, — качает головой вымученно, но уйти не просит. Значит, Драко задержится. Ей же можно врываться к нему, так почему это правило не может сработать в двустороннем порядке? — Я сказал «кофе»? — мужчина ставит перед ней стаканчик, присаживаясь на диван для посетителей рядом. Их ключевое отличие, которое он давно заметил: в его кабинете ровно одно кресло. Для одного гостя. Грейнджер же всегда готова к целой своре доходяг, раз оставила диван, на котором поместится человека четыре. Где они все сейчас? — Чай. Я принес чай. — Ты только что трансфигурировал потрясающе ароматный флэт-уайт в идеально концентрированный… Это те самые золотые головки из «Чайных лепестков»? — ее большие глаза поблескивают в полумраке кабинета. Он надеется, от интереса и гордости за то, что Малфой посетил заведение Теччера сам и был обслужен, а не слез. Женские слезы — до сих пор его слабое место. То, с чем Драко не умеет справляться, поэтому просто принимает оборонительную позицию, стараясь не навредить. Мать воспитала в нем джентльмена, а не терапевта или спасателя. К несчастью для себя. Когда Люциус умер в камере Азкабана пару лет назад, он просто сидел рядом с плачущей Нарциссой, держа ее за руку, не в силах как-то уменьшить боль женщины. Он и не предполагал, что его присутствия может быть достаточно. Его присутствия никогда не бывает достаточно. Ведь он бездействует. — Золотистые, а не золотые, — поправляет Драко девушку беззлобно. — Это снобизм. — Давай иначе: я принес два разных напитка на случай, если ты будешь занозой в заднице. От ее мимолетной улыбки градус неловкого разговора улетучивается почти мгновенно. Однако и она быстро сползает, стоит какой-то въедливой мысли ожесточить черты лица ведьмы. — Надеюсь, реальная заноза размером в столетний дуб впилась в задницу Каллена до конца его… Ярость Грейнджер до сих пор велика настолько, что воздух вокруг Малфоя электризуется, а оконные стекла начинают слабо дребезжать. — Грейнджер, тише. Выпей чаю. Подонок не стоит твоей магии. — Я очень зла. — Уверен, все отделы и, тем более, пострадавшие на задании авроры злятся на него не меньше. — У меня есть повод злиться на себя. — Какой же? Она хочет с ним поделиться. Правда, хочет. К тому же, раз уж Малфой сам оказался в ее кабинете, почему бы не воспользоваться шансом избежать наказания друзей? У Грейнджер нет времени и сил на колдопсихолога, о визите к которому она страдальчески размышляла весь день, не собираясь покидать родной кабинет до поздней ночи. — А ты не замечаешь? Я не умею себя контролировать. Это приносит проблемы. Ворох проблем, из-за которых страдают… — В кои-то веки умнейшая ведьма ошибается. Ты не не умеешь себя контролировать. Наоборот, ты контролируешь себя так часто и долго, что гнев просто… Дает течь. — Будь добр, только ты не читай мне мораль. Друзья уже плешь мне проели со своим «невыраженным гневом» и колдопсихологом. — В их словах есть корень истины, разве не так? — Маглы чаще используют фразу «зерно истины». — В твоем случае — уже целый корень. Я бы сказал, корневая система. Девушка отмахивается от его шутливого замечания, но тут же поджимает губы, удобнее устраивая больную руку на животе. Она не пискнет. Медики хорошенько накачали ее зельями, судя по бледной коже и внешней заторможенности движений, но уже завтра должно полегчать. Малфою не хочется ждать до завтра. — Грейнджер… Иди сюда, — Драко похлопывает по свободному месту рядом с ним, на что Гермиона вопросительно ведет бровями: — Покажи свою руку. — Мне нельзя ее открывать без колдомедика. — Считай, что на этот вечер я твой колдомедик. Еще с прошлой ее разборки с Теччером он притащил в свой кабинет усовершенствованную лечебную настойку от внешних повреждений и оставил в шкафчике под столом, словно знал — она ему точно пригодится. Ей она пригодится. Пока Малфой осторожно откупоривает баночку, вынутую из кармана брюк, Гермиона все же решается опасливо сесть рядом. Не похож Драко на человека, собирающегося вспороть ее рану острием ножа. Между ними тонкой нитью тянется нечто, похожее на доверие, поэтому девушка забирается на диван с ногами и неторопливо снимает крепления гипса. — Что это? — Драко ставит открытый бутылек рядом, помогая ей развязать бинты. Одной рукой Грейнджер будет возиться до утра. А ему все-таки хочется поспать в квартире. — Средство, которое вернет тебе свободу движений уже за ночь сна. Намажешь еще утром, если не хватит. — Отдашь мне все? — Из нас двоих только ты сегодня страдалица. Первые холодные капли падают на кожу, провоцируя стайку мурашей вдоль тела. Знакомое чувство. Они проходили его вчера в кабинете Малфоя, о чем оба предпочли не вспоминать. Это была общая игра. Немного гормонов. Никакого мошенничества. Тогда почему внутреннее течение буйной реки только усиливается, стоит Драко начать втирать в сшитые мышцы Гермионы новую порцию волшебной настойки? — Почему ты помогаешь мне? — шепотом спрашивает Грейнджер, прикрывая глаза от удовольствия. Саднящие раны успокаиваются сразу, позволяя ей вздохнуть с облегчением впервые за сутки, и под серебристым свечением жидкого слоя настойки уже видно, как растворяются кровавые швы, оставляя после себя только розовые разводы. Чистейшая магия. — Время, проведенное вместе, положительно сказывается на трудовой деятельности, — в тон ей отвечает Драко, продолжая наносить средство от локтя и выше, к самому плечу. Он намеренно игнорирует старый шрам «грязнокровка», будто его и нет вовсе, хотя на всякий случай проводит по нему измазанными в настойке пальцами еще раз. Уже бы подействовала, будь она способна справиться с увечьями подобного толка. Шрамы войны останутся с ними навсегда как воспоминания. И это не плохо. Помнить — лучшее, что им досталось в отличие от тех, кто уже погребен и отмолен. — Это мои слова. — У тебя нет на них патента. Добравшись до вывихнутой ранее косточки, Драко действует осторожно. Повреждение Грейнджер было магическим. Это не с метлы упасть. Такие травмы могут отдавать нечеловеческой резью и после нескольких дней лечения. Не удивительно, что сейчас Гермиона отворачивается от него, кусая щеки изнутри и хмурясь до потемнения перед глазами. Ресницы ведьмы в один момент увлажняются, но она терпит, чуть мыча от спазмов, и с силой неосознанно сжимает ткань своей расклешенной штанины. Салазар. Хорошо. Он выдержит и ее слезы. — Плачь, Грейнджер, — Драко бережно проходит настойкой вдоль плеча, зная, что касается самого нездорового участка. Ему приходится осторожно отвернуть край обрезанной рубашки еще немного и добраться до острой ключицы, чтобы лечебный раствор сработал на полную, а не точечно. Такие худые руки и тонкие косточки переломать можно на раз-два. Зачем ей этот гребаный аврорат? — Слезы облегчают боль. А еще это здоровый способ высвобождения агрессии. — Мне не станет легче. Гермиона пытается отрицать мягкие нотации Малфоя, но долго не выдерживает. Две соленые дорожки слез быстро скатываются вдоль шеи и мочат воротник. Девушке определенно неловко, поэтому она жмурится и шмыгает носом как можно тише. — А что облегчит твои мучения? Странным стечением обстоятельств Драко хочется отвлечь ее разговором. — Если Каллен неожиданно запутается в своих же ногах и разобьет нос дважды. И если его отошлют в Шотландию. Видеть его не могу. Доверять на общих заданиях — тем более. Придется работать на все десять фронтов, а я не справлюсь. Он продолжает набирать все больше настойки и втирает ее везде, пока сухого места на руке не остается. Нужно выждать еще пару минут до полного впитывания и аккуратно замотать бинтом снова. — У тебя есть Поттер и умелые новобранцы. Не обязательно делать все самой, — однако на его вразумительные слова следует неожиданная реакция: Грейнджер разрывается плачем сильнее, вжимая голову в шею настолько, что касается подбородком ключицы. — Что такое? — И новеньких у меня снова заберут. Сам того не замечая, Драко греет ее ладонь своей. Как тогда с Нарциссой. Похожее ощущение участия. Способ справиться с женскими слабостями, как он может, не меньше. Да и раствор еще впитывается. Можно позволить себе немного вольности. — Я поговорю с Кингсли. — Правда? — обычно Малфоя не пронзает чужая надежда в глазах, но на уставшем лице Грейнджер ее так много, что ему точно хочется сдержать свое обещание. — Правда. — Спасибо, Драко. Оба понимают: девушка благодарна ему за все, что сегодня им удалось пережить вместе. — Пожалуйста. Гермиона. Называть ее по имени просто. Перекатывать согласные звуки между языком и зубами приятнее, чем в обыденном «Грейнджер». Они расходятся у каминов, пожелав друг другу доброй ночи. Однако Малфой не спешит возвращаться домой. Для обеих стран на следующие сутки окажется загадкой, каким образом аврор Каллен сломал ногу в темном переулке у Министерства. И по какой причине так внезапно вернулся в Шотландию просить увольнения. Запутанная история, к которой Драко абсолютно не причастен. Шел девятый день. Четверг. Боль, на удивление, ни разу не потревожила спокойный сон Гермионы за всю ночь, но моральных сил, чтобы в целом вернуться на работу, у ведьмы не хватило. Посмотреть в глаза Кингсли и всему отделу, попросить понимания и прощения за свое непрофессиональное поведение у сраного Каллена и просто — Грейнджер нужно было прийти в норму. Отгул на день министр одобрил ей сразу же в счет больничного, который Гермиона не отсиживала после последнего задания. Да, вместо него вчера она отправилась в зал собраний, чтобы разбить нос коллеге, но этот факт Бруствер предпочел не вспоминать. Да и Джинни поймет ее. Один «прогул» в их с Малфоем календаре двадцати минут она точно простит. Все-таки больничный — уважительная причина. А за плечами уже целых восемь дней! Это ее личная победа. Их общая с Драко, если на то пошло. И все-таки уже к вечеру Гермиона не могла усидеть на месте. То переживала из-за неотсмотренной за вчера груды дел по преступной группировке из восточного Лондона; то размышляла, не понадобятся ли министру не подписанные ею свежие документы; то изматывала себя сомнениями, отобразила ли все улики с недавнего места преступления на доске для расследований, пока мысли свежи… Решение она приняла быстро: дождаться окончания рабочего дня и переместиться в Министерство через камин, когда сотрудников поубавится и никто массово не станет уточнять вопросы ее здоровья или просто-напросто крутить пальцем у виска. План был рабочий. Как швейцарские часы. Однако кто же знал, что скрывающуюся за поворотом коридора кудрявую макушку уже на самом выходе приметит руководитель пятого уровня. И будет выглядеть весьма озадаченным. В свой законный выходной Грейнджер тайно проникает в Министерство? В сумерках, дождавшись конца рабочего дня? Этой увлекательной детали Малфою оказалось достаточно, чтобы договориться с самим собой — он и сегодня вернется домой позже привычного. Благо, у него нет домашних животный, которых важно вовремя покормить. Зато у него есть Грейнджер. Через слегка приоткрытую дверь в ее кабинет теплой полоской струится мягкий свет из коридора. Такого освещения не хватило бы, чтобы найти нужные бумаги или сделать пару быстрых записей, но Грейнджер в своей обители найдет что угодно даже вслепую. Ведьмочка собирает волосы в лохматый пучок, закалывает непослушные пряди волшебной палочкой кощунственно и в то же время изящно — так, что Малфою хочется проверить лично, своей ладонью, действительно ли такая прическа держится и не выпадет ли древко при первой возможности в лондонскую канаву. Он наблюдает за ней недолго: — Если ты начала промышлять воровством, но перепутала кабинеты и попала в свой же — это похоже на зачатки психического заболевания. Уже на середине его фразы Грейнджер выхватывает волшебную палочку из копны волос, выставляя ее вперед в случае защиты, и отскакивает диким зверем к окну. Драко несказанно повезло, что она быстро узнала его саркастически тон, не успев выпустить пару заклинаний — иначе волшебная настойка понадобилась бы теперь и мужчине тоже. — Испугал, Малфой! — девушка жмет руку к области сердца, от страха сошедшего с ритма, но тут же принимает изумленный вид: — Что ты забыл на моем этаже? — Сегодня было слишком тихо. Подумал, не найду ли первым твой труп. Однако, Мерлина ради: что ты забыла в своем кабинете в больничный и почему не включаешь свет раз на то пошло дело? Ленивым движением руки Драко зажигает половину свечей в кабинете и все же прикрывает дверь, чтобы они и правда никем не были замечены. Таково ее желание. Не будет же он действовать наперекор, исподтишка, потехи ради? Те времена уже прошли. — Не хотела с кем-то пересечься. — Значит, тебе не повезло, — насмешливость Драко девушку не задевает. Наоборот, впервые за тусклый день ее кровь бурлит вдоль вен и артерий, возвращая Гермионе былую энергичность. Ей очень-очень повезло. Не придется выгораживаться больничным перед Джинни, а колдопсихолог отменяется еще на один день, рискуя так никогда и не увидеть Грейнджер в приемной. Сегодня четверг. Четверг — фантастический день. Судьба оказалась к Грейнджер благосклонной. — Как твоя рука? — Драко вальяжно облокачивается о стену рядом с дверью, не решаясь зайти в кабинет дальше. Видно, что Грейнджер не намерена провести здесь много времени. Поболтают и разойдутся возле каминов. Как вчера. Поболтают? С каких это пор ему интересны пять минут диалога и недо-дружеские прощания? Но и здесь Драко может себя оправдать: ему действительно полезно узнать, насколько усовершенствованная лечебная настойка оказалась эффективной и помогла ли Грейнджер сполна. В таком случае он запатентует ее и подпишет соглашения на использование личного рецепта с рядом фармацевтических производств. А вот процент отчислений с прибыли будет зависеть от того, как себя чувствует Гермиона. — Как видишь, замечательно. Большое тебе спасибо. Я спала мертвым сном. Сорок процентов, не меньше. Драко собой доволен. — Ты ужинал? — вдруг спрашивает она, мимоходом проверяя позиции улик на доске расследований в углу кабинета. Так бесхитростно-равнодушно, словно каждый день интересуется, ест ли он, спит ли он, выходит ли на солнце. О, Годрик. А ведь она и интересуется. Всю неделю. «Я тебе нравлюсь? Хочешь пойти на свидание?» — Я собирался домой, — отвечает мужчина, но с места не двигается. И тон его звучит иначе, нежели всегда. Драко не выражает свое непоколебимое решение уйти. Драко дает Грейнджер возможность самой решить, действительно ли домой ему так необходимо. А Гермиона привыкла хватать возможности на лету: — Да-да, шел в комнату — попал в другую. Как насчет бара? — Определись: ты хочешь поесть или надраться вечером четверга? — Я хочу все и сразу, — довольно протягивает Гермиона, добавляя к фотографиям места преступления еще несколько колдо с портретами новых подозреваемых. — Приятное с полезным. Целую тарелку салата с ростбифом и пару вишнево-шоколадных коктейлей. В твоей компании. Я много прошу? В его компании. Драко согласен. Дома все равно его ждут только лазанья и вино. С Грейнджер тот же самый набор станет в разы занимательнее. Да с ней что угодно звучит, как… — Звучит, как выполнимый план. Гермиона застывает на месте. В полутьме поворачивает ошарашенное лицо в сторону Драко и, не скрывая, показательно открывает рот от удивления: — И ты даже не попытаешься противиться, мол, «я занят» или «мне нужен от тебя перерыв»? — Я все еще могу вернуть свое согласие. — Не смей! — перед Гермионой стоит задач разобраться с работой в несколько раз быстрее, но и она кажется осуществимой, когда Драко буквально впервые в жизни согласился на ее предложение без демонстративного чванства. — Минуту — и я вся твоя. Мерлин, зря Грейнджер так выражается. И, как жаль, что она сама не понимает, сколько смысла Драко может вложить в ее мимоходом брошенные фразочки. «Я вся твоя». Салазар. Не будет она вся его. Он мог бы поклясться еще неделю назад, заручиться не пересекаться с ней больше прописанного в должностных инструкциях, но сегодня… Сегодня, кажется, провести вечер с ней — отличная перспектива. Лед в их взаимодействиях тронулся. Вот только, куда и далеко ли его хватит, пока очередные заморозки не раскидают волшебников по разным полюсам? Драко решает жить этим моментом. Остальное определит случай. Он не будет вмешиваться в течение событий. Только не сейчас.

***

— И после я уже не выдержала… — напрасно Малфой поднял вопрос, как часто Грейнджер буйствует вне их совместных встреч. Оказалось, в ее жизни куда больше историй, чем он мог представить, и каждую из них приходилось сопровождать несколькими глотками горячительного: чтобы не рассмеяться ей в лицо с нелепости поводов, из-за которых Гермиона могла вспылить. — В последнее время я менее управляемая, и этот так раздражает! Замкнутый круг. — Тебе правда не на ком вымещать злость вне работы? Ты могла бы использовать своего рыжего. Хоть на что-то он должен быть годен. — Не называй Рона «мой рыжий». Мы толком даже не встречались, а подавляющая часть Министерства обвенчала нас за глаза, будто все лучшие друзья обязаны идти под венец. Тем более, он в Румынии. Драко фыркает, пряча улыбку в стакане. Он предложил Грейнджер «вымещать злость на рыжем» ради шутки и предполагал, что она назовет его идею оскорбительной и несправедливой по отношению к Уизелу, но… Ведьма превзошла себя, обратив внимание только на неверно указанный Малфоем их статус. Гермиона та еще чертовка. — Тебя действительно только это смутило в моем вопросе? — широкая улыбка смягчает лицо Драко. — Может, у тебя жар? Или ты с Хогвартса систематически лупишь своих бедных друзей? — Когда я ударила тебя на третьем курсе, мы не были друзьями. — Мы и сейчас не друзья. Быстрый ответ Драко словно наводит на девушку какие-то мысли. Она осушает второй коктейль до дна, неторопливо промакивая губы салфеткой. Огоньки свечек на их столике мерцают звездами в ее полных сожаления глазах: — К слову, прости меня за тот удар. Кажется, я ни разу серьезно не воспринимала его как что-то унизительное для тебя, пока не получила взыскание от Каллена за насилие на рабочем месте и нарушение прав человека… — Этот отморозок успел написал взыскание на твое имя?! — Драко редко жалеет о чем-то, но сейчас ему искренне жаль, что не сломал иностранному аврору вторую ногу в переулке за Министерством. — Сосунок, оказывается, не только отлынивает от работы и не умеет признавать собственные ошибки, так еще и прячется за букву закона, когда получил по лицу вполне заслуженно. — Это не отменяет того факта, что я тоже виновата. — Грейнджер, послушай… Малфоя обуревает нездоровая тяга взять Гермиону за руку еще раз, будто только так он сможет до нее достучаться. Ему до чесотки в грудине хочется вбить в ее голову мысль, имеющую огромное значение, но их счетчик касаний уже набрал запредельную сумму очков. Мужчина одергивает себя, так и не прикоснувшись к Грейнджер, и просто кладет ладонь рядом с ее. — Твоя необузданная ярость возвращается бумерангом боли тебе. В этом твоя вина перед собой и твоя главная проблема. Но в случае с Калленом — всплеск твоих эмоций оправдан. Он заслужил. Как и я на третьем курсе. И до него. И особенно после. Удивительно, что ты не убила меня, имея столько возможностей. Поэтому тебе не за что извиняться. Это я должен просить прощения. — Спасибо за эти слова, — она отвечает с особой нежностью, такой, которую Драко не слышал, возможно, никогда. Она льется из ее уст медом, бархатной прослойкой их разговора, спасительным глотком прохладной воды, о котором мечтает путник, застрявший в пустыне. — Ты знаешь, я тебя давно простила. Еще когда ты подошел на восьмом курсе. Погодите, простила? Со стороны все выглядело не так поэтично. — О нет, ты в тот день вежливо кивнула и развернулась на пятках. Недоумение и испуг — вот, что Драко ну никак не предполагал увидеть на ее вытянутом лице сейчас. — Если мое сдержанное молчание воспринялось тобой как-то иначе… Ох, это моя… — Не смей говорить «вина». Это была лучшая реакция, которую я мог тогда заслужить. Никто и не надеялся, что после всего пережитого из-за моей семьи ты вообще сможешь разговаривать со мной, как с человеком. — Тогда я кивнула и развернулась… — Гермиона лепечет. Мнет губы и хмурится, уставившись в стену позади Малфоя. — Не потому что держала на тебя зло или обиду… Я… Не смотри на меня так… — Грейнджер? Договаривай. Все равно вытащу из тебя эту явно неловкую правду. — Когда ты встал на колени… — Опустим этот момент истории. — Нет, он важен. В общем… Я была ошеломлена и взволнована, — она и сейчас ошеломлена и взволнована, судя по тому, как нервно потирает пальцем ободок бокала. — Настолько, что на нервах начала царапать ногтем эссе по травологии, над которым корпела неделю, и в итоге весь твой монолог отрывала от него кусочки, чтобы хоть как-то занять руки. В трансе своего воспоминания Гермиона сама не замечает, как начинает выводить пальчиком узоры на раскрытой ладони Драко рядом. Со стороны может показаться, что она чертит руны — оберега или проклятия, неважно. Малфою щекотно, однако он терпит. Все это выглядит до неправильного правильно. Само их нахождение здесь, сегодня, вдвоем. — Твой момент извинения был безумно важным для нас обоих. Я просто не заметила, как безвозвратно испортила работу, а когда одумалась и увидела результат своего волнения… Мне захотелось так сильно ударить тебя самым толстым томом «Истории Хогвартса», чтобы искры из глаз полетели… Малфой смеется. Безудержно. Так, что живот сводит, а соседние столики воодушевленно улюлюкаю всеобщему настроению. — Так ты сдерживалась и натужно сглатывала не потому что ненавидела меня… — О нет, я так сильно ненавидела тебя из-за эссе по травологии, что просто убежала в совятню. — То есть это из-за твоего гневного пыхтения птицы обделали стены по периметру и никакой дикий зверь в тот вечер, на самом деле, не пробирался в школу, чтобы напугать сов?! — Бинго, Малфой. Тайна раскрыта, — девушка неловко разводит руками и потирает шею, виновато улыбаясь. — Прекрати смеяться. Серьезно, я не нанималась в шуты. Годрик, Драко и правда не может прекратить ухахатываться с этой сумасшедшей, опасной настолько же, насколько и милой, ведьмы. — Ты в итоге додумалась восстановить пергамент заклинанием? — Конечно. Но до этого мне нужно было прокричаться. Грейнджер и правда поражает Драко. Каждый день, что они проводят вместе. Уже девять. И сегодня, смеясь с ней вместе над общими темами и рассуждениями, Малфой впервые за годы почувствовал немыслимое — свободу. — Какую музыку ты предпочитаешь, Грейнджер? И фиолетово, абсолютно все равно, если завтра у лифта она встретит его с граммофоном, чтобы обсудить плейлист дня и опозорить его перед всем Министерством. Теперь это чужие проблемы.