Часть 2

      Штольман запрокинул голову, опершись на спинку кресла, смежил веки. Перед глазами была лишь пустота. Папка лежала на столе, просмотренная уже с десяток раз.              Январь 1890 года. «Затонский телеграф» — несколько заметок одна за другой. Версии исчезновения Штольмана, намеки на Анну. От обвинений в призыве злых духов, унесших следователя из города, кривились губы. Но намеки на встречу в гостинице вызывали темное глубинное желание убивать.       Разобраться бы еще, кого именно.       Неудивительно, что она уехала.              Затем Варфоломеев сообщил Анне о его гибели. Он верил в это сам — и не решился скрыть информацию. Варфоломеев не виноват — Штольман тогда и сам уже успел поверить в собственную смерть.              Март 1890 года. Петербуржская газета — крохотное объявление. Помолвка Крузина Петра Павловича и Мироновой Анны Викторовны.              Начало мая. В той же газете краткая заметка. В церкви с незнакомым названием состоялось венчание все того же Крузина Петра Павловича и Мироновой Анны Викторовны. Скорее всего, деревенская церковь рядом с имением.              Собранные сплетни, слухи, показания почтальона: в Затонске тишина и спокойствие. На место Штольмана прислали следователя из Твери, Коробейников вполне успешно трудится под его началом. Миронов ведет не менее успешную практику, Мария Тимофеевна упоминала о неожиданно удачном замужестве дочери. По всем данным, Анна с мужем уехали в свадебное путешествие по Европе, последний адрес — небольшой курортный городок Сен-Жен во Франции.              Веки сжимаются так, что сквозь них темным всполохом пробивается пламя.       Сен-Жен. Судя по всему — уютное местечко для любителей тихого уединенного отдыха.       Уютное местечко для медового месяца.       Ты можешь ей написать.       Если она еще там.       Ты можешь пожелать ей счастья.       Тебе плохо — пусть другим станет еще хуже. Ты уезжаешь в дикие неведомые земли, и всё равно не смог бы взять её с собой.              О чем ты просил, умирая? О том, чтобы она — жила. Что же ты не благодаришь — тебя же услышали.              Он очнулся тогда — успел заметить глухой забор вокруг особняка и лес вокруг. Увидел напротив себя давно известного ему куратора Увакова — и оцепенел. Чем бы ему ни грозило официальное обвинение, хоть тюрьмой, хоть каторгой — обращались бы с ним как с дворянином. Что его ждет здесь, он мог представить слишком хорошо.              По лицу его палача скользнула усмешка. Тот заметил всё — и его отчаяние, и страх.       Это хорошо, очень хорошо. Они переоценят себя, они перестараются. И у него останется его последний шанс — умереть вовремя.              То ли сон, то ли бред. Отголоски былого.       Это уже было с ним, раньше. Сегодня увиделось вновь.       Он спешит. Куда? Его Анна. Она рядом.       Он всё же пришел к ней — пусть хоть так. Хоть бесплотным духом.       Анна видит его — и отшатывается. Она шепчет: «Нет, нет…», а он опускается вдруг на колени.              — Прости меня, я не сумел. Я не пришел, прости… Анна, Анечка моя…       Она делает шаг к нему, тянет руку — и не может дотянуться:       — Дай мне руку, пожалуйста…       Он качает головой:       — Пообещай мне, пообещай жить. Пообещай — или я умру вновь.       Она всё тянет руку.       — Пообещай…              Слышит в ответ: «Я клянусь», и всё же на миг касается руки. Напрасно. Исчезает комната, Анна. Вновь появляется подземелье: каменные стены, где-то вверху окно. Ни кровати, ни топчана, ни даже соломы — лишь голый каменный пол в темных потеках. Скорчившееся неподвижное тело, рваная, взявшаяся толстой запекшейся коркой одежда. И её крик.              Что-то снилось, что-то из прошлого. Не вспомнить — очередной кошмар. Сколько их было.       Всё позади.       Он жив.       У него впереди дорога — это хорошо.       Анна жива — это тоже хорошо.              Как бы он не бравировал, выздоровление шло слишком медленно. Он ничего не смог бы дать ей — даже самого себя.       То, что Анна сможет жить без него — это еще лучше.       Закрыть глаза, повторить тысячу раз — и поверить.